Только мы

Комната была маленькой и почти пустой — один старый матрас на полу, тонкое одеяло, сбившееся в ком, и слабый свет лампы, которую они оставили включённой на минимальной мощности. За стенами убежища всё ещё стояла тишина, но Томас до сих пор не мог воспринимать её как нечто нормальное. После Лабиринта любое спокойствие казалось обманчивым — вот-вот где-то заскрежещут стены, завоют гриверы, и иллюзия безопасности рассыплется, как карточный домик. Но сейчас тишина была настоящей. Или мне просто хочется в это верить? Он лежал на спине, глядя в потолок, где лампа рисовала дрожащие тени. Рядом, прижавшись горячим телом к его боку, тихо дышал Ньют. Светлые волосы разметались по подушке, одна рука небрежно лежала на груди Томаса — тяжёлая, живая, настоящая. Даже во сне прикосновение Ньюта было спокойным и уверенным — таким же, каким он всегда был рядом с ним. Опорой. Тихой гаванью среди хаоса. Томас не спал. Уже давно. Сердце билось чуть быстрее обычного, а внизу живота медленно разливалось знакомое тёплое напряжение — не тревога, нет. Нечто другое. Желание, которое с каждым днём становилось всё сильнее. Мы столько потеряли. Столько пережили. Теперь я имею право хотеть его просто потому, что он рядом. Он повернул голову и долго смотрел на спящего Ньюта. На его расслабленное лицо, на слегка приоткрытые губы, из которых вырывалось ровное дыхание, на длинные ресницы, отбрасывающие мягкие тени на щёки. Красивое лицо. Спокойное. Моё. — Ньют… — тихо позвал Томас, почти шёпотом. Ньют шевельнулся. Он всегда просыпался легко — привычка, выработанная годами в Лабиринте, где сон мог оборваться в любой миг. Голубые глаза открылись и сразу сфокусировались на Томасе. В них не было сонной растерянности — только мягкая, чуть сонная улыбка, от которой у Томаса всякий раз перехватывало дыхание. — Томми? Не спится? — голос Ньюта был низким и хрипловатым после сна, тёплым, как одеяло. Томас вместо ответа придвинулся ближе и поцеловал его. Поцелуй получился медленным, почти робким вначале — вопрос, разрешение, — но уже через несколько секунд стал глубже. Ньют ответил сразу, обхватывая ладонью его затылок и прижимая к себе сильнее. Пальцы запутались в волосах Томаса, чуть потянули — приятно, собственнически. Их языки встретились, переплелись, и Томас тихо выдохнул Ньюту прямо в рот, чувствуя вкус — его вкус, знакомый до боли. Как же я хочу его. Каждую ночь. Всегда. Ньют мягко, но уверенно перевернул Томаса на спину и навис сверху, не прерывая поцелуя. Его тело закрыло лампу — лицо Томаса оказалось в тени, а светлые волосы Ньюта засияли по краям, как нимб. Рука Ньюта скользнула вниз по телу Томаса — по груди, по животу, под резинку шорт. Пальцы обхватили уже твёрдый член и медленно, со знанием дела провели вверх-вниз. Томас выгнулся, прерывисто дыша, пальцы вцепились в простыню. Да. Именно так. — Хочешь меня сегодня? — тихо спросил Ньют, отрываясь от его губ и глядя прямо в глаза. Взгляд серьёзный, но в глубине — искра. Та самая, от которой у Томаса плавилось всё внутри. Томас кивнул, не отводя взгляда. Горло пересохло. — Да. Хочу чувствовать тебя. Полностью. Ньют улыбнулся — той самой тёплой, чуть кривоватой улыбкой, от которой у Томаса всегда что-то сжималось в груди. Улыбкой, которая говорила: «Я здесь. Я с тобой. И никуда не уйду». — Тогда расслабься, Томми. Я позабочусь о тебе. И он начал медленно раздевать Томаса, целуя каждый участок открывающейся кожи. Губы Ньюта прошлись по шее — невесомо, от уха до ключицы, задержались на ямочке у горла, где бился пульс. Потом спустились к ключицам, обвели косточки языком, потом ниже — к груди. Ньют обводил соски по кругу, слегка прикусывал, и Томас тихо стонал, запустив пальцы в светлые волосы, прижимая его голову к себе — не давая уйти, умоляя остаться. Не останавливайся. Пожалуйста. Ньют спустился дальше — по животу, по линии бёдер, оставляя влажную дорожку, пока наконец не стянул с Томаса шорты полностью. Швырнул их куда-то в сторону — они бесшумно упали на пол. Томас лежал полностью обнажённый, и в этом не было стыда — только доверие. Ньют смотрел на него с открытым желанием, без спешки, изучая взглядом каждый изгиб, каждую родинку. Иногда он задерживался там, где у Томаса был старый шрам от падения — провёл по нему кончиками пальцев, потом поцеловал. — Ты красивый, — тихо сказал Ньют. — Ты знаешь? Томас не успел ответить — горячее дыхание коснулось внутренней стороны бедра, и он вздрогнул. Ньют провёл языком снизу вверх, поднимаясь всё выше, обходя член, дразня. Почувствовав вкус кожи Томаса — солёный, со слегка горьковатым привкусом пота, — Ньют довольно хмыкнул. Когда его губы наконец обхватили головку члена, Томас застонал громче, выгнувшись навстречу. Ньют взял его в рот медленно, глубоко, чувствуя, как член пульсирует на языке. Одной рукой он ласкал яички Томаса — нежно, перебирая пальцами, — а пальцы второй руки уже скользнули ниже, между ягодиц, осторожно массируя вход, подготавливая. — Ньют… — Томас выдохнул его имя как молитву. Ньют не торопился. Он долго готовил Томаса — сначала языком, влажным и горячим, потом одним пальцем, смазывая, разминая, привыкая к тугим мышцам. Потом — двумя. Движения были плавными, внимательными, но настойчивыми. Он внимательно следил за каждым вздохом, каждым стоном, каждой дрожью Томаса, подстраиваясь под него, словно играл на инструменте. Когда Томас уже тяжело дышал, раздвинул ноги шире, сам приподнял бёдра, прося большего, Ньют выпрямился. Он быстро снял с себя оставшуюся одежду — футболка полетела на пол, шорты следом. Его член стоял твёрдо, головка блестела от предэякулята в слабом свете лампы. Ньют подполз ближе, навис над Томасом, поцеловал его глубоко — до головокружения — и прошептал ему в губы: — Я буду осторожен сначала. Скажи, если станет слишком. Томас кивнул, обхватив его за плечи, вцепившись ногтями в лопатки. Всё правильно. Всё, как должно быть. Ньют вошёл медленно — очень медленно, сантиметр за сантиметром, останавливаясь, когда Томас задерживал дыхание, и снова продвигаясь. Мышцы Томаса сжимались, отпускали, снова сжимались, привыкая. Когда Ньют оказался полностью внутри, оба замерли, тяжело дыша. Томас чувствовал себя наполненным — растянутым, но не больно. Желанно. Правильно. — Двигайся… — прошептал он, почти беззвучно. Ньют начал двигаться — плавно, глубоко, в ровном ритме. Каждый толчок был точным, рассчитанным — он наклонялся и целовал Томаса в губы, в шею, в плечо. Одна рука обхватила член Томаса и двигалась в такт толчкам, сжимая у основания. — Ты такой тесный… такой горячий внутри… — шептал Ньют, ускоряясь, и голос его сел, стал низким, вибрирующим. — Я так долго хотел тебя именно так… Ты даже не представляешь, Томми. Томас стонал, обхватывая Ньюта ногами за талию и прижимая ближе — так, чтобы чувствовать каждый миллиметр движения. Он хотел глубже, сильнее. Ньют понял без слов. Он приподнял бёдра Томаса повыше, подложил подушку, и начал входить жёстче, глубже, но всё ещё контролируя силу. Да. Вот так. Не останавливайся. Никогда не останавливайся. Комната наполнилась звуками их тел: влажными шлепками кожи о кожу, тяжёлым дыханием в унисон, тихими стонами Томаса и низкими, почти звериными рычаниями Ньюта. Лампа мерцала, тени плясали по стенам. Они меняли позы несколько раз. Сначала Ньют брал Томаса на спине — лицом к лицу, глаза в глаза. Это было самое интимное: видеть, как расширяются зрачки Ньюта с каждым толчком, чувствовать его дыхание на своей коже. Потом Ньют перевернул Томаса на бок, лёг сзади, входя с той же глубиной, и обнял за грудь, прижимая к себе как самое дорогое. Он целовал шею Томаса — в затылок, в плечо, куда доставали губы, — и шептал на ухо то ласковые, то грязные слова, от которых у Томаса темнело в глазах. Затем поставил на четвереньки — Томас уткнулся лицом в подушку, выгнув спину, — и вошёл снова, быстрее, держа за бёдра так крепко, что наверняка останутся синяки. Отличные синяки. Мои. Томас полностью отдался ощущениям. Он принимал каждое движение Ньюта, каждый толчок, каждый поцелуй. Когда Ньют особенно глубоко входил, задевая то самое место внутри, Томас громко стонал, вжимаясь лицом в подушку, кусая ткань, чтобы не закричать. — Ньют… ещё… пожалуйста… Ньют наклонился над ним, прижимаясь грудью к его спине — горячей, мокрой от пота — и прошептал в самое ухо, почти касаясь губами раковины: — Я дам тебе всё, что хочешь, Томми. Всё. Он ускорился, двигаясь сильно и глубоко, почти грубо. Одна рука обхватила член Томаса и быстро, ритмично заскользила вниз-вверх. Томас почувствовал, как напряжение внутри растёт, становится невыносимым — как натянутая струна, готовая лопнуть. — Я… сейчас… — Кончай для меня, — хрипло сказал Ньют и вошёл особенно глубоко, на всю длину. Томас кончил первым — сильно, долго, с громким, сдавленным стоном, заливая простыню. Его тело задрожало крупной дрожью, мышцы внутри ритмично сжались вокруг члена Ньюта, выжимая из него всё. Ньют продержался ещё несколько мощных, почти яростных толчков и тоже разрядился — глубоко внутри Томаса, заполняя его горячим, пульсирующим семенем. Они рухнули на матрас, тяжело дыша, как после долгого бега. Ньют остался внутри, обнимая Томаса сзади — спина к груди, сердце к сердцу — и целовал его затылок, влажные волосы на шее. — Ты в порядке? — тихо спросил он через минуту. Голос мягкий, обеспокоенный. Томас кивнул, всё ещё пытаясь отдышаться, чувствуя, как внутри пульсирует наполненность. — Да… более чем. Они лежали так долго, не разъединяясь. Ньют гладил его по боку, по бедру, по груди — медленно, успокаивающе, словно заклинание. Пальцы выводили круги на влажной коже. Когда Ньют наконец осторожно вышел, Томас тихо вздохнул — от пустоты, мгновенной и острой. Не уходи. Ещё. Но Ньют и не собирался уходить. Он перевернул Томаса на спину, лёг сверху, прижимая всем весом — тёплым, надёжным — и начал целовать его. Медленно, нежно, с новой волной желания, которая поднималась откуда-то из груди. — Я ещё не закончил с тобой, — прошептал он, улыбаясь. В улыбке — обещание. Томас тихо рассмеялся — прерывисто, счастливо — и обхватил его за шею, притягивая ближе. — Хорошо. Потому что я тоже ещё не наелся. Вторая волна была медленнее и глубже. Ньют входил в Томаса снова и снова — то нежно и плавно, почти лаская изнутри, то резко и сильно, когда Томас просил больше. Он доводил его до края и останавливался в самый последний момент, целуя и шепча на ухо разные слова — грязные, нежные, путаные. Томас стонал, просил, выгибался навстречу каждому толчку, царапал спину Ньюта, оставляя красные полосы. Он мой. Я его. Это не закончится никогда. Они занимались любовью почти до утра. Ньют брал Томаса в разных позах: на спине — снова и снова, потому что Томас хотел видеть его лицо; на боку — когда силы почти кончились, но желание ещё не угасло; сидя на краю матраса — когда Томас садился сверху, обхватывая Ньюта ногами за талию, и сам задавал ритм, а Ньют смотрел на него снизу вверх с таким обожанием, что сердце разрывалось. Один раз Ньют поставил Томаса лицом к стене — прохладная шершавая поверхность обожгла ладони, — прижался сзади, вошёл глубоко, держа за бёдра, и двигался долго, размеренно, почти гипнотически. Каждый раз, когда Томас кончал — а он кончал много раз, потеряв счёт, — Ньют шептал ему на ухо, как он прекрасен, как сильно он его хочет, как сильно любит чувствовать его внутри себя. Не внутри — вокруг. Как горячо, как тесно, как правильно. Когда небо за маленьким запылённым окном начало светлеть — сначала робкой серостью, потом первыми бледно-розовыми полосами, — они лежали обессиленные, но довольные. Томас лежал на груди у Ньюта, уткнувшись носом в ямочку между ключицами, и слушал, как бьётся его сердце — сначала часто, потом всё ровнее. Ньют обнимал его обеими руками, проводя пальцами по спине — вверх-вниз, вверх-вниз — убаюкивающе, родно. — Томми… — тихо сказал Ньют, целуя его в макушку. — Ты знаешь, что ты для меня всё? Томас поднял голову и посмотрел ему в глаза — голубые, ясные, даже после бессонной ночи. — Знаю. И ты для меня тоже. Ньют улыбнулся — та самая улыбка, от которой мир становился проще. И поцеловал его — долго, медленно, уже без спешки, без голода. Просто потому что мог. Потому что они были вместе. — Мы пережили Лабиринт, — сказал Ньют, проводя большим пальцем по скуле Томаса. — Переживём и всё остальное. Главное — что мы вместе. Томас кивнул и прижался ближе, вдыхая запах Ньюта — пота, спермы и чего-то неуловимого, тёплого, что называлось домом. — Только мы. Ньют крепче обнял его, укутал в одеяло, которое натянул на них обоих. — Только мы. Они наконец уснули уже под утро — сплетённые телами, уставшие, опустошённые, но невероятно спокойные. В мире, который всё ещё был полон опасностей, у них было то, чего не мог отнять никто: друг друга. Без остатка. Без стен.