В отражении будущего

Цзян Чэн звал всех не потому, что наконец решил дать им спокойно обсудить следующий ход.       Конечно нет.       Пристань Лотоса, как успела заметить Уинин, вообще не была местом, где события ждали, пока люди восстановят дыхание, соберут мысли, спрячут румянец и вернут на лица приличествующую выражению времени серьёзность.       Особенно если где-то на свободе был Сюэ Ян.       Когда они вернулись к малому залу, Вэй Усянь уже стоял.       Это было первое, что увидела Уинин.       Не костяную пластину на столе.       Не раздражённое лицо Вэнь Цин.       Не то, как Лань Ванцзи стоял рядом с Вэй Усянем слишком близко, чтобы это можно было назвать просто наблюдением.       Именно то, что Вэй Усянь стоял.       После отвара, после утреннего боя, после всех обещаний лечь, посидеть, “посидеть лёжа” и не делать ничего героического хотя бы до следующего приёма пищи.       Он стоял у стола, одной рукой опираясь о край, второй осторожно переворачивая костяную пластину деревянной палочкой. Волосы всё ещё были собраны кое-как, лицо бледное, но глаза — ясные и неприятно живые для человека, которого несколько минут назад почти силой отправляли отдыхать.       Вэнь Цин смотрела на него так, будто мысленно выбирала место для удара.       Лань Ванцзи не выбирал.       Он просто был рядом.       Что, как уже успели понять все, было опаснее любого удара.       — Вэй Усянь, — сказала Вэнь Цин ровным голосом. — Напомни мне, что я сказала.       — Отдыхать, — ответил он послушно.       — И что ты делаешь?       — Уточняю причину, по которой потом буду отдыхать качественнее.       Цзинъи тихо восхитился:       — Это почти убедительно.       Цзинь Лин, ещё не успевший окончательно вернуть себе нормальное лицо после того, как застал Лань Хэ и Уинин у дерева, буркнул:       — Это вообще не убедительно.       — Но смело, — не сдавался Цзинъи.       — Самоубийственно.       — Между ними тонкая грань.       Лань Хэ сказал:       — Обычно не настолько тонкая.       Цзинъи сразу посмотрел на него.       Оценил уши.       Улыбнулся.       Лань Хэ, не глядя, произнёс:       — Нет.       — Я ничего не сказал!       — И правильно.       Цзян Чэн, стоявший у окна, резко повернулся:       — Вы можете хоть минуту не быть невозможными?       Вэй Усянь поднял палец.       — Технически я могу.       — Не ты.       — Обидно.       Яньли, которая сидела рядом с А-Юанем и не позволяла ему подбираться к столу с костяной пластиной, мягко сказала:       — А-Сянь.       Вэй Усянь тут же опустил палец.       Цзян Чэн посмотрел на неё.       Потом на него.       — Несправедливо.       — Тебе нужно просто найти тон, — сказал Вэй Усянь.       — Я сейчас найду тебе гроб.       А-Юань, до этого очень серьёзно державший деревянную игрушку на коленях, поднял голову.       — Сердитый братец опять сердится.       В комнате стало на мгновение гораздо тише.       Потом Вэй Усянь согнулся над столом, будто снова начал изучать пластину, но плечи его подозрительно дрогнули.       Лань Ванцзи молча подвинул к нему чашку воды.       Яньли отвернулась, прикрывая улыбку ладонью.       Цзян Чэн смотрел в потолок так, будто просил Небеса дать ему терпения, но Небеса, возможно, решили, что это слишком смешно.       — Я не сердитый братец, — сказал он наконец.       А-Юань подумал.       Очень честно.       — Иногда.       — Вот, — прошептал Цзинъи. — Компромисс.       Цзинь Лин толкнул его локтем.       Но даже он выглядел так, будто сдерживает улыбку.       И, может быть, именно поэтому Уинин вдруг ощутила эту странную, почти болезненную семейность так остро, что она на миг заслонила даже костяную пластину на столе. Не потому, что они стали спокойными. Не потому, что опасность ушла. А потому, что посреди тёмной ци, предательства, чужих схем и человека, который смеялся над болью, они всё равно умудрялись спорить, одёргивать, кормить, удерживать, сердиться, смеяться и называть друг друга глупыми детскими именами.       Семья, наверное, и была этим.       Не отсутствием ужаса.       А тем, что ужасу не отдавали весь дом.       Вэй Усянь наконец выпрямился.       И улыбка с его лица исчезла.       Не резко.       Просто будто ушла туда же, куда уходят фонари перед рассветом: свет ещё помнят, но больше им ничего не освещают.       — Он зовёт меня, — сказал он.       Лань Ванцзи сразу посмотрел на пластину.       — Сейчас?       — Не напрямую. Но да.       Цзян Чэн нахмурился.       — Объясни.       Вэй Усянь коснулся палочкой края костяной пластины.       — Видите эти насечки? Они не только для удержания тёмной ци. Это почти метка. Не имя, но привычка. Он оставляет одинаковую форму там, где хочет, чтобы техника отозвалась. В старом проходе пластина была не просто уликой. Она была наживкой.       — Для кого? — спросил Цзинь Цзысюань.       Вэй Усянь улыбнулся.       Плохо.       — Для того, кто вчера заставил его игрушку укусить руку хозяина.       Цзинъи тихо сказал:       — То есть для вас.       — Умный мальчик.       Цзинъи на мгновение просиял.       Потом вспомнил ситуацию и снова стал бледным.       Лань Сичэнь посмотрел на Вэй Усяня внимательно.       — Он хочет вывести вас из Пристани Лотоса?       — Возможно. Или хочет, чтобы я подумал именно так.       Вэнь Цин холодно сказала:       — Ты никуда не выйдешь.       — Я ещё ничего не сказал.       — Ты подумал.       Вэй Усянь перевёл взгляд на Лань Ванцзи.       Лань Ванцзи сказал:       — Опасно.       — Лань Чжань.       — Но если он зовёт, он может прийти ближе.       Вэнь Цин резко посмотрела уже на Лань Ванцзи.       — Не помогай ему.       Лань Ванцзи молчал.       Это было почти признанием.       Вэй Усянь тихо рассмеялся.       — Госпожа Вэнь, в его защиту: он помогает не мне. Он помогает делу.       — Ты сейчас не дело. Ты пациент.       — Я многофункционален.       — Ты утомителен.       — Тоже правда.       Цзян Чэн хлопнул ладонью по столу.       — Хватит. Что он хочет?       Вэй Усянь посмотрел на пластину.       Долго.       И когда заговорил, голос его стал ниже.       Тише.       Опаснее.       — Он не хочет просто сбежать. Если бы хотел, ушёл бы дальше. Он слишком задет. Не болью даже — тем, что его поняли. Таких людей больше всего раздражает не поражение, а отсутствие восхищения.       Уинин почувствовала, как Лань Хэ рядом едва заметно напрягся.       Вэй Усянь продолжил:       — Он хочет доказать, что я похож на него. Что мы оба смотрим на тёмный путь одинаково. Что если дать мне достаточно боли, достаточно угрозы, достаточно людей, которых нужно спасать, я тоже стану играть.       Лань Ванцзи сказал:       — Нет.       Одно слово.       Такое твёрдое, что будто стало стеной.       Вэй Усянь повернулся к нему.       И на мгновение лицо его смягчилось так, будто вся темнота в комнате отступила на один шаг.       — Я знаю, Лань Чжань.       А-Юань, который слушал с напряжённым лицом и, вероятно, понимал не всё, но чувствовал достаточно, вдруг сполз с места и подошёл к Вэй Усяню.       Яньли протянула руку, но не успела остановить.       Мальчик встал рядом с ним и серьёзно сунул ему в руку свою деревянную игрушку.       — Возьми.       Вэй Усянь замер.       — А-Юань?       — Она охраняет.       Цзян Чэн закрыл глаза.       Яньли смотрела на ребёнка с такой нежностью, что даже Вэнь Цин чуть отвернулась.       Вэй Усянь присел перед А-Юанем, держа игрушку так осторожно, будто это был не кусок дерева, а настоящий защитный артефакт.       — Ты уверен? А как же завтрак?       А-Юань подумал.       — Завтрак уже проиграл.       Вэй Усянь тихо вдохнул, и улыбка у него получилась слишком мягкая для человека, который только что говорил о тёмном пути.       — Тогда я верну её после победы.       А-Юань кивнул.       — И сам вернись.       Вэй Усянь перестал улыбаться.       Совсем чуть-чуть.       — Обещаю.       Лань Ванцзи посмотрел на него.       Не упрекающе.       Но так, будто это обещание теперь стало законом.       Вэй Усянь поднялся.       Деревянная игрушка осталась у него в руке.       И почему-то от этого он выглядел страшнее, чем с любым оружием.       Потому что Сюэ Ян хотел вызвать чудовище.       А к нему шёл человек, которого ребёнок попросил вернуться. ---       Они не стали ждать ночи.       Это было бы слишком удобно для Сюэ Яна.       Цзян Чэн собрал отряд быстро: свои люди перекрывали внутренние мостки и старые лодочные выходы, Цзинь Цзысюань отправил доверенных учеников проверить внешний двор и проследить, чтобы ни один посыльный не вышел без двойной проверки. Не Минцзюэ остался у Мэн Яо — не один, с Лань Сичэнем и Хуайсаном. И это тоже было важно.       Мэн Яо больше не был центром.       Но оставлять его в тишине было бы ошибкой.       — Если Сюэ Ян двинется, Мэн Яо может попробовать воспользоваться шумом, — сказал Хуайсан.       Не Минцзюэ посмотрел на закрытую дверь.       — Не воспользуется.       Это прозвучало так, что даже дверь, наверное, решила не пробовать.       Лань Сичэнь мягко добавил:       — И всё же мы проверим дважды.       Не Минцзюэ коротко кивнул.       Вот так их и оставили — праведный гнев, мягкое милосердие и будущая тень терпеливой мести у одной запертой двери.       А Вэй Усянь пошёл к воде.       С ним — Лань Ванцзи, Цзян Чэн, Вэнь Цин, Уинин, Лань Хэ, Цзинъи, Цзинь Лин и Чжэнь.       Яньли осталась с А-Юанем и ранеными.       А-Юань не плакал.       Только стоял у порога, сжав губы, и смотрел, как Вэй Усянь уходит с его деревянной игрушкой в руке.       Уинин оглянулась один раз.       И увидела, как Яньли положила ладони мальчику на плечи, а тот всё равно вытягивает шею, стараясь увидеть Вэй Усяня до последнего поворота.       Почти болезненная семейность.       То, что делает людей сильнее.       И уязвимее.       И именно поэтому Сюэ Ян, подумала она, не понимает ничего.       Он умеет резать боль.       Но не знает, что с ней делать, когда боль становится любовью.       Старые лодочные мостки пахли водой, мокрым деревом и тонкой горечью костяной пыли. Тёмная ци не стояла стеной, как утром. Она была разбросана редкими пятнами: здесь — у камня, там — на краю доски, ещё дальше — на влажной верёвке, которой обычно привязывали лодки.       След.       Слишком явный.       Слишком наглый.       — Он правда думает, что мы пойдём по этому? — спросил Цзинь Лин.       Вэй Усянь улыбнулся.       — Он думает, что я не смогу не пойти.       — А вы?       — А я не пойду туда, куда он показывает.       Цзинъи оживился.       — Нарушаем правила?       Лань Хэ тихо сказал:       — Цзинъи.       — Я просто уточняю философию.       — Молча уточняй.       Вэй Усянь рассмеялся.       — Нет, пусть говорит. Иногда хаос полезен.       Цзян Чэн резко бросил:       — Не поощряй его.       — Я педагог.       — Ты катастрофа с учениками.       — Хорошая катастрофа.       Цзинъи очень тихо сказал:       — Лучшая.       Цзян Чэн услышал.       Конечно.       Но не ответил.       Возможно, потому что сам не был полностью не согласен.       Вэй Усянь опустился на корточки у одного из пятен тёмной ци. Деревянную игрушку А-Юаня он не убрал в рукав, а осторожно положил рядом на сухое место, как маленького стража.       — Вот здесь он врёт, — сказал он.       Цзян Чэн нахмурился.       — След врёт?       — След всегда врёт, если его оставили специально. Настоящие следы ленивее. Они цепляются за то, что случилось случайно. А этот слишком аккуратный.       Лань Ванцзи посмотрел на воду.       — Значит, настоящий ход не по воде.       — Мгм.       Вэй Усянь поднял голову.       — Он хочет, чтобы мы смотрели на лодки. Потому что сам вчера ушёл на лодке. Очень театрально, очень весело, все запомнили воду. Значит, сейчас он не на воде.       Уинин посмотрела на старые складские крыши.       — Сверху.       Вэй Усянь улыбнулся.       — Госпожа Чжоу.       — Не называйте меня так этим тоном.       — Каким?       — “Я сейчас похвалю вас так, что станет подозрительно”.       Вэй Усянь приложил руку к груди.       — Меня читают.       Лань Ванцзи сказал:       — Сверху.       И все подняли головы.       На первый взгляд крыши были пустыми.       Старые, тёмные от влажности, с тонкими полосами мха у края. Ветер шевелил подвесные шнуры у одного из складов. Где-то скрипнула балка.       Обычный звук.       Слишком обычный.       Лань Хэ резко повернулся.       — Не крыша. Балки внутри.       В тот же миг из верхнего окна старого склада вылетела костяная пластина.       Не в Вэй Усяня.       В Цзинъи.       Потому что Сюэ Ян уже начал учиться.       Он понял, что младшие не были просто шумом.       И решил первым ударить по тому, кто увидел взгляд Мэн Яо.       Лань Хэ оказался перед Цзинъи быстрее, чем тот успел поднять меч.       Бичэнь сверкнул одновременно с ним — Лань Ванцзи отбил пластину в сторону, но она треснула в воздухе, рассыпавшись мелкой костяной пылью.       Цзинъи кашлянул.       Чжэнь схватил его за плечо и дёрнул назад.       — Не вдыхай!       Вэнь Цин уже вытащила платок, смоченный чем-то резким и лекарственным.       — Закрыть рот и нос!       Цзян Чэн поднял Цзыдянь.       Молния ударила в верхнее окно.       Дерево взорвалось щепками.       И из темноты внутри склада донёсся смех.       Живой.       Весёлый.       Невыносимый.       — Старший Вэй, вы правда пришли!       Вэй Усянь медленно поднялся.       — Я часто разочаровываю тех, кто ждёт слишком многого.       Сюэ Ян появился на краю проломленного окна.       Молодой.       Почти мальчишка.       С острым, живым лицом, слишком яркой улыбкой и глазами человека, который смотрит на чужую боль так, будто это особенно удачная шутка. Он сидел на балке легко, будто не находился в окружённой Пристани Лотоса, будто вокруг не было глав орденов, мечей, молний и человека, который уже дважды испортил его технику.       — А я думаю, наоборот, — сказал он. — Вы интереснее слухов.       Цзинь Лин тихо выругался.       Лань Хэ не отводил взгляда от Сюэ Яна, всё ещё закрывая Цзинъи плечом.       Цзинъи, несмотря на платок у лица, возмутился глухо:       — Я в порядке.       — Стоять, — сказал Лань Хэ.       — Я стою!       — Лучше.       Сюэ Ян наклонил голову.       — О, так это тот шумный? Хороший глаз. Жалко было бы испортить.       В воздухе что-то изменилось.       Не от слов даже.       От того, как быстро все вокруг стали чужой семьёй, готовой встать между этим голосом и Цзинъи.       Цзян Чэн поднял Цзыдянь.       Цзинь Лин шагнул вперёд.       Чжэнь, мягкий Чжэнь, вдруг оказался очень неподвижным, с рукой на рукояти.       Уинин почувствовала, как её собственные пальцы сжимаются.       Лань Хэ просто стоял.       И этого было достаточно.       Вэй Усянь улыбнулся.       Тихо.       Страшно.       — Не трогай детей.       Сюэ Ян расплылся в улыбке шире.       — Детей? Они же заклинатели. Вы так мило говорите, будто сами не отправили бы их в бой, если нужно.       — Отправил бы, — сказал Вэй Усянь.       Цзинъи вздрогнул.       Цзинь Лин посмотрел на него.       Но Вэй Усянь продолжил:       — Если они сами выбрали стоять рядом. Если понимают, за что держат меч. Если рядом есть те, кто вытащит их назад, когда нужно. Это называется доверие.       Он поднял глаза на Сюэ Яна.       — Ты перепутал с использованием.       Улыбка Сюэ Яна на мгновение стала острее.       — А есть разница?       Вэй Усянь ответил не сразу.       Он медленно поднял руку.       В пальцах у него была деревянная игрушка А-Юаня.       Очень маленькая.       Совершенно нелепая среди мечей и тёмной ци.       И от этого почти священная.       — Есть, — сказал Вэй Усянь.       Сюэ Ян несколько мгновений смотрел на игрушку.       Потом рассмеялся.       — Вы пришли с детской деревяшкой?       — Меня попросили вернуться.       Лань Ванцзи чуть повернул голову к нему.       Вэй Усянь не смотрел на него, но, кажется, всё равно почувствовал.       — Поэтому, — сказал он мягко, — я не буду играть долго.       Сюэ Ян ударил первым.       Не мечом.       Не пластиной.       Смехом.       Он резко щёлкнул пальцами, и склад за его спиной проснулся. Из щелей, из балок, из старых ящиков хлынули тонкие тёмные нити, гораздо плотнее утренних. Они не стелились по земле — падали сверху, как паутина, живая, липкая, с костяной пылью в каждом узле.       Цзян Чэн закрыл левую сторону молнией.       Лань Ванцзи поднял Бичэнь, белый свет лёг стеной.       Лань Хэ оттолкнул Цзинъи к Чжэню, Цзинь Лин шагнул рядом, мечом отсекая ближайшую нить не ударом, а скользящим движением, как показал Вэй Усянь утром: не дробить.       Уинин выхватила талисман.       И впервые не побежала вперёд первой.       Она увидела.       Поняла.       И осталась на месте, закрывая проход за младшими, где из боковой щели уже ползла тонкая чёрная полоса.       Лента под рукавом давила.       Не останавливая.       Напоминая.       Она ударила талисманом не в нить, а в дерево перед ней, заставляя мёртвую ци вцепиться в ложную отметку. Не идеально. Не как Вэй Усянь. Но достаточно.       Лань Хэ бросил на неё один короткий взгляд.       И в этом взгляде было столько гордости, что она почти сбилась.       Почти.       — Сейчас не время, — сказала она себе слишком тихо, чтобы кто-то услышал.       И впервые это не было отступлением.       Это было обещанием: позже.       Вэй Усянь шагнул вперёд.       Сонный, растрёпанный человек исчез окончательно.       Но не ушёл.       Это было страшнее всего.       Он остался тем же человеком, только все мягкие черты вдруг повернулись другой стороной. Улыбка стала тоньше. Взгляд — глубже. Воздух вокруг него потяжелел, как перед грозой, но молнии принадлежали не ему. Его тьма была ниже, старше, холоднее. Она не сверкала — она открывалась.       Будто под досками Пристани Лотоса, под водой, под лотосовыми корнями, под всем живым миром всегда лежала преисподняя.       И сейчас она подняла голову, потому что её позвали по имени.       Вэй Усянь свистнул.       Тихо.       Негромко.       Но тёмные нити дрогнули так, будто этот звук прошёл через них крюком.       Сюэ Ян перестал смеяться.       Не полностью.       Но достаточно, чтобы это заметили.       — Узнаёшь? — спросил Вэй Усянь.       — Что?       — Страх у собственной техники.       Он опустил деревянную игрушку А-Юаня у своих ног, на чистую доску, и накрыл её защитным талисманом.       Абсурдное, нежное движение.       Посреди боя.       И сразу после него Вэй Усянь поднял обе руки.       Тёмные нити рванулись к нему.       Лань Ванцзи сделал шаг.       — Вэй Ин.       — Не режь.       Ответ был быстрым.       Уверенным.       Лань Ванцзи остановился.       И этим остановленным шагом доверился ему сильнее, чем если бы закрыл собой.       Нити коснулись Вэй Усяня.       И не вошли.       Остановились у самой кожи, у рукавов, у волос, как змеи перед огнём.       Вэй Усянь улыбнулся.       — Не туда.       Он резко сжал пальцы.       И тёмная ци, которая секунду назад падала с балок, вдруг пошла вверх.       Обратно.       Не вся.       Часть сопротивлялась, часть рвалась к живым, часть билась в белый свет Бичэня и молнии Цзыдяня, но центральные нити, самые толстые, самые уверенные, послушались не Сюэ Яна.       Его.       Вэй Усянь не управлял ими так, как управлял бы мечом.       Он разговаривал с ними на языке, который никто из присутствующих не хотел понимать до конца.       И они отвечали.       Сюэ Ян спрыгнул с балки.       Наконец.       Его улыбка теперь была уже не только весёлой.       В ней появилось раздражение.       — Вы правда всё портите, старший Вэй.       — Я старше. И опытнее.       — И скучнее.       — Нет, — Вэй Усянь повернул голову. — Просто я уже знаю, чем заканчиваются твои развлечения.       Сюэ Ян выбросил руку вперёд.       Из рукава вылетели три костяные иглы.       Не в Вэй Усяня.       В деревянную игрушку у его ног.       Маленькое.       Детское.       Бесполезное для боя.       Именно поэтому.       Лань Ванцзи отбил одну.       Цзян Чэн — вторую.       Третья почти прошла.       Почти.       Вэй Усянь даже не повернулся.       Тень под его ногами поднялась, как рука, и поймала иглу в воздухе.       В комнате, во дворе, в мире стало холодно.       Сюэ Ян застыл.       И Вэй Усянь впервые посмотрел на него так, что даже Цзян Чэн не сказал ни слова.       — Я сказал, — произнёс он очень тихо, — не трогай детей.       Это больше не было предупреждением.       Это был приговор действию, которое ещё не успело случиться.       Тёмная ци вокруг склада рухнула вниз.       Не рассеялась.       Именно рухнула — как ткань, с которой выдернули все опоры. Сюэ Ян метнулся в сторону, но Лань Ванцзи уже был там, Бичэнь отрезал ему путь к окну. Цзян Чэн закрыл мостки молнией. Лань Хэ и младшие перекрыли боковой проход. Уинин ударила талисманом в нижнюю балку, и та вспыхнула светлой печатью, запирая щель, через которую мог уйти дымовой след.       Сюэ Ян рассмеялся снова.       Но теперь смех был коротким.       — Как дружно.       Цзинъи, всё ещё с платком у лица, хрипло сказал:       — Завидуешь?       Цзинь Лин резко:       — Не разговаривай с ним!       — Это была тактическая провокация.       — Это был ты.       — Иногда совпадает.       Сюэ Ян бросил на них взгляд.       Вэй Усянь увидел.       И улыбнулся без улыбки.       — Нет.       Сюэ Ян взмахнул рукой, но тёмная нить, которую он пытался поднять, не послушалась.       Она дрогнула.       Потянулась.       И легла к ногам Вэй Усяня.       Сюэ Ян впервые перестал улыбаться полностью.       На одно мгновение.       Этого оказалось достаточно.       Бичэнь ударил плоской стороной, выбивая у него из руки костяной нож. Цзыдянь хлестнул по запястью, не ломая, но заставляя пальцы разжаться. Лань Хэ бросил связывающий талисман, Цзинь Лин подхватил второй, Чжэнь закрепил печать у пола, а Цзинъи — всё ещё бледный, всё ещё кашляющий — вдруг оказался тем, кто закрыл последнюю щель у стены.       — Я же говорил, шум полезен, — просипел он.       Лань Хэ сказал:       — Потом.       — Но это был хороший момент.       — Потом.       Сюэ Ян дёрнулся.       Слишком поздно.       Печати сомкнулись.       Он упал на одно колено, связанный светлыми линиями и остатками собственной тёмной ци, которую Вэй Усянь удерживал так, будто держал за горло не человека, а его технику.       Сюэ Ян поднял голову.       И всё-таки улыбнулся.       Кровь тонкой полосой текла из уголка его рта.       — Убьёте?       Цзян Чэн сразу сказал:       — С удовольствием.       — Нет, — сказал Вэй Усянь.       Цзян Чэн повернулся к нему.       — Вэй Усянь.       — Нет, — повторил он.       Сюэ Ян засмеялся тише.       — Милосердие?       Вэй Усянь посмотрел на него.       И в этом взгляде не было милосердия.       Не того, которое Сюэ Ян мог бы высмеять.       — Нет, — сказал он. — Последствия.       Сюэ Ян моргнул.       — Ты любишь боль, потому что она быстро отвечает. Убить тебя — слишком простой ответ.       Вэй Усянь опустил руку.       Тёмная ци вокруг Сюэ Яна сжалась, впечатываясь в связывающие печати.       — Ты будешь жить. Связанный. Без своих игрушек. И каждый человек, которому ты хотел сделать больно ради смеха, получит возможность не быть твоим развлечением.       Сюэ Ян смотрел на него.       Улыбка медленно ушла.       Вэй Усянь наклонился ближе.       — Вот это скучно, правда?       Сюэ Ян молчал.       И впервые его молчание было не насмешкой.       Цзян Чэн выдохнул сквозь зубы.       — Его нужно в темницу.       — В настоящую, — сказал Цзинъи.       Цзинь Лин посмотрел на него.       — Удивительно полезное уточнение.       — Я расту.       Лань Хэ положил руку ему на плечо.       — К Вэнь Цин.       — Я же сказал, что в порядке.       — К Вэнь Цин.       Цзинъи посмотрел на Вэнь Цин.       Вэнь Цин смотрела на него так, как смотрят люди, которым не нужно повторять дважды, потому что второй раз уже будет иглой.       — Иду, — сказал Цзинъи.       Вэй Усянь сделал шаг к деревянной игрушке А-Юаня.       И покачнулся.       Лань Ванцзи подхватил его сразу.       — Вэй Ин.       — Я в порядке.       Вэнь Цин, даже не оборачиваясь от Цзинъи:       — Ложь.       — Я хотя бы последовательный.       Цзян Чэн подошёл ближе.       Лицо у него было злое.       Но руки — осторожные, когда он поднял деревянную игрушку с доски и сунул её Вэй Усяню.       — Держи. А то ребёнок тебя убьёт, если потеряешь.       Вэй Усянь взял игрушку.       Пальцы его на миг сжались вокруг дерева так крепко, будто это действительно было сильнейшим защитным артефактом в мире.       — Не потерял, — сказал он тихо.       Лань Ванцзи поддерживал его молча.       Цзян Чэн отвернулся.       — Иди уже. Пока ты снова не решил стать полезным.       Вэй Усянь усмехнулся.       — Я понял. Это теперь запрещённое слово.       — Для тебя — да. ---       Когда они вернулись, А-Юань ждал у входа.       Яньли держала его за руку.       И, судя по лицу, держала давно.       Мальчик сначала увидел Лань Ванцзи.       Потом Вэй Усяня, который шёл рядом, опираясь на него чуть больше, чем хотел бы признать.       Потом деревянную игрушку в его руке.       И только тогда выдохнул.       Вэй Усянь остановился перед ним и очень торжественно протянул игрушку.       — Вернул после победы.       А-Юань взял её обеими руками.       Посмотрел внимательно.       Проверил, целая ли.       Потом посмотрел на Вэй Усяня.       — И сам вернулся.       Вэй Усянь улыбнулся.       Устало.       Мягко.       Совсем не так, как улыбался Сюэ Яну.       — Я обещал.       А-Юань внезапно обнял его за ноги.       Очень крепко.       Вэй Усянь замер.       Потом осторожно, медленно положил руку ему на голову.       Лань Ванцзи смотрел на них.       Взгляд его был тихим.       И таким полным, что Лань Сичэнь, появившийся в конце галереи, остановился на мгновение и, конечно, всё понял.       Он вообще сегодня понимал слишком много.       Цзян Чэн стоял сбоку, делая вид, что смотрит на караул.       Яньли улыбалась, но в глазах у неё блестела влага.       Вэнь Цин проверяла Цзинъи и параллельно, не глядя, сказала:       — Вэй Усянь, после этого ты ляжешь.       А-Юань резко поднял голову.       — Он будет спать?       Вэнь Цин сказала:       — Будет.       А-Юань посмотрел на Вэй Усяня очень строго.       — Надо спать.       Вэй Усянь приложил руку к сердцу.       — Предательство.       — Нет, — сказал А-Юань. — Ты обещал возвращаться. Для этого надо спать.       Вэй Усянь открыл рот.       Закрыл.       Посмотрел на Лань Ванцзи.       Лань Ванцзи сказал:       — Он прав.       Цзян Чэн, не выдержав, добавил:       — Наконец-то в этой комнате появился разумный человек.       А-Юань серьёзно кивнул.       — Я разумный.       Цзинъи, с платком у лица, прошептал:       — Он главный.       Цзинь Лин сказал:       — Сейчас да.       Вэй Усянь вздохнул.       — Что ж. Если великий герой завтрака приказывает, я подчиняюсь.       А-Юань остался доволен.       Лань Ванцзи повёл Вэй Усяня внутрь.       Не таща.       Но так, что спорить было невозможно.       Уинин смотрела им вслед и вдруг поняла, почему Сюэ Ян проиграл ещё до того, как его связали.       Он хотел вызвать Старейшину Илина.       Чудовище.       Преисподнюю, пришедшую в мир.       И он действительно увидел её.       Увидел человека, которому тёмная ци отвечала не хуже живых, человека, который мог заставить чужую технику бояться, человека, чья улыбка в бою становилась страшнее любого меча.       Но он не понял главного.       Эта преисподняя пришла не играть.       Она пришла вернуть ребёнку деревянную игрушку.       И потому была почти непобедима.