Благоговея брать

Оказавшись снова с ней в одной постели, я привычно замер в легком оцепенении. Это было выгравировано у меня в мозге, вбито в подкорку. Я не мог быть с ней непочтительным. Это же была Белли. Та, которую я знал с самого рождения. Та, которую обожала моя мать. Та, которую я любил всю свою жизнь. Когда мы были подростками, все было сложно. Мама умирала, Джере злился, отец практически не помогал. Мне надо было прикрыть, позаботиться, сдать гребаные экзамены, понять, что говорят врачи. Мне было чертовых восемнадцать лет. А Белли смотрела на меня так, словно я повесил луну в небе. Словно солнце вставало только из-за меня. Она смотрела на меня с добротой и тихим обожанием. Я не мог ее подвести. Не мог. Только не ее. Я должен был быть для нее самым лучшим. Я хотел, чтобы она знала, что изумительная, что идеальная. Я хотел дать ей весь мир. Но не мог дать практически ничего. В нашу первую ночь я волновался, возможно даже сильнее, чем она. Я должен был сделать для нее идеальный первый раз. Она была такой доверчивой, такой решительной, такой смелой. Я касался ее тела, как хрупкой хрустальной вазы. Я ласкал ее бережно, не забывая спрашивать разрешения. Я целовал ее мягко и успокаивающе. Я так хотел быть для нее хорошим. Я помню, что она сама сняла свое нежное кружевное белье. И помню, как отчаянно мне хотелось сделать это самому. Но я не посмел просить. В ту первую ночь я подумал, что мог бы провести так всю оставшуюся жизнь. Смотреть на нее, любить ее, восхищаться ею. Мне хотелось продлить ту ночь. Но было холодно, и хотелось спать. Белли лежала подо мной, мягкая, разморенная, сонная. Ее губы все еще влажно и призывно блестели. Был бы я свечкой, вспыхнул бы и сгорел без остатка. Но я не был свечкой и поэтому просто заснул. Мы были совсем молоды. Особенно она. Сколько нам досталось таких ночей… Я помнил каждую. Их было всего четыре. А потом был выпускной, смерть, похороны и мой мир разбился на осколки. Осталось только одно, обещание, данное маме перед ее смертью. Мой брат. Я должен был заботиться о моем брате. Но любые смерти остаются в прошлом. И боль от этой потери не уходит, но она смягчается. Остается ноющим комком где-то в дальнем уголке сердца. И постепенно смерть отступает, а жизнь выходит на первый план. Когда это произошло, все давно было кончено, а Белли и Джере встречались. Когда-то я был уверен, что так будет лучше. Я избегал их годами. И делал это успешно. Я уехал на другой конец страны. Я погрузился в свою учебу. Я не пил, не шатался по вечеринкам, я почти не тратил деньги. Я пытался дружить. Пытался встречаться. Я занимался сексом. Конечно, я это делал. Из всех сексуальных отклонений самым странным, пожалуй, является целомудрие. Но каждый раз был омрачен тем, что я целовал не ее, мои руки ласкали не то тело, я дышал не ее дыханием. Это скорее выматывало, чем расслабляло. Злило, а не приносило удовольствие. Я фантазировал о ней. Разумеется фантазировал. В моих снах, она снова протягивала руку к моему пенису, а я не отстранял ее, а позволял ей действовать, как ей вздумается. В моих фантазиях, я целовал ее везде, я изучал ее тело, как анатомический атлас. Я хотел узнать каждое вздрагивание, каждую мурашку, каждую реакцию. Хотел запомнить каждый ее стон, каждый вздох, каждое бранное слово. Я хотел знать, от чего она увлажняется, от чего краснеет, от чего сжимает ноги, а от чего выгибается. Я мечтал, что та ночь в ее доме в гостевой спальне не была нашей последней. Что впереди было множество и множество ночей, когда я мог бы доводить ее до состояния довольного желе. Я хотел бы знать, что она моя, хотел бы говорить так о ней, хотел бы чувствовать ее. И не мог смириться, что сам упустил ее. Сам ее отдал. Брату. Это всегда было испытанием, не касаться ее, не целовать. В то лето перед ее свадьбой я познал, что такое настоящая пытка. Я, кажется, был чертовым мазохистом, и это следовало бы обсудить с моим терапевтом. Я беззвучно молил ее каждый миг. Прикоснись ко мне. Шлепни по руке, передавая полотенце. Дотронься ногой в бассейне. Обними при встрече. Прикоснись. Когда нам позволено касаться? Давай еще. Давай придумаем повод. Это было безумное, щемящее «хочу». Я хотел с ней всего. Чтобы она смотрела, как я прибиваю черепицу. Или как я моюсь в душе. Я хотел, чтобы она ела мою еду. Чтобы смеялась из-за меня. Чтобы позволяла возить ее на машине, покупать ей кексы, пластиковые цветы и средство для мытья посуды. Чтобы разрешала носить для нее тяжести. Чтобы спорила со мной о фильмах, рассказывала о своей жизни и своих мыслях. Чтобы была моей. Я четко помнил момент, когда все изменилось. Поворотный момент, точку невозврата. Я уже собрал вещи, я забронировал билет на самолет. Я подошел к ее двери, чтобы попрощаться. Если бы тогда я с ней попрощался, возможно наши жизни сложились бы совсем иначе. Она бы вышла замуж за Джере, окончательно рассорилась бы с мамой, не уехала бы в город своей мечты. Возможно, уже была бы мамой. Возможно, она даже была бы счастлива. Но тогда я остановился возле ее двери, потому что услышал, как она плачет. Это были горькие сдавленные рыдания, это было неподдельное горе. А я стоял у ее двери, слушал, как она всхлипывает, и думал, как ей удалось меня так легко обмануть? Она была такой сильной. Спорила с мамой. Поддерживала Джере, воевала со мной. Отстаивала их интересы. Оказалась одна далеко от дома. Одна в нашем доме детства, где никогда не бывало тихо. Должна была подготовить свадьбу в одиночку. Свадьбу, против которой была вся наша семья. Она смеялась, она шутила, она сделала так, чтобы Джере не чувствовал себя плохо. А потом просто расплакалась, лежа в одиночестве на своей детской кровати. И я не смог. Не смог уйти, не смог ее бросить. Не смог оставить один на один с этой тоской. И именно тогда все изменилось. Я снова вспомнил, что заботиться о ней было так просто и так приятно. Что мне всегда хотелось быть для нее опорой. Что я просто хотел, чтобы она смотрела на меня. Разговаривала со мной. Хотел быть в ее поле зрения. Я хотел, чтобы она меня заметила. Я мучился, глядя на то, как она плачет. Как она смеется. Как капли пота текут по ее шее, а персиковый сок стекает по подбородку. Мне было нужно их слизать, нужно было вспомнить ее вкус. Прошло столько лет, я начал забывать, какая она. Мне было невыносимо слушать имя моего брата, невыносимо думать о свадьбе, невыносимо ее не касаться. Каждое прикосновение было как электрический ток. Тогда в ванной, я молился, чтобы она не заметила, что мой пенис наполовину тверд, несмотря на глубокую рану и потерю крови. Пока она касалась меня, мне было все равно, что именно она делает. Я возбуждался от ее запаха, от ее холодных пальцев, от ее вздымающейся груди. Она смывала кровь с моей ноги, пытаясь очистить рану, а я мог только думать о том, что подушечки ее пальцев скользили по жестким волоскам на моей голени. Она лила раствор на мою рану, а я падал лицом ей на плечо, лишь бы только дышать ею. Она заматывала рану, а я сходил с ума, потому что ее лицо никогда не было так близко к моему паху, я почти чувствовал ее дыхание на моем бедре. Я был болен. Давно и безнадежно. Я сходил с ума. Я был сумасшедшим. Я не мог вынести мысль, что она не была моей. Мне хотелось орать с крыши о том, что когда-то, будучи подростками мы выбрали друг друга. Она выбрала меня. Но это не имело значение сейчас. Она выходила замуж за Джере. За моего брата. Она встречалась с ним уже четыре года. Мне достались лишь четыре ночи. Сколько же этих ночей было у него? Десятки? Сотни? Он знал, как доставить ей удовольствие? Знал, что ей нравится, а от чего она морщится? Знал, как именно надо ее ласкать? Знал, как довести ее до блаженства? Я вот не знал. Чувствовал, что смогу, если она позволит. Но я не знал. Не знал ее нынешнюю и почти не помнил ее прежнюю. Разумеется, все полетело к чертям. Я помню, как впервые попробовал с ней флиртовать. Возможно, я даже сделал это автоматически. Так, как привык с другими девушками. Мне было восемнадцать, и я отчаянно старался делать свой голос ниже, чем он был на самом деле. -А что ты мне дашь, если я брошу курить? -Ничего, ты должен сделать это ради себя. У меня дрожали уголки губ от сдерживаемой улыбки. Я видел ее недоумение, я видел, как она смутилась. Что промелькнуло тогда в ее еще пятнадцатилетней голове? Посчитала ли она меня грубым? Хотела ли ответить на флирт? Черт, а что действительно она могла мне дать? Согласилась бы она на поцелуй, если бы я пообещал бросить травку? Дала бы себя потрогать? Боже, как пошло, как низко было думать такое о девочке, с которой я вырос. Мать бы не одобрила такое, ни в мыслях, ни в поступках. Я должен был быть вежлив. Это же была Белли. И пусть ее мягкие формы почти не помещались в детский купальник, пусть ее волосы колыхались в голубом свете бассейна, как таинственные водоросли. Пусть ее глаза смотрели не по-детски строго и серьезно, а ее стоицизм был колючим, как ежик. Тогда, она была девочкой, которая задыхалась от мимолетной близости со своей детской влюбленностью. Я не имел права ее дразнить. Я бы не справился, не смог бы вытерпеть, когда меня так трепетно и нежно любили. В тот год я не мог справиться вообще ни с чем. Я хотел быть спокойным, счастливым, влюбленным. Но я не мог, мама умирала. И все было плохо. Плохо. Плохо. В период просвета я смог сделать нашу с Белли первую ночь особенной, но потом все стремительно покатилось под откос. Выпускной, чертов выпускной. Я все сделал не так. Я не мог улыбаться на фотографиях, я забыл ее цветочный браслет, я сидел и хмурился вместо того, чтобы танцевать. Это должен был быть прекрасный вечер. Я должен был кружить ее в танце, слушать ее смех, сиять на фотографиях. А потом повести ее в отель, медленно снять с нее прекрасное фиолетовое платье и заняться с ней любовью. Вместо этого я довел ее до слез, а наши отношения до разрыва. Идиот. Маленький слабый мальчишка, не справившийся с жизнью, ответственностью и обстоятельствами. Если бы я только знал, что скорбь стихнет, а любовь к Белли останется. Укрепится, разгорится во мне пожаром. И мне придется сбежать на другой конец страны, лишь не видеть. Лишь бы не гореть. И все, что мне потом осталось – роль друга и родственника. Живущего на расстоянии вытянутой руки. Я не смог, не смог остаться в этой роли. Она ведь была моей, черт, дело было даже не в собственничестве. Я думал, что мы предназначены друг другу. Я думал, что мы справимся, что я справлюсь. Но я не смог, я жил в оцепенении, вспыхивая только рядом с ней. И оказавшись снова с ней в ее постели, перед распахнутыми окнами, где казалось весь Париж мог наблюдать за нами, вместо того, чтобы вспыхнуть, я вдруг оцепенел. На мгновение я почувствовал себя тем мальчиком, который задыхался от восторга, впервые увидев любимую девушку без белья. Это было, как развернуть самый лучший рождественский подарок в детстве. Как получить диплом. Как изобрести какое-нибудь важное лекарство. Это было волшебно, волнительно. И я не мог поверить, что получил это. Ее. Ее тело больше не было телом девочки. Она была женщиной. Красивой женщиной, которая разрешила мне держать ее в руках, трогать ее, касаться ее кожи. В глотке пересохло в момент. Я мог дотронуться до мечты. До чуда. До магии во плоти. Открытые окна казались вызовом. Она будет стонать? Я заставлю ее стонать? И весь город будет слышать ее? И меня? Было хорошо каждую секунду. Сейчас. И вот сейчас. И сейчас тоже. Я был готов остаться в любой из этих секунд. Если бы она захотела просто лежать на мне голой и целоваться, я был бы счастлив. Я бы лежал так вечность, чувствуя, как ее твердые соски трутся о мою грудь. Как болезненно напряжен мой член. Какая она мокрая напротив него. Какие мягкие ее бедра, и как вкусно и с напором она целует меня. Но она шла дальше и делала меня просто невменяемым от счастья. Когда она целовала меня у воды, у нее были серьезные и грустные глаза. Когда она целовала меня у воды, это было воспоминанием. Это не был первый поцелуй. Мы вспоминали, как это было давно с нами. Когда я целовал ее в такси, это стало всепоглощающим пламенем. В такси я целовал ее так, как возможно не мог позволить себе раньше. Но мы больше не были теми детьми, робко касающимися друг друга губами на пляже перед домом нашего детства. Мы стали взрослыми. Мы стали почти чужими, но никогда не смогли бы стать полностью чужими. По-настоящему чужими. Мы собирались заняться сексом в другом полушарии. Потому что нас здесь никто не знал. И никто бы нас не осудил. Меня бы не осудил. И я вел себя, как сумасшедший, наплевав на все правила и условности. Я целовал ее прилюдно, я целовал ее в такси и стекла запотевали от нашего жаркого дыхания. Я даже сунул таксисту неприлично большую сумму, лишь бы не отвлекаться от нее, от ее губ. Я целовал ее на лестнице ее дома. Я не мог оторваться. Я тянулся к ней губами, как будто умирал от жажды. Я и умирал. От жажды по ней. Господи, выйди на лестницу любой из ее соседей, нас наверное увезли бы в участок за непристойное поведение. Никогда раньше я не позволил бы себе вести себя так вне квартиры, но тогда я лишь подчинялся ее желаниям. Таял от едва сдерживаемого восторга, она отвечала на каждый мой поцелуй и жадно тянулась за следующим. Она нагло толкала мою руку к подолу своего платья, ей тоже было все равно, позвонят ли соседи в полицию или нет. Она хотела кончить прямо там, на лестнице, от того, что я ласкал бы ее через тонкие трусики. Маленький вежливый мальчик во мне уже давно умер от стыда. Но я больше не был тем мальчиком. Я был мужчиной и я изголодался по ней. Занести ее в квартиру было изумительно легко, словно я все еще был полным сил восемнадцатилетним футболистом, а не студентом-медиком. Все, что было во мне от первобытного мужчины, ликовало. Она выбрала меня. Пусть даже только на эту ночь, но она выбрала меня. Она хотела меня, только меня. Она за весь вечер ни разу не взглянула на своего бойфренда-не бойфренда, так как смотрела на меня. Я был мелким ревнивым собственником, таким же, как в мои восемнадцать. Но я был счастлив. Мы добрались до кровати наощупь. Я не настолько хорошо ориентировался в ее квартирке, но она сама тянула меня за собой, и я шел, как привязанный. И я не сомневался, можно ли начать раздеваться. В моей голове ревела буря, в которой слышалось только одно. Моя. Только моя. Сделать ее своей. Забрать, похитить, как Джоконду, как самое красивое в мире произведение искусства. Моя. То, как она серьезно и жадно смотрела мне в глаза, наощупь расстегивая мой ремень, повергло меня в панику. Ее лицо было прямо напротив моего паха, а в ее глазах застыла решимость. Я не был готов. Мне нужно было отвлечь ее, объяснить, что она не обязана. Черт, я согнулся в три погибели, чтобы перехватить ее губы своими, утянуть выше, оттащить от моих бедер. Но я знал, рано или поздно, она возьмет свое. Что со мной было не так? Почему мысли об оральном сексе доводили меня почти до паники? Я мечтал попробовать ее на вкус, так почему мысль о том, что она хочет того же, так пугала меня? Ведь неизведанным было практически все. Я трепетно хранил каждую мелочь наших с ней коротких ночей. Но сейчас все было иначе. Мы изменились, и нам нужно было узнать друг друга заново. Это мысль меня и шокировала и вдохновляла. Я еще никогда не стоял над ней так. Чтобы ее лицо находилось в районе моего паха, чтобы смотреть на нее сверху вниз. То ли в ожидании, то ли в некоем подобии сексуального доминирования. Я никогда не был с ней таким. Я вообще ни с кем не был таким. Хотелось ли мне? Не знаю, но что-то во мне ревело и рычало, от того, что она сидела передо мной, смотрела мне в глаза, рвала из петель мой ремень. У нее был уверенный взгляд, но она так очевидно мне подчинялась, что я почти чувствовал свои горячие слезы на подходе к слезным протокам. Так было можно? Не был ли я непочтительным? Не было ли это грубо? Господи, это же была Белли, девочка, которой я выиграл плюшевого медведя. Этот медведь, кстати, смотрел на нас из угла комнаты. Это была Белли, которой я покупал конфеты и подарил стеклянного единорога, у этого единорога потом откололся рог, но она все равно его не выбросила. Он стоял у нее на полке долгие годы. Это Белли я учил ездить на велосипеде, показывал как серфить и объяснял ей тригонометрию. Я помню, как она пузатая, четырехлетняя бегала по пляжу перед домом еще даже без купальника, потому что была слишком маленькая. А теперь я смотрел на нее сверху вниз, а она расстегивала мою ширинку. А ее губы напротив моих трусов призывно приоткрывались. Я мог только целовать эти губы. Ловить ее улыбку. Ловить ее вздохи. Мне было разрешено помочь ей с узким платьем. Она откинулась назад на кровать, перебирая ногами, и ждала меня в призывной и открытой позе. Мне хотелось быть смелее и беспечнее, таким я был в мои восемнадцать. Мне хотелось просто сказать: «Будь со мной», и знать на все сто процентов, что ответ будет «Да». Но я только улыбался и полз за ней в кровать, как был, в трусах, с наполовину спущенными брюками, которые запутались в моих лодыжках. В этих же брюках я собирался быть на конференции, черт, всего через сколько-то часов мне нужно было бы выступать перед людьми, стоя в брюках, которые касались постельного белья, на котором Белли ждала меня, так откровенно и жадно. Я навис над ней, целуя и держа ее за бедро, обнаженное шелковистое бедро, она тут же перехватила мою шею и мое лицо, потянула меня к себе, заставляя прижаться к ней. Я все еще пытался не придавить ее своим весом и все еще смущался прижаться к ней бедрами. Мне не хотелось быть слишком очевидным, но ей было нужно совсем другое. Устав тянуть меня на себя, Белли просто нежно пихнула меня в плечо, заставляя перевернуться на спину. Она легла на меня сверху, оседлав мои бедра, и я тут же расслабился. Я не знал, чего хочу больше, владеть ею, или чтобы она владела мной. Наверное, на то нам и дана юность, чтобы определяться с предпочтениями, кинками и фетишами. Наверное, молодому мужчине стоило бы быть более опытным. Но разве был я виноват, что всю мою юность и по сей день в моей голове жила лишь одна девушка? Та, с которой я не был готов позволить себе экспериментировать, она была слишком важна. Я должен был быть с ней обходительным, от того мне было спокойнее, когда она задавала тон и границы. Она была инициативной, она была активной. Но разве мне не хотелось тоже проявить инициативу? Разве не хотелось бы мне самому протянуть руку к ее белью под платьем, не хотелось бы мне быть тем, кто раздевал нас обоих, а потом вдавливал ее в кровать? Мы лежали недолго. Белли села на мне, позволяя рассмотреть себя. Я провел кончиками пальцев по ее руке к плечу, спустился к талии, едва касаясь кромки ее белья. Я едва мог дышать, во рту было сухо, как в пустыне. Она была подарком, драгоценным подарком, а я все никак не мог решиться взять ее в руки. Хотелось быть ближе, сильно ближе, я поднялся и потянулся к ней губами. Я безмолвно молил. Поцелуй меня, ближе, еще ближе. Я хочу быть ближе к тебе. Она внимательно смотрела мне в глаза. И послушно склонилась ко мне, даря мягкий поцелуй. Мои пальцы скользнули ей на спину, действуя сами по себе, без моего указания. Я потянулся к застежке ее белья. Кажется, я наконец-то мог попробовать раздеть ее. Сделать то, чего мне так хотелось в нашу первую ночь много лет назад. Я мог сам, своими руками снять с нее белье. Увидеть, как ее грудь, освободившись, мягко опустится чуть ниже. Увидеть, как алеют тонкие полосочки сдавленной кожи, там, где были поддерживающие лямочки. Увидеть, как затвердеют ее соски. Я мечтал об этом моменте, даже не зная, что я его хочу. Я хотел этот момент так долго. Я хотел ее. Вот такую. Не принадлежащую никому кроме себя самой. Я не мог рассчитывать на то, что она захочет быть моей. Но мне было хорошо даже от того, что она была своей собственной. Ничьей больше. Я наконец-то ее ни с кем не делил. Может и хорошо, что прошло столько времени. Я касался ее и видел в ней незнакомку. А в нашу первую ночь я пытался любить ее как девушку. Но она все еще была той девочкой, которая росла рядом со мной. И рядом с которой рос я. Она не была моей сестрой. Но так могло бы быть. Она таскала мои старые футболки. Я учил ее кататься на велосипеде и ругался с ней из-за последнего кекса. Тогда я боялся на нее посмотреть. Сейчас я мог и хотел ее разглядывать. Расстегивать ее черное плотное белье было приятно, но я так же напряженно застегивал на ее руке браслет несколькими часами ранее. Раздевать ее, одевать ее, это не имело большого значения. Я лишь хотел касаться ее, имея на это право. Касаться интимно, с намереньем, пусть даже касаться только руки, застегивая на ней браслет. Она снова легла на меня, прижавшись к моей груди своей обнаженной грудью. Я почувствовал, как ее затвердевшие маленькие соски скользнули по моей коже и моментально покрылся мурашками. Она целовала меня страстно, мокро, и я чувствовал, что она улыбается сквозь поцелуй. Я вопросительно пробормотал: -Что такое? -Тебе нужно снять трусы, Конрад. Она продолжала меня целовать с еще более широкой улыбкой, скорее просто дышала в мои губы, иногда игриво лаская мой рот кончиком языка. Какой у нее был вкусный язык. Я смог лишь прошептать: -Тебе наверное тоже. Она тут же отстранилась, мои руки безвольно упали по бокам. Но она усмехнулась так, как я раньше не видел. А потом она встала с моих бедер, прямо на кровать. Ее ступни оказались с обеих сторон от моих коленей. Она стояла на кровати в полный рост, на ней не было ничего кроме крошечных черных трусиков. Она стояла прямо напротив этого огромного окна. Ее мог видеть любой человек из дома напротив. Она прикусила губу и изящным движением спустила трусики ниже по бедрам, потом слегка наклонилась и ее грудь чуть повисла надо мной, она переступила ногами, окончательно снимая белье, а потом выпрямилась. -Твоя очередь. В ее голосе был вызов, была искра. Мне казалось, что мои руки сделаны из ваты, когда я неуклюже распутывал брюки и стаскивал с себя трусы, находясь между ее ног, она и не думала садиться. Стояла надо мной, как прекрасная статуя, как те, что мы видели утром в музее. Я скинул одежду на пол, стараясь не думать о том, что мои непритязательные трусы лежат рядом с ее изящными трусиками. Я спросил ее: -Ты собираешься вернуться сюда? -Не знаю, а мне стоит? Я протянул руку и провел пальцами по ее голени. Ее нога была сильной и гладкой. Я чувствовал каждую мышцу. Я чуть надавил на заднюю часть икры и Белли послушно согнула колени, оказываясь надо мной чуть ниже, но все еще не касающаяся меня. Я переложил руки на ее бедра, пытаясь притянуть ее чуть ближе. Она наклонилась, поставила ладони по бокам от моего лица и медленно, томно опустилась бедрами на мои бедра. Мой болезненно твердый член тут же был окутан ее теплом. Она плавно двинула бедрами, и ее складки скользнули вдоль моего члена. Черт, я был без презерватива, и она не позволяла мне войти в нее, но скользила поверх, такая мокрая, такая горячая. Она двигала бедрами мучительно медленно, и я мог только хватать ртом воздух, держаться за нее, сосредоточившись только на одном. Не закрывать глаза. Я не мог закрыть глаза, я не должен был пропустить ни секунды. -Презерватив, Конрад. Я мог только кивнуть, и тогда она проползла чуть выше, ее грудь оказалась напротив моего лица. Я не мог удержаться и не обхватить губами ее правый сосок, который был ближе ко мне. Она низко, густо застонала и я тут же каталогизировал это воспоминание. Я не слышал такого стона раньше. Я не знал, что у нее чувствительные соски. Я столько всего о ней не знал. Она открыла ящик тумбочки, вытащила оттуда презерватив, надорвала упаковку и вернулась обратно ниже. Опустила руки, сама надела презерватив на меня. Это не было трудно, ее пальцы знали, что надо делать. Я был первым, но не единственным. Больше нет. Но когда она приподнялась и наконец села на меня, я выбросил всякие мысли из головы. Потому что чувствовал, как смутно знакомые мягкость и жар ее влагалища обхватывают меня. Плавно, медленно, неумолимо. Мои бедра дернулись вверх, руки потянулись к ее талии, я хотел схватить ее, хотел насадить на себя. Но она пригвоздила меня ладонью к кровати и выпрямилась. Я послушно лег, и только тогда она опустилась на меня полностью. Я утонул в ней и это был лучший момент в моей жизни. Тогда и только тогда я понял, почему люди так одержимы сексом. Потому что желанный секс с человеком, которого ты любишь, в ситуации, когда никто не умирает, это лучшее, из того, что можно испытать физически. Она двигалась на мне, ровно, размеренно, удерживала меня неподвижным одними только пальцами, уложенными рядом с моим сердцем. И только позже, когда ее сильные бедра стали чуть подрагивать, она убрала руку и устало кивнула мне. Я никогда не чувствовал себя большим животным, чем в тот миг. Мои руки взметнулись, я перехватил ее за талию, не выходя из нее перевернул нас на кровати, коленом раздвинул ее ноги и вонзился в ее центр. Я двигался вперед и только вперед, кажется я не выходил из нее, хотя это было физически невозможно. Стоило мне чуть опустить таз и поддать бедрами вверх, как она сжалась и застонала протяжно, голодно и прикрыла глаза: -Вот так, двигайся так. Я послушался. Мы гнались за оргазмом наперегонки. Я или она, она или я. Когда мне показалось, что я не продержусь больше ни секунды, она сжала бедрами мою талию и выгнула спину, прижимаясь ко мне всем телом. Ее охватила мелкая дрожь, которая становилась крупнее, она вздрогнула один раз, второй и выдохнула длинный тихий стон. И тогда я исчез. В глазах замелькали белые пятна, кажется я впился губами в ее рот и мог только одно. Толкаться, двигаться и наконец умереть. Когда я открыл глаза, ее пальцы танцевали на моей спине. Я попытался разжать руки, которые слишком сильно сжимали ее плечи. Когда она немного неловко повела плечами, я испугался, что причинил ей боль. Я никогда не хотел быть, как мой отец. Это включало в себя измены, грубость, безразличие. Но мой терапевт объяснила мне, что за детской травмой я не вижу себя взрослого. Что правила могут быть разными. И особенно они разные для подростков и для взрослых людей. Когда Белли было шестнадцать, я должен был быть обходительным. Но сейчас мы оба были взрослыми. И оба одинаково участвовали в происходящем. Видимо я слишком надолго замер над ней. Белли чуть отодвинулась и взглянула мне в лицо, ласково отвела пряди моих волос ото лба и прошептала: -Когда-то давно мы были детьми, и ты занимался со мной любовью. Почтительно и с уважением. Теперь мы взрослые. Нам нужно научиться заниматься друг с другом сексом. Трахаться. Я хочу, чтобы ты меня трахнул, Конни. Мой член снова дернулся, и изо рта вырвался стон. Я хотел ее в тысяче мест. Но той ночью мы так и не выбрались из постели. Я не отпускал ее, а она не отпускала меня. Простыни сбились во влажный от пота и наших выделений ком. Я не знал, что будет дальше. Возможно, она выставит меня из дома, а возможно мы проведем вместе всю жизнь. Но я больше не мог сдерживаться. Не мог. Я имел право ее любить. Имел право ее хотеть. И собирался провести как можно больше времени именно так. Благоговея брать. Её.