Ночь без стен

***

Томас лежал на спине, глядя в низкий потолок комнаты. В убежище, куда они попали после побега из Лабиринта, ночи всё ещё оставались тяжёлыми. Даже когда снаружи не выли гриверы и не скрежетали сдвигающиеся стены, внутри него самого что-то продолжало сжиматься — глухо, упрямо, не давая уснуть. Почему я не могу просто расслабиться? Мы же выбрались. Мы живы. Но тело помнит каждый скрип, каждый шорох за стеной… Рядом тихо дышали двое самых важных для него людей. Слева, прижавшись горячим боком, спал Ньют. Его светлые волосы растрепались по подушке, во сне он выглядел почти беззащитным — рука лежала на груди Томаса, пальцы чуть подрагивали. Справа, тяжело обнимая за талию, раскинулся Минхо. Даже во сне бегун будто охранял их обоих: мышцы напряжены, дыхание ровное, но чуткое — любой шум, и он уже на ногах. Томас не смыкал глаз уже давно. Он чувствовал каждое движение их тел: жидкое тепло кожи Ньюта, твёрдую тяжесть руки Минхо, их размеренное дыхание, от которого чуть вибрировал матрас. Запах пота, мыла и чего-то родного, неуловимого — их запах. В груди медленно разгоралось знакомое напряжение — то самое, которое возникало всё чаще в последние недели. После всего, что мы пережили, нам нужно хоть как-то чувствовать, что мы живы. Что мы не сломались. Что мы — всё ещё мы. И что мы принадлежим друг другу. Ньют первым заметил, что Томас не спит. Он приподнялся на локте и посмотрел на него в полумраке. Голубые глаза блестели даже в темноте — в них отражался слабый свет из-под двери. — Томми… опять не можешь заснуть? — тихо спросил он. Голос ещё хриплый после сна, тёплый и чуть насмешливый. Томас повернул голову и встретился с ним взглядом. Он всегда знает. Как у него это получается? — Не могу. Слишком много мыслей. — Томас выдохнул, и этот выдох дрогнул. Ньют мягко улыбнулся — той улыбкой, от которой у Томаса всегда что-то переворачивалось внутри. Наклонился, касаясь губами его виска. Губы сухие, но нежные. — Тогда давай думать о чём-нибудь другом, — прошептал он прямо в кожу. Он поцеловал Томаса — медленно, изучающе, но уже с нарастающим голодом. Томас ответил сразу, запустив пальцы в спутанные светлые волосы Ньюта. Поцелуй быстро стал глубже, жарче. Языки переплелись, дыхание смешалось. Где-то на заднем плане Томас услышал собственный тихий стон — или это был Ньют? Минхо зашевелился справа. Он проснулся мгновенно, как настоящий бегун: сначала напряглась рука на талии Томаса, потом короткий вдох — и глаза открыты, взгляд острый, готовый к опасности. Но, увидев, чем заняты соседи, опасность сменилась другим, куда более знакомым блеском. — Опять вы без меня, шанкеры? — проворчал он низким, сонно-хриплым голосом. В тоне слышалась ухмылка — та самая, дерзкая, от которой у Томаса всегда подкашивались колени. Томас оторвался от губ Ньюта и повернулся к Минхо. Тот смотрел на них с привычной ленивой усмешкой — как кот, который уже решил, что с ним будут играть, но делает вид, что ему всё равно. Не дожидаясь ответа, Минхо наклонился и поцеловал Томаса жёстче, требовательнее. Его рука сразу скользнула вниз — уверенно, без лишней нежности — и обхватила уже твердеющий член Томаса через ткань шорт. Томас вздрогнул от неожиданности и выдохнул в поцелуй. Ньют не остался в стороне. Он стянул с Томаса футболку — ткань скользнула по голове, на секунду мир потемнел, а когда свет вернулся, Ньют уже целовал его шею, ключицы, спускался ниже, оставляя влажную дорожку. Минхо помог избавиться от шорт — рывком, нетерпеливо, и через минуту вся одежда оказалась на полу, скомканной кучей у матраса. Три обнажённых тела переплелись на широком матрасе, пахнущем пылью и потом. Томас лежал между ними. Ньют и Минхо двигались вокруг него, словно заранее зная, чего он хочет сегодня. Их руки гладили его кожу — по груди, по животу, по внутренней стороне бёдер. Прикосновения то синхронные, то разные — где-то ласково, где-то с нажимом. Томас закрыл глаза, позволяя вести себя. Минхо наклонился и взял в рот его член — глубоко, сразу на всю длину, уверенно, как берут то, что принадлежит тебе по праву. Томас тихо застонал, выгнувшись, пальцы вцепились в простыню. Ньют тем временем целовал его живот, спускаясь всё ниже, пока его язык не коснулся чувствительной кожи между ягодицами — влажно, горячо, чуть шершаво. Томас вздрогнул и раздвинул ноги шире, давая им больше пространства. Не останавливайтесь. Пожалуйста. Только не останавливайтесь. — Да… — выдохнул он. Голос сорвался на шёпот. Ньют работал языком умело и терпеливо — медленно обводил вход, дразня кругами, потом проникал глубже, смачивая и расслабляюще массируя. Минхо продолжал сосать член Томаса, ритмично опускаясь и поднимаясь, одной рукой лаская его яички — нежно, но настойчиво. Двойное ощущение было почти невыносимым. Мир сузился до языка Ньюта между ягодицами и горячего рта Минхо на члене. Томас тяжело дышал, лоб покрылся испариной, пальцы побелели от того, как сильно он сжимал простыню. Когда Ньют добавил первый палец, Томас выгнулся с тихим, сдавленным стоном. Ньют двигался осторожно, но уверенно — медленно проворачивал палец внутри, привыкая к тугим мышцам, потом добавлял второй, тщательно растягивая, смазывая, разминая. Минхо отстранился от члена — с неприличным влажным звуком — и переместился выше, целуя Томаса в губы. Глубоко, жадно, впутывая язык в чужой рот. — Сегодня ты будешь нашим, — прошептал Минхо ему в губы. Томас чувствовал вкус собственного тела на его языке. — Полностью нашим. Томас только кивнул, не в силах ответить. Желание уже затуманило разум, превратив мысли в липкую, горячую кашицу. Ньют вытащил пальцы — Томас почувствовал пустоту, мгновенную и острую — и поднялся на колени. Шорох тела, смазка (кто и когда додумался держать её под подушкой — уже не важно), потом горячее, живое прикосновение головки члена к растянутому влажному входу. — Тсс, — шепнул Ньют. — Дыши. И медленно, очень медленно вошёл. Сначала только головка — Томас сжал зубы, привыкая. Потом глубже. Ещё. Каждый миллиметр отдавался в позвоночнике электрическим разрядом. Томас выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как его заполняют — плотно, горячо, до самого нутра. Ньют остановился, давая время привыкнуть, потом начал двигаться — плавно, глубоко, внимательно следя за реакцией Томаса. Каждый толчок — как вопрос: «Хорошо? Можно ещё?» — Хорошо? — тихо спросил Ньют, и голос у него дрогнул. — Да… глубже… — выдохнул Томас, сам не веря, что произносит это вслух. Минхо тем временем встал на колени рядом с головой Томаса — скрипнул матрас, горячая ладонь легла на щёку, поворачивая лицо. Минхо провёл головкой своего члена по губам Томаса — влажно, настойчиво. Томас открыл рот и принял его, начиная сосать — сначала неумело, потом входя в ритм. Теперь он был полностью заполнен с двух сторон. Ньют размеренно входил в него, каждый толчок заставлял член во рту Минхо глубже проскальзывать в горло. А Минхо двигался в его рту — не слишком глубоко, чтобы не заставить захлебнуться, но достаточно, чтобы Томас чувствовал себя полностью принадлежащим им. И это именно то, что мне нужно. Перестать быть собой. Стать их вещью. Их тёплой, живой вещью. Звуки в комнате стали откровенными: влажные шлепки кожи о кожу, приглушённые стоны, тяжёлое дыхание в три голоса. Скрип матраса. Ньют ускорился, держа Томаса за бёдра — пальцы впивались в кожу, наверняка останутся синяки. Каждый его толчок заставлял Томаса стонать вокруг члена Минхо, и от этих вибраций Минхо тоже тяжелел дыханием. Они менялись через несколько минут — без слов, одними жестами. Ньют вышел, оставив чувство пустоты, и Минхо тут же занял его место между ног Томаса. Его член был заметно толще, и Томас почувствовал это сразу, когда Минхо начал входить. Медленно, но настойчиво — без лишней нежности, с той уверенной силой, которая всегда была у Минхо. Томас закусил губу до крови, пока толстая головка проходила сквозь тугую мышцу. — Чёрт… ты такой тесный, Томас… — выдохнул Минхо, оказываясь полностью внутри. На секунду замер, давая привыкнуть, потом начал двигаться — глубокими, мощными толчками, от которых у Томаса темнело в глазах. Ньют теперь стоял на коленях у головы Томаса, давая ему свой член — уже твёрдый, скользкий от слюны и смазки. Томас жадно сосал его, пока Минхо трахал его снизу. Каждый раз, когда Минхо входил особенно глубоко, задевая что-то внутри, Томас вздрагивал всем телом — и это заставляло его рот сильнее сжиматься вокруг члена Ньюта. Они не торопились. Менялись снова и снова. Ньют входил в Томаса медленно, почти нежно, пока Минхо целовал его — в губы, в шею, в грудь — и ласкал руками везде, до чего мог дотянуться. Потом Минхо снова занимал место Ньюта внутри Томаса, а Ньют гладил его член — ритмично, умело, сжимая у основания, когда чувствовал, что Томас близко, не давая кончить слишком быстро. — Не сейчас, — шептал Ньют. — Ещё. Томас уже не различал, где чья рука, чей язык. Тела слились в одно горячее, мокрое, дышащее существо. Через какое-то время они перешли в другую позицию. Томас встал на четвереньки — колени утонули в мягком матрасе. Ньют вошёл в него сзади, держа за бёдра — жёстко, уверенно, загоняя всё глубже с каждым толчком. Минхо лёг под него, подсунувшись животом вверх, и взял его член в рот — глубоко, сразу до горла, одновременно целуя и лаская языком головку. Томас стонал уже почти непрерывно — громко, не сдерживаясь, переходя на хрип. Он чувствовал себя полностью окружённым ими — их жаром, их силой, их желанием, которое сгущалось в воздухе, как грозовое облако. Ньют двигался глубоко и ритмично, иногда наклоняясь и целуя его между лопаток — влажно, шумно. Минхо работал ртом умело — то обсасывая головку, то беря глубоко, то дразня языком вдоль ствола, не давая Томасу ни секунды передышки. — Я хочу… чтобы вы оба… — хрипло выдохнул Томас. Слова вырывались с трудом, сквозь стоны. Ньют и Минхо переглянулись поверх его спины. Они понимали его без слов. Минхо лёг на спину, раскинувшись, как хищник, который знает свою силу. Томас сел на него сверху — медленно, дрожащими ногами — и начал насаживаться на толстый член. Он застонал, когда тот вошёл полностью, до самого основания — так глубоко, что перехватило дыхание. Ньют встал сзади на колени, пододвинулся ближе, смазал себя и начал осторожно входить в Томаса одновременно с Минхо. Томас замер, тяжело дыша, чувствуя, как оба члена раздвигают его изнутри — Минхо снизу, Ньют сзади. Ощущение двойного проникновения было интенсивным, почти на грани боли, но боль эта была сладкой, желанной. Они дали ему время привыкнуть — гладили спину, бёдра, живот, шептали что-то бессвязное, успокаивающее. Когда Томас кивнул — коротко, судорожно, — они начали двигаться. Сначала медленно. Потом всё увереннее. Томас стонал громко, не сдерживаясь, и звук отражался от низкого потолка. Он был полностью между ними: Минхо глубоко внутри снизу, Ньют — сзади, двигающиеся в почти синхронном ритме — то вместе, то вразнобой, заставляя его тело дрожать от перегрузки. Руки Минхо держали его за бёдра, помогая двигаться. Ньют обнимал за грудь, прижимая к себе, целуя шею — в затылок, в плечо, куда доставал губами. — Вы мои… — шептал Томас между стонами, сам не зная, что говорит. — Только мои… — А ты наш, — ответил Ньют, ускоряясь. Голос сел, стал низким и хриплым. — Полностью наш. Они двигались всё быстрее. Матрас скрипел в такт. Томас чувствовал, как оргазм нарастает где-то глубоко в животе — горячей, неудержимой волной. Он кончил первым — сильно, долго, с криком, заливая живот Минхо густыми толчками. Его мышцы внутри сжались судорожно, ритмично, и это потянуло за собой остальных. Ньют вошёл особенно глубоко — на всю длину, до упора — и замер, разряжаясь внутри Томаса горячими толчками. Минхо последовал за ним, заполняя его следом — ещё больше, ещё жарче, пока семя не начало медленно вытекать, стекая по бёдрам. Они рухнули на матрас в кучу сплетённых тел — мокрые, обессиленные, живые. Томас лежал между ними, тяжело дыша, чувствуя, как их семя смешивается внутри него и медленно вытекает, оставляя тёплые влажные дорожки на внутренней стороне бёдер. Ньют и Минхо обнимали его с обеих сторон, по-хозяйски прижимая к себе, целуя плечи, шею, губы — лениво, без напора, просто потому что хотелось касаться. — Ты в порядке? — тихо спросил Ньют, проводя пальцами по его щеке. На пальцах блестела слюна — или слёзы? Томас не знал. Томас кивнул и улыбнулся устало — той улыбкой, которая бывает только после полного, абсолютного изнеможения. — Более чем. Они немного отдохнули — может, десять минут, может, полчаса. Томас потерял счёт времени. Но желание не угасло — оно только притаилось, набирая силу. Тела ещё помнили каждое прикосновение, и когда чья-то рука снова скользнула по животу Томаса, он понял, что ночь далека от завершения. Через полчаса всё началось снова. На этот раз они были медленнее, нежнее. Ньют вошёл в Томаса, лёжа сзади — ложками, тесно прижимаясь грудью к спине, утыкаясь носом в затылок. Двигался плавно, почти сонно, пока Минхо целовал Томаса и ласкал его член — легко, не сжимая, позволяя наслаждаться каждым мгновением. Потом они снова поменялись. Томас потерял счёт сменам, позициям, оргазмам. Он принимал их по очереди и одновременно, в разных ракурсах — на спине, на боку, на четвереньках, сидя сверху. Иногда жёстко, почти грубо, иногда так медленно, что каждый толчок тянулся вечность. Они доводили его до пика несколько раз, не давая полностью прийти в себя — останавливаясь на грани, отступая, начиная заново. Когда небо за маленьким запылённым окном начало светлеть — сначала робкой серостью, потом первыми розовыми полосами, — они наконец затихли. Силы кончились у всех троих одновременно. Томас лежал в центре, полностью обессиленный — каждая мышца ныла, внизу пульсировало тупое, приятное тепло. Но внутри, глубоко под усталостью, разрасталось что-то огромное и тихое. Нечто такое, что не могли отнять ни Лабиринт, ни Пост, ни все гриверы мира. Спокойствие. Он не был один. Ньют прижимался к его груди, щекой к ключице, и его дыхание уже становилось ровнее — он засыпал. Минхо обнимал их обоих сзади, тяжело, по-медвежьи, и его рука на животе Томаса была самой надёжной вещью на свете. — Спите, — тихо сказал Томас. Он поцеловал сначала Ньюта в макушку — пахло потом и чем-то сладким, детским, невозможным для человека, прошедшего через Ад. Потом повернулся к Минхо, насколько позволяли объятия, и коснулся губами его подбородка. — Завтра будет новый день… но мы встретим его вместе. Ньют улыбнулся, уже не открывая глаз — просто уголки губ дрогнули в знакомой, родной усмешке. — Вместе, — прошептал он одними губами. Минхо крепче прижал их к себе — так, что Томас на секунду испугался, что рёбра треснут. Но треск был внутри — там, где ещё недавно жила боль. — Всегда, — сказал Минхо. Коротко. Как приговор. Как клятву. В этой маленькой комнате — тесной, пропахшей потом и спермой, с облупившейся краской на стенах — в мире, который всё ещё пытался их уничтожить, трое выживших нашли то, что не смог отнять даже Лабиринт. Тепло. Страсть. И глубокую, настоящую близость, которая не нуждалась в словах.