Неизведанные места

***

Ночь обволакивала город своей тяжёлой, бархатной темнотой, когда Лололошка наконец-то выскользнул из служебного входа бара. Воздух ударил в лицо свежестью — той особенной, ночной, которая пахнет асфальтом, остывшим за день, и далёкими звёздами, что равнодушно мерцали сквозь редкие облака. Он сделал глубокий вдох, и лёгкие наполнились этой смесью, прочищая их от табачного дыма, пролитого сиропа и запаха кофейных зёрен, который въелся в форму за долгие часы смены. Тело гудело. Не так, как после тренировки — приятно, с чувством выполненного долга, — а по-другому: тяжело, нудно, с каким-то тупым ноющим отзвуком в пояснице и плечах, которые затекли от постоянного наклона над стойкой. Лололошка потянулся, и хруст в позвоночнике прозвучал неприятно громко в тишине переулка. Плеер он уже достал, пока шёл к выходу, — привычка, доведённая до автоматизма. Тяжёлый, приятно шершавый корпус лёг в ладонь, кнопки нащупались безошибочно, и через секунду в ушах заиграла первая попавшаяся композиция. Что-то медленное, с тягучим ритмом и голосом на незнакомом языке, который тянулся, словно карамель, обволакивая и успокаивая. Лололошка даже не помнил, когда добавил эту песню в плейлист, но сейчас она звучала правильнее всего. Он отбил короткое сообщение Дилану — просто смайлик и «спокойной ночи», хотя знал, что друг вряд ли уснёт. Кошка всё ещё не вернулась. Три дня. Три чёртовых дня, и Лололошка чувствовал этот страх даже на расстоянии, как будто тот передавался по проводам, сквозь экран телефона. Он сам любил животных. Не то чтобы у него был кто-то — график бармена и студента третьего курса не оставлял времени даже на кактус, — но он понимал. Понимал это давящее чувство, когда что-то родное, маленькое, пушистое исчезает, и ты не знаешь, где оно, что с ним, и есть ли хоть какая-то надежда. Телефон моргнул в ответ: «Спокойной. Ты тоже иди спать. И не слушай эту свою непонятную музыку слишком громко, береги уши». Лололошка усмехнулся — уголки губ поползли вверх, но улыбка вышла усталой, почти болезненной. Дилан всегда беспокоился. Даже когда сам тонул в собственных проблемах, всегда находил пару слов, чтобы и о другом позаботиться. Редкий тип. Лололошка убрал телефон в карман белых штанов — ткань приятно холодила через тонкую подкладку — и пошёл вперёд. Их район считался спокойным. Это звучало почти как шутка, если честно, потому что слово «район» обычно ассоциировалось с чем-то мрачным, опасным, с переулками, где лучше не задерживаться после полуночи. Но здесь — нет. Здесь даже фонари горели как-то миролюбиво, разве что пара из них моргала, создавая странный, гипнотический эффект. Лололошка шёл по пустынной улице, затем свернул в переулок, который срезал добрых десять минут пути. Короткий, узкий, зажатый между двумя старыми зданиями, чьи стены покрывала сеть трещин, похожих на вены старого больного великана. Асфальт здесь был неровный, кое-где вздувшийся — корни деревьев, пробивающихся сквозь цивилизацию, напоминали о том, что город когда-то построили на месте леса. Он шёл и слушал музыку. Ритм сменился на более быстрый, с элементами электроники, и Лололошка непроизвольно начал отбивать такт пальцами по бедру. В голове прокручивались остатки рабочего вечера: тот парень, который заказал «самый крепкий коктейль, какой есть», а потом еле стоял на ногах, девушка с розовыми волосами, которая говорила по телефону на каком-то восточном языке и так громко смеялась, что стекло в стойке вибрировало и Дилан, который в какой-то момент просто замер на пару секунд, глядя в одну точку, и Лололошка тогда мягко тронул его за плечо, вернув в реальность. Ему было жаль друга. По-настоящему. Шаги гулко отдавались от стен. Эхо. Лололошка даже поиграл с ним немного — специально топнул сильнее, и звук вернулся, искажённый, какой-то чужой, будто его кто-то подхватил и переиначил. В голове промелькнула мысль, что он слишком устал и пора бы уже прибавить шагу, но ноги не слушались. Они двигались с одной и той же скоростью, автоматически, как у заведённой механической куклы. И вдруг. Сначала он не понял, что произошло. Музыка в ушах не прервалась — она играла всё так же ровно, гипнотически, — но тело вдруг потеряло всякую опору. Будто кто-то выдернул ковёр из-под ног, только ковра не было. Был бетон. Твёрдый, серый, утыканный мелкими камушками бетон, который секунду назад чувствовался через подошву кроссовок. А теперь — пустота. Лололошка опустил взгляд. И то, что он увидел, заставило сердце сначала пропустить удар, а потом забиться где-то в горле, сбивчиво и панически. Он проваливался. Прямо сквозь асфальт. Сквозь бетон. Сквозь землю. Ноги уже исчезли в серой дымке, которая не была похожа ни на пыль, ни на туман, ни на что-то реальное. Это была какая-то вязкая, тягучая субстанция, которая размыкала твердь под ним, как вода размыкает песок. Он хотел закричать — рот открылся, лёгкие наполнились воздухом, — но звук застрял где-то в гортани, превратившись в беззвучный хрип. Руки дёрнулись, пытаясь за что-то ухватиться, но хвататься было не за что. Стены переулка остались где-то там, наверху, а он уже ушёл по пояс. «Это сон, — пронеслось в голове, чётко, как удар молнии. — Это просто чёртов сон. Я уснул на ходу. Я сейчас проснусь». Но он не проснулся. Тело продолжало падать. Или не падать — скорее утекать, таять, втягиваться в эту серую дымку, которая становилась всё гуще, всё темнее. Последнее, что Лололошка успел почувствовать — как наушники выпали из ушей, и музыка оборвалась, сменившись гулкой, давящей тишиной. А потом наступила тьма. Не та темнота, когда закрываешь глаза, — там всегда есть какие-то всполохи, разводы, огоньки. Нет. Это была абсолютная, всепоглощающая чернота, которая не оставляла места даже для мыслей. Она длилась вечность. Или одно мгновение.

***

Открывать глаза было тяжело. Веки налились свинцом, будто кто-то прилепил к ним маленькие гири, и Лололошка пришлось приложить усилие, чтобы просто понять — да, он жив, да, он в сознании, и вокруг вообще что-то есть. Сначала картинка плыла. Мир раскачивался, как палуба корабля в шторм, и к этому примешивался мерзкий, настойчивый звон в ушах — высокочастотный, противный, который, казалось, проникал прямо в мозг. Лололошка зажмурился снова, потом открыл глаза, потом снова, проделывая этот фокус несколько раз, пока зрение хоть немного не сфокусировалось. Первое, что он увидел — жёлтый цвет. Не солнечный, не тёплый, не тот жёлтый, который ассоциируется с чем-то хорошим. Нет. Это был жёлтый больницы, жёлтый дешёвых обоев в старой съёмной квартире, жёлтый, от которого слегка тошнит, если смотреть слишком долго. Стены. Везде стены. Они тянулись вверх, теряясь где-то в полумраке, и были покрыты пятнами — тёмными, влажными, похожими на огромные синяки, которые въелись в поверхность. Кое-где обои (если это вообще были обои) отслоились, обнажая под собой что-то серое, пористое, напоминающее старую штукатурку. Потолок — такой же жёлтый, только ещё более мрачный, с паутиной трещин, от которых веяло запустением и возрастом. Лампы. Лололошка заметил их не сразу, а когда заметил — пожалел об этом. Они свисали с потолка на тонких, ржавых проводах, похожие на высохшие плоды. Некоторые горели тусклым, едва живым светом, другие — мигали, и это мерцание отдавало головной болью, создавая эффект стробоскопа. Влажность. Он чувствовал её кожей — не только лицом, но и руками, и шеей, и даже, кажется, волосами. Воздух был сырым, тяжёлым, с примесью запаха пыли, ржавчины и чего-то сладковато-гнилостного, что заставляло желудок нервно сжиматься. Пол. Лололошка опустил взгляд и увидел, что сидит на полу. Одежда промокла — пятна воды расползлись по белым штанам и куртке, оставляя тёмные, неприятные разводы. Ладони упирались во что-то холодное и скользкое — то ли кафель, то ли просто очень старый, местами выщербленный бетон, покрытый тонкой плёнкой конденсата. Он отдёрнул руки, как от огня, и замер, прислушиваясь к себе. Внутри всё дрожало. Не от холода — хотя и от него тоже, — а от страха. Того самого, первобытного, который не знает логики и не слушает доводов рассудка. Лололошка попытался сделать глубокий вдох, но воздух будто бы застревал в горле, и выдох получился рваным, почти хриплым. Он провёл дрожащей рукой по лицу — пальцы наткнулись на очки, и это почему-то немного успокоило. Очки на месте. Хорошо. Очки — это привычно. Очки — это кусочек нормального мира, который ещё оставался с ним. — Этого не может быть, — прошептал он в пустоту, и голос прозвучал чужим, испуганным, каким-то маленьким. — Этого просто не может быть. Я сейчас проснусь. Я сейчас... Он ущипнул себя за руку. Сильно. До боли, до красноты, которая выступила под пальцами. И боль пришла — живая, настоящая, колючая. Слишком реальная для сна. — Бля, — выдохнул Лололошка и сам удивился тому, как легко мат сорвался с языка. — Бля, бля, бля... Его начало трясти. Не мелкой дрожью — крупной, как в лихорадке. Зубы клацнули, и он закусил губу, пытаясь сосредоточиться, пытаясь взять себя в руки, но мысли разбегались, как мокрицы от света. Где он? Как он здесь оказался? И — главное — как отсюда выбраться? Стены. Жёлтые стены. Влажные лампы. Пол, который пахнет сыростью и разложением. И ни одного окна. Ни одной двери. Только коридор — да, Лололошка теперь видел, что находится не в комнате, а в длинном, бесконечно тянущемся коридоре. Он уходил в обе стороны, пропадая в полумраке, и не было видно ни конца, ни начала. Как будто кто-то вырвал кусок больничного крыла из реальности и бросил его сюда, в эту жёлтую пустоту. Лололошка попытался встать. Ноги дрожали — не слушались, подкашивались, и он опёрся рукой о стену, чтобы не упасть. Стена оказалась холодной, влажной, с неприятной шершавой текстурой, и от прикосновения к ней по позвоночнику пробежал холодок. Он убрал руку, потом снова приложил — проверяя, насколько это реально. Реально. Всё было настолько реально, насколько может быть реальна вещь, которой не должно существовать. Из кармана выпал телефон. Лололошка наклонился, поднял его — пальцы скользили по мокрому корпусу — и нажал на кнопку включения. Экран моргнул, засветился, но вместо привычной заставки показал какие-то полосы, рябь, а потом потух. Снова. Ещё раз. И ещё. А затем — просто чёрный экран. Мёртвый. Как будто батарея села в ноль, хотя он помнил, что заряжал его перед сменой, и энергии должно было хватить как минимум на половину следующего дня. — Нет, нет, нет, только не это... Он нажимал кнопку снова и снова, с отчаянием, граничащим с паникой, но телефон молчал. Тёмное, холодное стекло смотрело на него с немым укором. Лололошка выругался — уже громче, уже злее, — и сунул бесполезный кусок пластика обратно в карман. Но потом его пальцы нащупали кое-что ещё. Плеер. Тяжёлый, тёплый — почему-то тёплый, хотя в этом сыром холоде он должен был быть ледяным, — корпус лёг в ладонь, и Лололошка замер, боясь дышать. Он нащупал кнопку включения, нажал. И маленький огонёк индикатора загорелся. Тускло, но уверенно, как маяк в ночи. — О господи, — прошептал Лололошка, чувствуя, как к горлу подступает какой-то истерический, почти больной комок. — Спасибо, спасибо, спасибо... Он дрожащими пальцами вытащил наушники — они, чудом, застряли где-то в куртке, запутавшись в шарфе, — и подключил их к плееру. Засунул в уши. И нажал воспроизведение. Музыка полилась не сразу. Сначала была тишина — такая же влажная, как стены, такая же давящая. А потом заиграла мелодия. Что-то старое, инструментальное, с партией пианино, которая звучала одновременно успокаивающе и бесконечно грустно. Лололошка не знал, кто написал эту композицию. Он вообще не знал, откуда взялась половина треков на его плеере. Но сейчас — сейчас это было самым важным звуком в его жизни. Он сел на пол, прямо в лужу, и закрыл глаза. Музыка обволакивала, создавая маленький пузырь спокойствия среди этого жёлтого ада. Дыхание начало выравниваться. Сердце — замедляться. Пальцы перестали трястись так сильно, хотя мелкая дрожь всё ещё пробегала по ним, как электрические разряды. — Ладно, — сказал он себе, и голос его звучал хрипло, но уже твёрже. — Ладно, давай думать. Он вытащил из внутреннего кармана куртки дневник. Тонкая, потрёпанная книжка в твёрдом переплёте, которую он всегда носил с собой. Ручка нашлась тут же — шариковая, синяя, с погрызенным колпачком (привычка, которую он никак не мог побороть). Лололошка открыл чистую страницу и замер на секунду, подбирая слова. А потом начал писать. «Я не знаю, сколько сейчас времени. Не знаю, где я. Не знаю, как сюда попал и как отсюда выбраться. Последнее, что помню — шёл домой после смены, слушал музыку, и... провалился сквозь землю. Звучит как бред, но это правда. Я чувствовал это. Я провалился сквозь асфальт, как будто его не существовало. Очнулся здесь. В этом месте. Жёлтые стены. Старые лампы. Сырость. Коридор уходит в обе стороны, и нет дверей, нет окон, нет ничего. Телефон больше не работает. Зато плеер работает — и это единственное, что меня держит сейчас в адекватном состоянии. Музыка. Я слушаю музыку и стараюсь не сойти с ума. Что делать? Я не знаю. Куда идти? Тоже не знаю. Но сидеть на месте и ждать — это не вариант. Надо двигаться. Надо искать выход. Или хотя бы понять, куда я попал. Странно. Я должен был испугаться ещё сильнее. Наверное, так и есть. Просто... сил на панику уже не осталось. Всё тело болит, голова гудит, и внутри — пустота. Такая странная, выжженная пустота. Как будто страх выгорел дотла и оставил после себя только усталость и тупую решимость. Ладно. Я встаю и иду. Но вот только в какую сторону? Наверное туда, где свет кажется чуть ярче. Или где лампы не мигают. Глупый план наверное, но это хоть что-то. Если кто-то когда-нибудь прочитает это — я не сошёл с ума. Всё по-настоящему. Я правда здесь. И я правда не знаю, как отсюда выбраться. Но я попробую». Он поставил точку, зажмурился на секунду, а потом закрыл дневник и убрал его обратно в карман. Плеер всё играл. Наушники надёжно держались в ушах. Лололошка опёрся руками о стену, с трудом поднялся на ноги и сделал первый шаг. Ноги дрожали. Но он шёл, шёл в неизвестность...