Призраки последнего предела

      Лес озарился факелами. Недавние противники бок о бок прочесывали кусты и лощины, заглядывали под корни деревьев и в дупла.       — Элуред! Элурин! — мертвая тишина, в которой если б только кто-то позвал в ответ или хотя бы всхлипнул, то услышали бы. И снова: — Элуред! Элурин!       Маэдрос поднял фонарь повыше и огляделся.       — Элуред! Элурин! — снова эхом по лесу.       Следы братцевых слуг нашли. Сыновей Диора — нет. Ни живых, ни мертвых, ни клочка одежды, ни капли крови на снегу. И если они не спрятались сами…       Маэдрос посмотрел на север. Мелиан ушла, Завеса пала, и оттуда, из Нан-Дунгортеб, под густые кроны потянулись твари. Великое королевство эльфов ужалось до клочка, и как бы не старался Диор держать границу, теплые синие сумерки Дориата стали черными. И если детей пожрала голодная тьма…       — Туркафинвэ Тьелкормо! — прошептал Маэдрос в полном отчаянии. — Если можешь — найди их там и уведи за собой!..       У самой грани Арды, там, где Пути людей и эльфов расходились навсегда, две тени вздрогнули. Неумолимое течение уносило их прочь от живого мира в темноту и туман, но они обернулись на голос. Диор вспыхнул колючим ужасом и рванулся назад, — и не смог. Нет права у людей вернуться от последнего предела! А там, в невероятной дали, две сияющих души, растерянных и даже не осознавших своей смерти, бежали прочь от голодного мрака.       — Элуред! Элурин!       Келегорм с силой качнулся навстречу течению, выставив перед собой призрачные руки. Шаг. Другой. Третий. Что не позволено человеку, то дано эльфу.       — Да будет вечно ярок свет твоего пламени! — выдохнул Диор. Благословение вспыхнуло в руке тусклой звездой. Последнее и единственное, что он мог дать своему врагу и убийце. И тому, кто сейчас рвал чары Зова Намо, чтобы встать между его детьми и мраком. Звезда вспыхнула ярче, рассыпалась лучами по светлым призрачным прядям и последнее, что Диор увидел в пределах Арды, была тень, метнувшаяся наперерез далекой твари.

оОо

      — У тебя волосы светятся, — первое, что сказали ему дети, когда мрак безмолвно рассыпался под ударом меча. Келегорм посмотрел на свою косу, — и правда, мерцала, — потом на свои руки, и осознал действительность. — Красиво.       — Вы тоже сияете.       Близнецы, совсем мальчишки, казались полупрозрачными сосудами, наполненными чистым белым светом. Он играл лучами, переливался жемчугом, и был очень, очень знакомым. Звездное серебро Тельпериона, вспомнил Келегорм.       — Ага, — согласились близнецы. Говорили они, или, по крайней мере, громко думали, почему-то хором. — А мы тебя знаем. Ты убил папу. А папа убил тебя.       — Можно просто Келегорм. Вы-то как здесь оказались?       Здесь — это, кстати, где? Келегорм огляделся. Мир вокруг был знаком и незнаком разом. Черное беззвездное небо, земля, покрытая полупрозрачной серебристой травой, призрачные деревья… Как будто Дориат. Или то, что было Дориатом. Тонкой паутиной свисали обрывки Завесы, вокруг все еще тлели отсветы светлых чар Мелиан, — теперь Келегорм это чуял, — и следы черной плесени то тут, то там. А вот эту мерзость он знал слишком хорошо.       — Мы потерялись, — просто сказали близнецы.       — Вот как. А почему вы потерялись у границы? Разве вы не должны были оставаться дома?       — Мы хотели посмотреть, как папа сражается. А где папа?       — Он ушел к вашим бабушке и дедушке.       — Это очень далеко?       — Очень.       — Мы хотим домой.       — Я не знаю, где это. Поищем вместе? — близнецы кивнули. — Тогда идем!       Куда? Да не важно, лишь бы подальше от места битвы. Что-то подсказывало, что здесь, в мире теней, оно будет похуже, чем в мире воплощенном. Близнецы доверчиво взялись за протянутые им руки и послушно зашагали рядом, словно их совсем не волновало, что их уводит мятежная душа убийцы их отца. А может, и правда не волновало. В смерти вообще все было как-то по-другому.       Келегорм все-таки обернулся на лес. Погиб ли еще кто-то? Маэдрос точно жив… Что там происходит, что за напасть? Что заставило позвать так, что на самом краю мира было слышно? Но и к добру. Иначе б от детей и клочка не осталось. Мир теней не место для душ, что эльфийских, что человеческих, значит, надо выбираться в посмертие. Если знаешь, куда хочешь попасть, рано или поздно дороги мира туда и приведут.

оОо

      — Налево или направо? — спросил Келегорм.       — Налево, — хором. Какое единодушие.       — Нет, так дело не пойдет. Элуред! Выбирай ты.       — Налево.       — А почему Элуред? Я тоже хочу выбрать! — наконец-то вразнобой.       — А ты выберешь в следующий раз, договорились?       — А почему он первый?! — не уступил Элурин.       — Потому что он — старший!       — А ты откуда знаешь? — снова хором.       — Прочитал в его имени. Прости, дитя, но таковы правила. Я тоже своему старшему брату подчиняюсь… то есть, подчинялся уже.       Элурин насупился и нехотя кивнул. Они спустились с холма и зашагали по гладкой и ровной как столешница равнине. Строго говоря, идти было все равно куда, но теперь Келегорм уловил, кто из близнецов кто, хоть они очень походили друг на друга, почти до неотличимости.       — А твоего брата как зовут? — хором спросили близнецы, словно откликнувшись на эхо воспоминаний.       — Маэдрос.       — Не хочешь говорить, так и скажи!       — Что значит… вы чего? Это его имя! Одно из многих, но самое главное. Я же вам тоже одним именем представился.       — Так это разве имя было? Скажи нормально!       Келегорм закатил глаза. Но не спорить же с детьми по такой мелочи, хотят имя — будет им имя. Вот, пожалуйста, “Нельяфинвэ”. Это как у Элуреда, имя для старшего наследника. “Майтимо” — потому что красивый и крепкий, что телесно, что духовно, прекрасное творение двух любящих душ. “Нельо” — это для своих, имя, которым сам распоряжается и сам решает, кто может так называть. “Руссандол” — совсем для своих из рода рыжих Аулендуров, потому что рыжий цвет волос это благословение самого Ауле. “Высокий” — потому что самый высокий из братьев, потому что благородных кровей, живет на большом-большом холме и правит Восточным Белериандом. “Железнорукий” — потому что правая рука из стали и потому, что не знает врагам пощады.       Келегорм поймал себя на том, что не просто называет имена, а делится с детьми образами из памяти, собственной гордостью за брата и всем тем, что за этими именами стояло. Что наполняло их смыслом.       — Ну вот! — близнецы довольно закружились рядом. — А тебя как зовут?       У самого Келегорма имен было куда меньше. “Туркафинвэ Тьелкормо” — потому что сильный и порывистый, как ветер. “Охотник” — потому что охотник и есть. “Светлый” — это из-за цвета волос, то ли в бабушку пошел, то ли в совсем уж дальних белериандских предков, но вот получился такой один среди черноволосых и рыжих. И из-за характера, он не умеет унывать и из братьев самый смешливый. “Третий” — это потому что третий по старшинству, имя для совсем своих из семьи. А еще он “Турко Песий Хвост”, потому что волосы заплетает не в тугие косы, а носит как сейчас, в высоком хвосте на затылке, и еще потому что псарь или, по-другому, собачар. Но и это имя для своих.       Запоздало подумалось, что в смерти имен для своих и чужих быть не может. Имена, какие есть, это все, что им осталось.       — …Но вы можете звать меня как хотите, — признал Келегорм.       — Хорошо, — легко согласились близнецы. И снова распались на двоих:       — А теперь можно я выберу, куда мы пойдем? Мы уже долго идем, как Элуред сказал. Моя очередь!

оОо

      Чем дольше они шли, тем страннее и прозрачнее становился мир вокруг. Предел живых остался в дальней дали, предел теней растворился в туманах позади. Теперь под ногами мерцала белая пыль, а над головами поднялась непроглядная чернота Предвечной Тьмы. Келегорм подумал, что ему с близнецами даже по пути. Только они шагнут за последний предел Арды, а он уйдет туда, в этот мрак. И, может, тоже своего отца увидит, если в Предвечной Тьме вообще такое понятие уместно.       — Турко, смотри! — Элуред протянул ему игрушечную лошадку, такую же прозрачную, как он сам. — Я ее сам придумал! Ой…       Стоило только взять игрушку в руки и она тут же истаяла.       — Извини!       — Ничего, я ее снова придумаю, — отмахнулся Элуред.       — А я теперь как дикий эльф! — похвастался Элурин. Призрачные тела были всего лишь условностью, как и одежда на них, и теперь ребенок гордо щеголял в ужасной меховой накидке. Его брат фыркнул и вообразил на себе роскошное королевское одеяние.       — Я похож на Элу Тингола?       — Ты забыл корону, — хмыкнул Келегорм. Сам он тоже решил не отставать, и если уж идти во Тьму, так идти: с гордо поднятой головой и восьмилучевой звездой на оплечье длинной аглонской туники. Тяжелый плащ на плечах, меч на поясе, волосы как и всегда в несколько мелких косичек и высокий хвост. Это было странно — выбирать одеяние для встречи с судьбой как какие-нибудь военные советы, но и весьма занимательно. Оказалось, у последнего предела мира больше всего хотелось чего-то родного и привычного, а не вызывающе-красивого. Или родное и привычное само прорывалось сквозь все условности?.. Вот и выходило, что в самую душу въелись оружие, эмблема и то, что Келегорм носил всего-то четыре сотни лет в Белерианде, а не полторы тысячи в Валиноре.       А дети еще даже не знали, кто они такие, и просто играли, воображая себе то рога, то доспехи, то длинные волчьи хвосты и звериные морды.       О том, что осталось безвозвратно позади, Келегорм старался не думать. Боль и тепло памяти ложились тяжкими оковами и будили желание возвратиться. Хоть призраком, хоть тенью, но в предел живых. Туда, где остались незавершенные дела, где горели злость и тоска. Что с братьями? Что с верными? Смогли ли вернуть сильмарилл?.. И до тошноты страшно признавать, что это уже не важно.       Келегорм мотнул головой, отгоняя покинутое прошлое, и сосредоточился на оставшемся. Имена его — при нем, немного, но все по праву и по сердцу. Последняя дорога — гораздо интереснее, чем в компании Диора, пусть он и идет шаг в шаг за детьми, а не сам выбирает путь. И огонь остался, наследие отца и матери.       — А что это у тебя? — близнецы тут же оказались рядом, стоило только разгореться напоследок.       — Вот это? Клятва, — странный и страшный золотой узор тлел на черных наручах. — А это Рок Нолдор, фу, ну и выглядит же… А это кровь тех, кого я убил. А это — память о тех, кого я потерял…       Откровенничать у последнего предела было очень просто. Вот, смотрите, дети, какие следы оставляет на душе жизнь. Как она закаляет, ломает и преломляет сияние в незримом мире. Там, у предела живых, это можно только почуять, как чуят ложь или родство. А здесь, на краю мира, все как на ладони. И шрамы, и обеты, и проклятия, и даже благословения.       Келегорм, увлекшись, вытянул перед собой руки. По его собственному золотистому пламени пробежали опаловые отблески.       — Это благословение моей матери, — золото пригасло, уступив темной небесной синеве. — А это — моего отца.       Туманной дымкой танцевало благословение Оромэ, багровым отсветом — Карантира. Звездными сумерками мерцал последний дар Диора. Близнецы узнали его, ахнули и тут же потянулись, чтобы прикоснуться, но Келегорм убрал руки за спину:       — Это мое!       — А у нас такое есть? Мы тоже хотим!       Дети сосредоточенно уставились на свои ладони.       — У нас нет, — обиженно сказал Элуред. — Почему?       — Не знаю, — ответил Келегорм и тут же об этом пожалел.       — Так не честно!       — Ты же убил нашего папу, с чего он?..       — И у тебя от твоих мамы с папой есть!..       Дети, может, и не понимали, что такое благословения, зато очень хорошо почуяли, насколько Келегорму они были важны. И теперь чуть ли не рыдали от обиды, что у них таких же нет. Хотя бы от отца! А то и правда несправедливо: родным сыновьям не перепало, а какому-то чужаку-врагу еще как.       — Ваш папа помог мне, чтобы я к вам прибежал!       — А почему он не прибежал? Почему ты, а не он?       — Послушайте, — торопливо заговорил Келегорм, пока дети не надумали себе еще чего-нибудь нехорошего. — Ваш папа даже не знал, что вы за ним в лес пошли! И не знал, что вы тоже умерли. А когда узнал, уже не мог вернуться, но очень хотел.       Он говорил, а сам раскрылся, показывая, как смерть обожгла темной вспышкой и душу поволокло прочь из залитого кровью леса, как растворились в серой дымке силуэты еще живых воинов. И как они с Диором то ли брели, то ли плыли сквозь Арду, почему-то рука об руку, и как угасал их последний спор. И как оба обернулись у последнего предела, услышав далекое эхо зова о помощи, но только одному удалось вырваться.       Нет, Диор их любит. Точно любит. Сильно-сильно. Нет, не мог он вернуться, потому что Диор — человек, а люди после смерти уходят из Арды навсегда, хотят или нет. Куда? Никто не знает, но, говорят, там хорошо и очень красиво.       — Значит, мы его больше никогда не увидим, да?       — Не знаю. Но люди верят, что… — осторожно начал Келегорм, мысленно сплюнул и заявил со всей наглостью: — Ваш отец — достойный сын своей матери. Он вас ждет!       А если вдруг не ждет, то Келегорм Пути Людей наизнанку вывернет, Диора выследит и за ухо притащит. Слышишь, Диор?       — А мама? Мама же не человек!       — А ваша мама останется в Арде, как и все эльфы, — обреченно сказал Келегорм. — Но потом вы обязательно встретитесь!       Финрод что-то такое говорил еще в Нарготронде. Про Дагор Дагорат, конец мира и новую дивную Арду. Правда, он и сам не был уверен, что в новой дивной Арде найдется место эльфам, а то вдруг люди решат, что им и без Старшего Народа неплохо…       Близнецы и эту недомолвку услышали.       — Мы хотим попрощаться с мамой.       — Я не знаю, где она.       — Мы ее найдем.       — Это опасно! — но дети уже не слушали. Они развернулись и побежали назад, да так резво, что Келегорм их еле догнал. — Да стойте же!..       Но было поздно. Предвечная Тьма качнулась прочь, белая пыль взвилась туманом и последний предел Арды растворился в небытии. Предел живых, полный хищных теней и обрывков памяти, тяжело рухнул под ноги.

оОо

      Нимлот сидела у костра, завернувшись в плащ, и сама удивлялась, как еще может сидеть, дышать и что-то видеть. Муж убит. Сыновья погибли. Их смерть она даже не услышала — ощутила как свою, и трижды умерла вместе с ними в ослепительной ярости и ледяном ужасе. Только дочь еще ощущалась где-то в беззвездной дали, еще живая, но уже мертвая. Жуткая тень сомкнула на ней свои объятия. Уже не отпустит.       Будь проклят сильмарилл. Будь прокляты сыновья Феанора. Будь проклят сам Феанор!       Чтоб тебе сполна напиться слезами и кровью твоих детей!       Нимлот содрогнулась. Много ночей она плела чары, призывая на их головы мрак и пуская по следу месть. И каждый раз колдовство жены и матери соскальзывало с имен, как роса с листьев. Дом кровавой звезды хранила сила, которой Нимлот не знала.       Не знала доселе — но догадывалась теперь. Вот, значит, какая она, эта Клятва. Покуда не исполнена, будет отводить мечи и слова, и сама же пожрет их, проклятых. Никому не достанутся, кроме самих себя и своих обетов. А если от чьей руки и падут, так только от той, что касалась сильмарилла.       Кулак сам собой сжался в бессильной ярости. Забрали мужа. Сыновей. Однажды придут и за Эльвинг.       Мама, не плачь.       Нимлот вздрогнула. Холодное касание обожгло щеку.       Мама, это мы.       В тенях между деревьями она увидела два силуэта, держащихся за руки. Нимлот в ужасе подскочила.       Мама!..       — Морготово отродье!       Чары сплелись густыми сумерками и вспыхнули звездным светом. Нимлот метнула кинжал, воззвала к деревьям и звонким ручьям, чтобы защитили, чтобы схватили и задавили тварей, принявших облик ее сыновей. Кинжал со звоном отлетел в сторону, отбитый призрачным мечом, костер вспыхнул искрами, и тени на миг отшатнулись. Нимлот мельком увидела третью фигуру, и ярость оглушила прежде всякой мысли.       — Пусть все пути и тропы ведут вас в никуда! — крикнула она. — Отныне и впредь, до конца мира! Убирайтесь в ту тьму, из которой выползли!       Деревья грозно зашумели и хлестнули ветвями. Три тени покатились во мрак, подгоняемые горькими чарами и звоном проклятия. Нимлот рухнула на колени, сотрясаясь от горя и жгучей ненависти к Морготу. И от странного ощущения чего-то страшного и уже непоправимого.

оОо

      Безликая фигура качалась на берегу озера и то ли пела, то ли стенала, — слов было не разобрать. Ощупывала вслепую деревья, а потом и вовсе странно задергалась. С ужасом и отвращением Келегорм вдруг узнал в этих ломаных движениях синдарский танец.       — Это не тварь, — тихо сказал он и опустил тетиву. — Это бездомный.       Близнецы передернули плечами.       — И он уже почти забыл себя.       — Мы должны ему помочь.       — Попробуйте, — Келегорм махнул рукой. — Но если нападет — я стреляю.       Элуред и Элурин медленно направились к фигуре. Бездомный вздрогнул, как будто в испуге прижал руки к груди, и замер, покачиваясь. А близнецы ему что-то ласково говорили, вплетая в свои голоса звон ручьев и свет звезд. Добрые души, подумал Келегорм, все в бабушку. А ведь не дети уже.       Он думал, что мертвецам не дано меняться. Что в пределе теней нет ни времени, ни памяти. Но то ли светлая сила Лютиэн была велика, то ли сам Белерианд благоволил, но близнецы теперь выглядели, пожалуй, как подростки. Еще не вступившие в пору зрелой весны, но уже вытянувшиеся молодые деревца, гибкие и сильные. Детские черты ушли, и теперь Келегорм ясно видел в их лицах наследие Элу Тингола, на него близнецы и правда были похожи. Только глаза у них оказались темными, мерцающими, как будто само звездное небо смотрело сквозь них. И яркий лучистый свет никуда не делся, хоть Келегорм и боялся, что близнецы потухнут — нет ничего страшнее материнского проклятия! Но не потухли. Хоть и сияли теперь не так ярко.       Элуред и Элурин хором запели. Что-то про течение могучей реки, несущей свои воды к последнему пределу мира, где начинаются пути мертвых. Келегорм тихо хмыкнул себе под нос: как описал им дорогу в смерть, так и поют теперь. А фигура вдруг отчаянно замотала головой, пригнулась и закрылась руками, дрожа. О, ясно. Не хочет ни в какой Мандос. Хочет здесь остаться. Близнецы даже не сбились, тут же запели про другое. Про озеро вот, про деревья вокруг. И фигура начала истаивать, пока, наконец, не превратилась в дымку и не рассеялась в серебристых сумерках. Только эхо счастливого смеха и ощущения благодарности тихо раскатилось над водой, чтобы смолкнуть навсегда.       Этот бездомный хотел стать частью той земли, которую любил, он ей и стал.       — Да будет вечно ярок свет твоей души! — хором пожелали близнецы. Семейное благословение Дома Лютиэн теперь именно так и звучало. Отчаянные слова Диора, сказанные у последнего предела, Келегорм честно передал его детям. Настоял только, чтобы вместо “пламени” говорили про “душу”, все-таки Диор в тот миг взывал именно к Келегорму Феанариону, а не просто какому-то случайному эльфу.       — Уф, ужас какой, — пожаловался Элуред, когда они отступили глубже в тени побрели сквозь вечно горящий призрачный лес. Пожар здесь иногда стихал, деревья осыпались в пыль, а потом снова поднимались хрустальными кронами и снова в них била страшная молния, а издалека доносился грохот битвы Валар и Моргота. — Мы тоже такими станем, да?       — Спойте лучше еще раз... Вдруг получится не стать?       Близнецы невесело улыбнулись. Пели уже, и не единожды. И сам Келегорм им пел, после того, как дети прорыдались, — сначала от страха перед взбешенной матерью, потом от вины за то, что испугали ее. Но не в его власти было распутать проклятие крови, и не в его силах оказалось отыскать для близнецов путь к последнему пределу. Не помогло ни упрямство, ни чутье охотника, ни собственное пламя. Можно было, конечно, уйти самому, но бросить детей тут? Ничего, Предвечная Тьма подождет. Так и бродили теперь втроем, держась подальше от предела живых, и охотились на тварей незримого мира.       Сейчас они шли к берегам Сириона, священной реки, от вод которой шарахались темные твари. Над ней вечно светила полная луна, а ее хрустальная рябь пела эхом древней Музыки. Здесь, на этих берегах, можно было отдохнуть и наполнить истончившиеся души силой, и сюда приходили те, кто еще мог куда-то идти в незримом мире.       Едва три охотника ступили на берег, призрачный хоровод, кружившийся в тумане над омутом, порскнул прочь. Элурин склонился к воде, чтобы омыть руки, и тут же рядом плюхнул камешек.       — Эй, это не вежливо!       Второй камешек щелкнул по земле прямо у ног.       — Они опять нас выгоняют! — хмуро сказал Элуред.       — Ничего, сейчас я их отсюда выгоню, — Келегорм натянул тетиву, выглядывая тени в сумраке между деревьями. По стреле пробежало зыбкое пламя.       — Опусти лук! — прошелестело сзади. — Иначе дороги вам сюда не будет.       — А я-то думал, смерть уравнивает всех, — Келегорм поморщился, но стрелу убрал.       — Не всех, — бесцветно сказала тень, все еще сохранившая облик эльфа. Почти стершееся лицо казалось легким чернильным наброском, какими порой книжники поправляли старинные миниатюры. Можно еще было разглядеть темные косы и ожерелье из волчьих клыков на шее. Эльф держался на удивление хорошо и даже имя свое помнил: Финнэ. Пока не “Финвэ”, в “Финвэ” оно превратилось сотни лет спустя, но весьма близко.       — Я хотел припугнуть, а не убить. Но как скажешь. Здравствуй, родич, — отозвался Келегорм. То, что они родня, пусть и очень дальняя, выяснилось в первую же встречу. Кровное родство — удел живых, но души его чуяли преотменно. Может, потому что родители передавали детям не только кровь, но и нечто большее. Финнэ, этот древний предок, которого и предком-то назвать было сложно, в сумерках своей души мерцал отсветами самого первого костра, некогда разведенного эльфами. Того самого огня, что потом вспыхнул чистейшим пламенем уже в Феаноре. Финнэ долго сомневался, признавать ли ему в Келегорме потомка, все же родство накладывало определенные обязательства, но все-таки признал. И поманил сейчас за собой, уводя по берегу к самому темному омуту, над которым даже птицы никогда не пели.       — Вас здесь не ждут, — сказал Финнэ, когда близнецы нырнули в омут и они остались наедине.       — И с чего бы?       — Вы прокляты.       — Ах, прошу прощения, не узнал Благословенный Край!       — Капай ядом сколько угодно. Но вы прокляты. По вашим следам идет тень.       Келегорм фыркнул. Скажи ему кто раньше, что Дориат, Нарготронд и Гондолин, оказывается, продолжили древнейшие эльфийские традиции, то не поверил бы! Но вот, пожалуйста, тени первых эльфов Белерианда прятались не хуже потомков и так же неохотно подпускали к себе чужаков и перемены.       Не то, чтобы Келегорма это как-то волновало. В одиночку он бы сумел разогнать истонченные души, хоть бы и все разом навалились, а то бы и просто ушел искать себе убежище поприветливей. Но пока рядом крутились близнецы, приходилось себя сдерживать.       — Эти двое проклятых отпустили заблудшего бездомного в предел памяти! — сказал он. — И если ты тоже хочешь…       — Нет. И не позволяй своим детям тратить силы.       — Они не мои дети.       Финнэ неясно дернулся. Для него, древнейшего из древнейших, все было просто: кто воспитывает, того и дети. Убил их отца? Бывает. Мать их случайно прокляла? Обидно. Нет им пути в посмертие? Что ж, наследникам короля Белерианда должно оставаться с Белериандом, и лучше бы от Сириона подальше. Как и тебе, дорогой потомок, раз уж эта земля приняла тебя как своего и раз чтишь ее закон.       — Ну, и что ты предлагаешь? — хмуро спросил Келегорм. Близнецы вынырнули из омута и теперь кружились над ним в тумане, сияя ярче прежнего. — Нам некуда идти. Север весь загажен, Дориат мертв… к морю?       — Нет! — Финнэ аж содрогнулся от ужаса. — Не води их к морю! И сам не ходи. Нельзя.       — Почему?       — Нельзя, — повторил Финнэ и склонил голову к плечу, словно прислушиваясь к одному ему ведомым голосам мира. — По твоим следам идет тень.       — К морю нельзя, сюда нельзя! — разозлился Келегорм. — Мне уже просто любопытно, а можно-то куда?       Финнэ зябко передернул плечами и промолчал. Ясно, понял Келегорм, древний предок и сам не знает, зато советы хорош раздавать. Впрочем, к морю им и правда лучше не соваться, Оссэ и Уинен к нолдор все еще имели неизбывные претензии. Близнецов, может, и пощадят, а вот Келегорма при первой же возможности достанут. Что ж, значит, сирионские тени потерпят. О чем он и сообщил Финнэ.       Финнэ вздохнул как-то очень по-живому, а потом снял с шеи шнурок с волчьим клыком.       — Возьми, потомок.       Келегорм протянул ладонь, ожидая, что ожерелье тут же рассыпется и исчезнет, но клык никуда не делся.       — Считай это моим благословением напоследок. Я не желаю тебе зла. Но больше вы сюда не найдете тропы.       Финнэ растворился в тенях. Келегорм тихо помянул тьму и кровь, вздохнул и оглянулся на близнецов. Ну, и куда их теперь вести?!

оОо

       У границ покинутого и почерневшего Дориата были места, до сих пор полные света и доброй силы. Странно было видеть среди изувеченных деревьев прекрасные поляны, на которых и в незримом мире распускались цветы и над которыми не тускнели звезды. Твари боялись этих полян и окружали их паутиной, сплетали мерзкий мрак и оскверняли тропы рядом с ними. И пришлось немало помахать мечом, чтобы пробиться к одной из таких, а потом еще и прорубиться сквозь плесень и силки.       Здесь много лет назад лес расцвел от любви Лютиэн. Близнецы с горящими глазами закружились по поляне, впитывая в себя пролитый свет и вслушиваясь в не передаваемое никакими словами чувство сродства. Так новорожденный ребенок узнает мать, так в жуткой и страшной горячке боя, натыкаясь спиной на чью-то спину, Келегорм чуял, кто это из братьев. Так походя брошенная фраза отца “Ну, разумеется, я ему сказал!..” заставляла довольно ухмыльнуться, мол, вот он у нас такой, наш отец, и мы такие же у него. И так пьянило до дрожи, когда они впервые шагнули под кроны древних лесов Белерианда — в свой покинутый, но не забытый дом.       Самого Келегорма от этих полян воротило и меньше всего он хотел там разгуливать, но по справедливости сыновья Диора имели право побродить по местам семейной истории. А по здравому суждению — просто обязаны знать и помнить, кто они и что они. А то Финнэ слишком уж уверенно причислял их к келегормовой родне.       В смерти это, наверное, не имело никакого значения, но претило уже самому Келегорму — еще чего, наследников чужого рода сманивать! Это даже не бесчестно, это подло. У них там есть своя честь и своя гордость, вот пусть и блюдут их. А заодно восстановят силы.       Сначала он дождался, когда близнецы вволю надышатся, насколько, конечно, могут дышать мертвецы. А потом усадил рядом и впервые рассказал им историю Элу Тингола, Дориата, Берена и Лютиэн, Диора и сильмариллов. А чтобы поведать о сильмариллах, пришлось заговорить о том, как создавался мир, как впервые разделились эльфы и как поднялся, а потом распался некогда единый Дом Финвэ. Кое-что близнецы уже знали и так, но теперь обрывки истории сложились в единую картину, прекрасную и страшную.       — Король Финвэ говорил, что в Великий Поход наши предки отправились с жутким скандалом, да таким, что авари до сих пор от нас, эльдар, шарахаются. Эльдар вообще для них предатели, а мы, возвратившиеся, уже настолько чужаки, что и говорить с нами не о чем. Из Валинора мы уходили даже не со скандалом, а с боем и кровью, еще и проклятием в спину — и нолдор вообще, и нам, Дому Феанора, в отдельности, — сидеть было решительно невозможно, Келегорм вскочил и замаячил туда-сюда, размахивая руками. — Я даже представлять не берусь, что ждет наших погибших, когда — если! — они выйдут из Мандоса и окажутся в Валиноре! И там снова чужаками будут…       Он рассказывал как мог честно, щедро делясь памятью. Вспоминал чужие истории и донесения разведки, с удивлением понял, что знает целых три песни Даэрона, придворного менестреля Тингола. Кажется, он их спел на Мерет Адертад. А Маглор их потом исполнил для братьев, и все тогда единодушно решили, что Даэрон, конечно, неплох, но Канафинвэ Макалаурэ сочиняет лучше.       Кстати, Канафинвэ Макалаурэ это потому что у него звучный золотой голос. “Песнопевец” потому что менестрель, “Второй” по старшинству, “Громовой” — потому что самый громкоголосый из братьев. “Кано” для своих, “Кано-дай-поспать” для совсем своих и “Лаурэ”, когда эти свои уже готовы совершить братоубийство. Или когда все настолько серьезно, что или Маглор выслушает (а то и ответит!) прямо сейчас, или уже никогда.       — …И вот, представьте себе ситуацию. Ваш дед, Берен, клянется на могиле своего отца, что отомстит за него и дойдет аж до Ангбанда. Потом клянется вашему прадеду, что сильмарилл окажется в его руке. Приходит в Нарготронд, а там Финрод, который, в свою очередь, клялся другому вашему прадеду помогать всем его потомкам. И мы с братом, тоже с Клятвой. По-моему, в тот миг весь мир дрогнул…       — Поэтому вы напали на наших бабушку и дедушку в Бретиле? — спросил Элурин. — Из-за Клятвы?       — Да. Оправдываться не буду, извиняться тоже. Мы их предупредили еще в Нарготронде, что так и будет при следующей встрече. Бой нас и рассудил, — Келегорм пожал плечами и поморщился, не скрывая досады. — А когда Берен и Лютиэн ушли в Оссирианд, они оба уже были… не совсем живыми. Но и не мертвыми. И я даже не уверен, хочу ли знать, как у них ваш отец получился! Да и вы оба тоже не понятно, кто или что. Вроде бы люди, но почему задержались в Арде? Это не в людской природе. Вашего отца тащило через последний предел так, что он даже дернуться не смог, только и успел меня благословить. И таким напряжением воли, что… Но вы и не эльфы. И подбирал я вас детьми, а вы, бесплотные души, теперь вполне себе юноши. Сами-то что думаете?       Близнецы переглянулись.       — Думаем, — сказали они хором. — Но тебе не скажем.       — Храните свои тайны.       Когда длинная повесть, наконец, закончилась, на поляне ощутимо посмурнело. В недавнем прошлом Элуред и Элурин на удивление легко и сразу приняли знание, что вот этот их то ли просто спутник, то ли защитник, убил их отца, — Келегорм крепко подозревал, что сначала они почуяли благословение Диора и приняли за своего, а потом просто не задумывались, — но теперь задуматься пришлось. И одному Эру известно, какие тяжелые жернова сейчас закрутились в двух неокрепших душах.       — Я дал слово, что уведу вас за собой в посмертие, — Келегорм хмуро посмотрел на близнецов. — Но вы теперь прокляты и Арда вас не отпускает. Значит, будете истаивать, как тот бездомный.       — А ты?       — Если мои братья не сумеют исполнить нашу Клятву, то меня заберет Предвечная Тьма. А если справятся, то с вами останусь. Буду проклятие с вас снимать, оно у вас, может, и материнское, но так и я сын Феанора!       — А если не снимешь?       — Что-нибудь придумаю.       — Нам нужно подумать, — сказал Элуред, переглянувшись с братом. — Оставь нас. Мы сами найдем тебя.

оОо

      “Ох, братья мои, что ж вы мне такие… братья!” — думал Келегорм, наблюдая из теней Амон Эреб, как Маглор беззвучно плачет у постели с посапывающими близнецами. Элрос и Элронд, сыновья Эльвинг.       Нельзя мертвецам приходить в предел живых. Но и удержаться Келегорм не мог, услышав издалека, как запели боевые рога Амон Эреб. Не впервые пели, но в тот раз в их голосах послышалась такая мрачная обреченность, что все стало ясно. К самим Гаваням Келегорм не подошел, наблюдал издалека, как в незримом мире вспыхнуло зарево и как раскатился безмолвный крик ужаса и ярости. Видел, как ярко сиял сильмарилл, и Клятва заворочалась, потянула к нему, а в следующий миг страшно разорвало душу. Близнецы! Рыжие! Да как же так-то!.. А потом сияющая звезда дрогнула и погасла, оставляя после себя холод и бездонное опустошение.       Как Келегорм собрал себя заново, он и сам не помнил. Очнулся только, когда серебристый туман предела теней качнулся в стороны и мир вокруг наполнился пыльными красками, смутными очертаниями и тлеющими в сумраке фигурами живых. Грозной громадой над холмом поднялась Амон Эреб, и, почуяв мертвеца, прочь шарахнулась чья-то лошадь. Келегорм покрутился по окрестностям, уговаривая себя не делать глупостей, а потом плюнул и шагнул под каменные своды, прячась в сквозняках и свете факелов. И стоял теперь, как дурак, на самой грани видимости, смотрел на рыдающего брата и ничем не мог ему помочь.       И даже пошевелиться теперь было страшно. Маглор умел замечать незримое, а Келегорм прекрасно понимал, что тот совсем не обрадуется его посмертной участи. А пока ему хватало сил спокойно улыбаться детям и петь им колыбельные. И каким-то чудом ровно дышать сейчас, когда всего разрывает наживо.       Но все же Маглор сумел взять себя в руки, вытер рукавом лицо и даже поправил на детях одеяло, прежде чем выйти из комнаты. Помедлив, Келегорм скользнул за ним. Ай, да гори оно все уже! Предел живых давил на душу, истончая ее и перемалывая в ошметки, но ничего, время еще есть… Ему хватит напоследок.       Маглор долго ворочался, не в силах заснуть, но вот это уже было во власти Келегорма — по праву брата коснуться еле слышно и подтолкнуть на дороги Грез. А потом сквозняком пробежать по струнам арфы в углу, вспыхнуть огоньком в потухшем камине, а потом присесть на край кровати за спиной. Спи, брат. Этой ночью тебе будут сниться хорошие сны. И совсем невесомо — коснуться волос, отдавая последние живые язычки пламени с призрачных рук. Маглор смешно поморщился во сне, завозился и, наконец, расслабился.       В комнату к Маэдросу Келегорм шагнул, не таясь, да так и замер под его пристальным взглядом.       — О, — бесцветно сказал он. — Ты пришел.       Маэдрос сидел у камина и держал в руке пустой кубок. Выглядел он как обычно, разве что устало до невозможности, смотрел стеклянными глазами и почти не моргал. Келегорм отшатнулся в тени и вдруг понял, что этот его брат безнадежно, в стельку, до умопомрачения пьян.       — Не уходи, — попросил Маэдрос. — Поговори со мной. Келегорм опустился в кресло напротив, устроившись между тенями и светом огня. Это ж надо тебе было так набраться, братец. Собственно, именно это Келегорм ему и сказал. Маэдрос усмехнулся.       — Я думал, ко мне придет… наверное, Курво. Или Морьо, это, знаешь ли, его комната. Была. А пришел ты. Как вы там?       Не знаю, подумал Келегорм, и сказал вместо этого:       — Вам привет от нас, — не уточняя, от кого именно. Пусть будет от него и Финнэ.       Маэдрос поднял с пола бутылку с вином и наполнил кубок до краев.       — Маглор этих детей подобрал, — пожаловался он. — И половину обоза их вещами нагрузил. Все могу понять, Турко, но тарелка! Зачем им эта тарелка?       — Чтоб об твою голову разбить, когда подрастут.       — Это тарелка из Гондолина, — неверяще сообщил Маэдрос. — Я думал, что Финрода никто не переплюнет, приволок же через Хелкараксэ свои побрякушки. Но нет. Вечная слава народу Гондолина и утащенной из огня тарелочке.       — Значит, тебе разобьют об голову героически спасенную тарелку. Последнюю память о Гондолине будем тоже мы.       Маэдрос хрипло рассмеялся.       — Как же мне вас не хватает, — признался он и ополовинил кубок.       — Не раскисай раньше времени, нам еще в Дагор Дагорат этот мир по камешку разносить.       — А ведь мы хотели создавать, а не разрушать.       — Знаешь, а я услышал тебя там, в Дориате, — задумчиво сказал Келегорм. Маэдрос вздрогнул и посмотрел на него куда осмысленней. — Я успел, Нельо.       — Ты…       — Успей и ты, брат. — Огонь в камине дрогнул и пьяное марево снова смешалось с явью. То ли видение, то ли Моря Разлук и впрямь расступились, наутро Маэдрос ничего не поймет. — Как ты меня тогда просил, так и я прошу сейчас. Если можешь, Нельяфинвэ Майтимо, уведи их за собой, только не в смерть, а в жизнь, ладно?       Маэдрос слабо кивнул. Келегорм улыбнулся ему, поднялся и склонился над рыжей макушкой:       — Пусть Свет осияет твой путь на все века до конца мира!       Сил больше не осталось и он осыпался сквозь тени в предел памяти с чувством, что все сделал правильно.       …А потом обнаженную душу обожгло ярким светом, почти истаявшее призрачное тело наполнилось прежней силой и над головой простерлось серое небо предела теней.       — Зря вы это, — сказал Келегорм.       — Мы им сказали, что их мама превратилась в чайку, — уведомили близнецы.       — И это тоже зря.       — Но это правда, — Элуред пожал плечами. Келегорм повернул голову. Это все еще был Амон Эреб, только покрытый прозрачной травой и окруженный древним лесом. Из стальной земли торчали острые камни, покрытые светящимися символами, в которых смутно угадывались прообразы алфавита Румиля. И, кажется, несколько рун из кирта, еще не ставшие рунами.       — Вы рисковали.       — Ты тоже.       — И поплатился за это… почти.       — Можешь сказать нам спасибо, мы не против.       — Спасибо.       Келегорм сел, рассматривая руки. Острые лучи чужого света почти потухли, но все еще вспыхивали редкими тонкими иглами. А между ними уже начало пробиваться родное золотое пламя, не забывшее ни синевы, ни тумана, ни звездных сумерек.       — Похоже, у вашего Дома теперь традиция — спасать близнецов из нашего, — невесело сказал Элурин. — Сначала все порушить, а потом спасать с пепелища.       — А у вашего — вставать на пути нашей Клятвы и проливать нашу кровь.       — Сначала проливать, а потом исцелять. Наш Элронд вашему Маэдросу головную боль убрал. А мы вот тебя вытащили.       — Высокие же у нас отношения…       Они переглянулись и захохотали.       Близнецы больше не взрослели, застыв в яркой весне юности, но, видать, собрали с дориатских полян немало цветов памяти. Теперь их призрачные одежды вполне подходили наследникам Элу Тингола и князьям Белерианда: расшитые листьями туники, высокие сапоги и серебристые венцы, подобные отцовскому. В незримом мире братьев окутывало серебристое сияние, в которое превратился их острый лучистый свет.       И все же память памятью, а опыта жизни им очень не доставало.       — Тьма и кровь!.. — выдохнул однажды Элурин, когда с севера натянуло какой-то мерзкой пакости. Даже в пределе теней Тангородрим ощущался грозной и ядовитой громадой, от дыма которой хотелось спрятаться. Они и прятались — в каирне погибшего короля Денетора, решив, что мертвецы мертвецов не стеснят.       — Не ругайся! — одернул его Келегорм.       — Ты же ругаешься.       Ах, да, главный урок всем родителям и старшим братьям: можно сколько угодно наставлять детей хорошими и правильными словами, только нахватаются они не нравоучений вслух, а придури в деле. И попробуй, объясни потом, почему тебе можно, а им нельзя.       — Это ругательство моей семьи, — выкрутился Келегорм. — А ты — наследник Элу Тингола, внук Лютиэн и сын Диора! Вот как у вас принято, так и ругайся.       — Я не знаю, как у нас принято.       — Тогда будь вежлив, как по весне соловушка.       Близнецы выразительно скривились.       — Учить не буду. Я вам не родич и не верный, я, на минуточку, убил вашего отца и напал на ваше королевство. То есть, враг, хотя сейчас и союзник.       — Все бы враги так на помощь кидались.       — Это называется совесть.       — Твои братья сердечно воспитывают наших племянников.       Келегорм покосился на мутные очертания Амон Эреб, проступающие в незримом мире. К пределу живых они, мертвецы, больше не приближались, но даже здесь чуяли, что две огненных и две лучистых звезды ярко вспыхивают вовсе не от мук душевных.       — Зато я вас не воспитываю.       — А у кого нам еще спрашивать? — логично поинтересовался Элуред.       Келегорм махнул рукой и сдался.       — Ладно. Раз уж ваша бабушка пересвистывалась с соловьями, вот так будет на соловьином “непередаваемый кошмар, доставший до печенок”, — он коротко и мелодично просвистел. Получилось выразительно. — А вот так звучит “удивительная глупость, которую может сотворить только умственно искаженный мудрец с весьма своеобразным мировоззрением”...       Общими усилиями, хорошенько покопавшись в семейной истории Элу Тингола, породили выражение “дрянь паучья”. Потом близнецы азартно перебрали варианты с “псами”, “воронами” и “сыновьями Феанора”, к вящему возмущению Келегорма, и Элурин признал со вздохом:       — Эта ваша “тьма и кровь” все равно лучше. Она такая… тяжелая. Скажешь — как наотмашь приложил, сразу все понятно. А “дрянь паучья” слишком легкая, пустая, понимаешь?       — Со временем наберется смысла и потяжелеет, — хмыкнул Келегорм и задумался. — “Тьму и кровь” мы не придумали нарочно, она у нас сама появилась. Это то, что мы увидели, когда убили нашего деда и Древа погасли. Это… — он пощелкал пальцами. — Это наша первая встреча со смертью.       Близнецы надолго задумались.       — Кровь и снег? — предложил Элурин.       — Страх и ужас, — подхватил Элуред.       — Псины келегормовы!       — Эй!       — Извини, Турко, но твои верные те еще…       — Тьма и твари, — тихо сказал Элуред. — Тьма и твари.       Слова тяжелым свинцом упали на серую землю Амон Эреб.

оОо

      — Ты ранен, — сказал Элуред.       — Сиди смирно.       Келегорм упорно пытался разорвать нити проклятия на руках близнецов. Нити не поддавались. Близнецы, кажется, уже смирились с неизбежным. Келегорм отложил в сторону призрачный Ангрист — не сам кинжал, конечно, только память о нем, — и потянул из-под туники подарок Финнэ.       — Ты ранен, — повторил Элуред. — Дай, помогу.       — Силы побереги. В Дориат не набегаешься теперь, а греться у очага живых нельзя.       Ангбандская тьма все увереннее наползала с севера и над Амон Эреб теперь сгустились сумерки. По окрестностям рыскали не только орки, осмелевшие твари тоже подошли ближе. И приходилось прятаться по укромным уголкам незримого мира, пока еще недоступным Морготу.       Вот и сейчас они трое сидели у блеклого, но яркого погребального костра. Король Денетор и его воины стояли вокруг и равнодушно смотрели, как их тела тлеют среди белых углей. На новых соседей эти мертвецы не обращали никакого внимания. Может, потому что давно истончились сами и теперь не имели ни сил, ни желания кого-то прогонять. Может, потому что крепость Амон Эреб строили на их могиле с согласия и благословения потомков. Одно Келегорм знал точно: мертвый король со своей дружиной все еще нес молчаливую стражу и здесь было безопасно.       — Ты был у нашей мамы, — уверенно сказал Элуред. — Это она тебя, да?       На плече под туникой чернел глубокий ожог.       — Что ты такой чуткий-то, а? Да, я был у вашей мамы. Просил, чтобы она сняла с вас свое же проклятие.       — И как?       — Ну… как видишь.       Поверила Нимлот мертвецу или нет, Келегорм так и не узнал. Дочь Белерианда и королева-чародейка его, конечно, выслушала, прижатая к кровати чужой волей, а потом вышвырнула прочь из дома, напоследок одарив мерзейшими чарами.       — Вот сам тогда и сиди смирно, — нахмурился Элуред и бесцеремонно полез Келегорму под тунику. — Раз наша мама ранила, значит, мне и исцелять.       Келегорм мрачно подумал, что сам научил их этому. На свою же голову. Как ни старался передать традиции синдар, близнецы все равно хватали живые воспоминания. Вот и теперь Элуред бессовестно повторял кодекс чести Карантира Темного. И возразить ему нечего, потому что и кодекс прекрасный, и память о Карантире была в разы живее и ярче, чем все рассказы о чужих порядках.       У Элроса и Элронда там, в пределе живых, были наставники из дориатрим, которые помнили Эльвинг и знали Эарендиля. И даже до предела теней порой долетало эхо песен о предках тех двух близнецов. Элуред и Элурин тоже слышали его и замирали, вслушиваясь. Гордо расправляли плечи, переглядывались, улыбались, а греться все равно тянулись к Келегорму.       Да, бывший враг. Да, убийца их отца. Но никого другого у них тут не было, а судьбы их Домов переплелись так плотно, что и не расцепишь уже.       Вот и скажи, Диор, что мне с ними делать?

оОо

      Чистейший хрустальный свет медленно заливал предел живых, наполнил собой предел теней и прозрачными лучами упал в темные пределы памяти. Черно-серая хмарь качнулась в стороны и расступилась, от чего разом стало легко-легко. Келегорм неверяще смотрел на небо, по которому медленно плыл отчаянно-яркий сильмарилл.       — Вот это да!..       — Как красиво!       — Турко, Турко, смотри!       — А это теперь всегда так будет?       — Я не знаю, как и почему, — честно сказал Келегорм, — но это наш камень.       — Теперь уже не ваш, — раздалось за спиной. — А всего мира.       — Эонвэ!       — Эонвэ, глашатай владыки Манвэ, — тот расправил крылья и церемонно поклонился. — Я принес весть для вас, сыновья Диора и Нимлот!       Близнецы ошарашено переглянулись и на всякий случай шагнули к Келегорму поближе.       — Ваша сестра, Эльвинг, и ее муж Эарендиль, совершили величайший подвиг. Они испросили прощения для мятежного народа нолдор и призвали Валар на помощь Белерианду. Они принесли с собой сильмарилл и отныне он светит для всех в небесах новой звездой, — Эонвэ указал на небо. — Они подарили миру надежду на жизнь и исцеление. И за это всем полуэльфам, потомкам Лютиэн, даровано право выбирать свою участь. Отныне вам решать, станете ли вы людьми или изберете судьбу эльфов. Так решайте же! И идите с миром в свое посмертие.       — Прямо сейчас? — растерялись близнецы.       — Чем скорее, тем лучше. Бестелесным душам нет места в этих пределах. Что до тебя, Келегорм Феанарион, то и тебе дарована милость вновь услышать Зов Намо и прийти в Чертоги для исцеления и ожидания.       — Я хочу к отцу и братьям. Вековечная Тьма, по-моему, в другую сторону.       — Хоть ваша Клятва и безрассудна, но пока еще и не исполнена, и не предана. Покуда двое твоих братьев живы, вам, мертвым, надлежит пребывать в Чертогах. Ты встретишь твою родню там. И поторопись! Здесь скоро разразится буря.       Эонвэ взмахнул крыльями и исчез. Буря, значит. Они втроем дружно обернулись на Амон Эреб.       — Я хочу попрощаться с племянниками, — сказал Элурин.       — Вы уже однажды ходили прощаться с мамой.       — Ты-то со своими все равно встретишься! А мы…       — А вас ждет ваш отец, — напомнил Келегорм. И мысленно погрозил Диору за пределы мира. — И, может быть, ваши племянники тоже выберут… что бы вы там не выбрали себе.       — Прекрасно, — горько сказал Элурин. — Мы теперь должны выбирать между мамой и папой. И надеяться, что племянники нас догонят, а сестра найдется.       Келегорм осторожно потянул близнецов прочь от Амон Эреб. В ярком сиянии сильмарилла предел теней зазмеился тропами, и пора было ступить на одну из них. Теперь уже в последний раз.       — Вы не маму или папу выбираете, а Дом или Путешествие. Останетесь здесь — значит, будет вам мир, огромный, невероятный, но один-единственный и какой уж есть. И если этот мир как-то не так изменится, придется смириться… Или пытаться все исправить без шансов на успех, — Келегорм хмыкнул. — Уйдете — будет вам бесконечность.       Близнецы оглянулись на неприветливый предел теней, изнанку живого мира. Сами и не жили толком, вряд ли могли понять, что потеряют и что получат. Наверное, они и правда сейчас выбирали не участь, а компанию. Когда не знаешь, куда идти, иди туда, где интереснее, так шутили в гарнизонах Химринга и Аглона…       Серая хмарь под ногами выцвела, растеклась бескрайней белизной и встала непроглядной Предвечной Тьмой. И последний предел мира оборвался в звездную бездну.       — Папа!!! — хором крикнули близнецы и бросились навстречу Диору. Келегорм вежливо шагнул назад. Давнишний враг и благородный король лучился белым светом, улыбался и выглядел до странности умиротворенным.       — Я ждал вас, — сказал Диор, обнимая сыновей. А потом поднял взгляд на эльфа: — Спасибо.       Келегорм коротко кивнул.       — И братьям своим передавай, — Диор вдруг усмехнулся и поднял ладонь. — Дом Лютиэн прощает Дому Феанора все обиды. Союз не предлагаю. Дружбу — не могу. А родичами — назову, пусть не по крови, но по духу и имени.       — Не боишься обжечься? — Келегорм шагнул на самый край мира и посмотрел Диору в глаза. Тот только весело улыбнулся и развел руками. — Да будет так.       Между ними стояла незримая и непреодолимая стена, но золотистый огонек и лучистый свет сплелись на миг в немыслимых клятвах верности. Где-то в пределе живых Маэдрос схватился за сердце — услышал, что чей-то обет исполнен, вздрогнул Маглор, недоуменно переглянулись Элрос и Элронд.       — Мне пора, — Келегорм отступил от края и посмотрел на близнецов. — Вы со мной или к отцу?       — Мы еще не выбрали, — те смущенно переглянулись.       — У нас есть время подумать, — улыбнулся им Диор. — Но я разделю ваш выбор.       — Прощайте, — бросил Келегорм. Он развернулся и зашагал прочь к берегу туманной реки, несущей свои воды в Чертоги Намо. Диор проводил его долгим взглядом и вдруг тихо усмехнулся:       — До встречи.