Доказательство

Солнце клонилось к закату, и воздух над пустыней наконец начал остывать, когда режиссёр выкрикнул в мегафон: — Снято! На сегодня всё. Съёмочная площадка — выжженная земля, бетонные руины, пыль, въевшаяся в каждую пору — тут же ожила. Осветители погасили софиты, ассистенты засуетились с бутылками воды и влажными полотенцами. Где-то за кадром застрекотал отъезжающий генератор. Дилан выдохнул — долго, до самого дна — и почувствовал, как пальцы сжимают его запястье под столом импровизированного кафе. Томас. Тот самый Томас с ясными голубыми глазами, которые сейчас, в сумерках, казались почти чёрными. Он не смотрел на Дилана, но его хватка говорила громче любых слов: горячие, влажные следы на коже — от спешки или от напряжения. — Ты был к ней слишком близко, — произнёс Сэнгстер тихо, почти ласково, отчего внутри всё переворачивалось. Дилан не притворялся, что не понял. Сцена с Терезой. Их персонажи говорили о побеге, о доверии, и Кая, как всегда, играла великолепно. Но в какой-то момент Дилан — уже войдя в роль, уже чувствуя себя Томасом (героем, не актёром) — положил ладонь на её плечо. Задержал взгляд на её лице на пару секунд дольше, чем требовал сценарий. Импровизация. Или нет? Он сам не понял. Зато Томас за камерой — Дилан видел краем глаза его фигуру у мониторов — понял всё. И теперь это напряжение выплескивалось наружу, обжигая запястье. — Мы просто работали, — ответил Дилан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Том, здесь все видят. — Все уже расходятся, — возразил Томас и наконец встретился с ним взглядом. Внутри этих глаз горел холодный голод — ни капли игры. — Жди меня в трейлере. В моём. Он разжал пальцы и, не оглядываясь, ушёл к осветителям, делая вид, что обсуждает завтрашний график. Дилан остался сидеть, чувствуя, как сердце начинает биться глубже, тяжелее, где-то внизу живота. Вот чёрт, подумал он. Это будет долгая ночь. Они встречались уже полгода. Никто не знал. Ни члены съёмочной группы, ни друзья, ни семьи. Их отношения были тайной, тёмным жарким убежищем, куда не допускался никто. И иногда Томас ревновал. Не к женщинам — нет, к самому вниманию, которое Дилан отдавал кому-то другому в кадре. Дилану это нравилось. Больше, чем следовало бы. Гораздо больше. --- Когда основная команда разбрелась по гостиничным номерам, Дилан накинул капюшон и скользнул в номер Томаса. Тот уже ждал: сидел на краю кровати, босиком, в расстёгнутой рубашке, и молча следил за каждым движением вошедшего. — Закрой дверь, — сказал он голосом, не терпящим возражений. Щелчок замка прозвучал оглушительно в тишине. Номер был приглушённо-тёплым: только настольная лампа у кровати, за окном — чёрная южная ночь, ни звуков, ни движения. — Подойди. Дилан сделал шаг, второй. Сердце колотилось где-то в горле. Томас встал, и в следующую секунду толстовка слетела с плеч Дилана — одним резким, но привычным движением. Под ней оказалась тонкая футболка, просвечивающая в полумраке. Томас прижал его к стене. Не больно, но требовательно, вжимая спиной в холодную поверхность. Одной рукой он перехватил оба запястья Дилана и задрал их над головой, нависая всем телом. — Ты не должен был трогать её так, — прошептал Томас, касаясь губами уголка рта Дилана, но не целуя. Только дразня, только обещая. — Ты мой. Помнишь? — Помню. Голос Дилана сел на середине слова. Он уже чувствовал, как внутри наливается тугой тяжестью. Он обожал, когда Томас становился таким: чуть грубым, собственником, опасно-сладким. Когда в каждом движении сквозило «ты принадлежишь мне». — Тогда докажу это заново. Первый поцелуй не был нежным. Томас впился в его губы с голодом, который Дилан подавлял в себе весь день. Глубоко, жадно, языки сталкиваются и переплетаются, дыхание смешивается, и Дилан невольно стонет — коротко, сдавленно. Томас ловит этот звук, использует как приглашение, вжимается бёдрами, давая почувствовать, как он сам возбуждён до предела. — Мне нравится, когда ты так стонешь, — выдыхает Томас ему прямо в рот, а потом отрывается и спускается к шее. Он не целует — он всасывает кожу, оставляет тёмные, влажные следы, которые завтра придётся прятать под высоким воротником или тоннами тонального крема. А затем — укус. Чёткий, чувствительный, на изгибе шеи, там, где бешено бьётся пульс. Дилан дёргается, но не освобождает рук. Не хочет. Ни за что. — Ещё, — вырывается у него, и Томас рычит — низко, гортанно, и повторяет укус чуть сильнее, на плече, одновременно сдирая футболку вниз. Засосы спускаются всё ниже: ключицы, грудь, каждый раз с небольшим укусом напоследок, чтобы оставался неровный, горящий след. Томас делает это медленно, методично, как художник, заполняющий пустой холст. А Дилан чувствует, как его собственное тело наливается тяжестью, как джинсы становятся невыносимо тесными. — На кровать, — приказывает Томас, и Дилан послушно отступает назад, падая на прохладные простыни, на ходу стягивая остатки одежды. Сэнгстер нависает сверху — теперь ничто не скрывает их разгорячённые, возбуждённые тела. Он берёт Дилана за бедро, широко разводя ноги, и тянется к тумбочке. Смазка и презерватив всегда лежат там — они готовятся заранее, знают, чем кончаются такие вечера. — Сегодня ты будешь громким, — не спрашивает, а утверждает Томас, выдавливая холодный гель на пальцы. — Я хочу слышать тебя. Каждый звук. Первый палец входит легко — Дилан уже расслаблен, разогрет ожиданием, каждое прикосновение отдаётся сладкой дрожью. Томас двигается медленно, растягивая, иногда вынимая почти полностью и снова вталкивая, дразня. Дилан выгибается на постели, кусает губу, чтобы не закричать слишком рано. Не сейчас. Ещё не сейчас. Второй палец заставляет его вцепиться в простыни с такой силой, что костяшки белеют. — Терпи, — бросает Томас, но в его голосе — странная смесь жёсткости и нежности. Он ищет ту самую точку, давит, пробует, наблюдает за лицом Дилана. И когда находит — Дилан всё же вскрикивает, звонко, не сдержавшись. Томас довольно хмыкает, надавливает снова, растягивает его изнутри, готовит к себе. Третий палец уже почти тесен, почти на грани боли, но Дилан молит: — Давай, Том. Пожалуйста. — Чего? — Томас нависает, их лица в паре сантиметров друг от друга. — Чего ты хочешь, чтобы я сделал? — Возьми меня. — Дилан смотрит прямо в эти потемневшие, почти чёрные глаза. — Докажи, что я твой. Этого достаточно. Томас натягивает презерватив, щедро смазывает себя и начинает входить. Медленно. С нажимом. Позволяя Дилану ощутить каждый миллиметр. Тот всхлипывает — от наполненности, от остроты, от того, как Томас смотрит на него сверху вниз, полностью контролируя ситуацию. Немного грубо: не спрашивая «ты хочешь?», просто толкаясь внутрь, пока бёдра не встречаются с бёдрами. — Да, — выдыхает Дилан, и Томас начинает двигаться. Сначала плавно, глубоко, почти выходя и снова вбиваясь, чтобы продлить удовольствие. Дилан обвивает ногами его талию, принимая глубже, сильнее. А потом ритм ускоряется. Томас хватает его за волосы, оттягивает голову назад и оставляет новый засос на шее — грубо, собственнически, с укусом до лёгкой, пьянящей боли. Поцелуи теперь сбивчивые, жадные: Томас то впивается в губы Дилана, то прикусывает нижнюю, то просто ловит его дыхание ртом, слизывает капельки пота с верхней губы. Много поцелуев — влажных, без передышки, как будто он боится, что если остановится, то всё исчезнет. Дилан отвечает с той же отчаянной страстью, царапает спину Томаса, оставляя красные полосы. — Сильнее, — просит Дилан, уже не понимая, что говорит. — Чуть-чуть сильнее. Томас не заставляет просить дважды. Он ускоряется, вколачиваясь в Дилана с каждым толчком всё грубее — не до настоящей боли, но до грани, где наслаждение становится почти невыносимым, где мир сужается до двух сплетённых тел и глухих ударов сердца. Дилан кричит — не стесняясь, не сдерживаясь, потому что стены в этом отеле толстые, а главное — сейчас не существует ничего, кроме их двоих. — Ты чувствуешь? — выдыхает Томас, касаясь губами его уха. Голос низкий, срывающийся. — Только я. Никто больше. Запомни это. Навсегда. Дилан кончает первым — долгим, сорванным стоном, выгибаясь дугой и вцепляясь в плечи Томаса с такой силой, что на коже останутся синяки. Внутренние мышцы судорожно сжимаются, и Томас следует за ним через несколько секунд, замирая глубоко внутри и с тихим, почти звериным рычанием завершая то, что начал этим вечером в пыльной пустыне. --- Они лежат в полной тишине, переплетённые, потные, сбито дышащие. Следы от засосов и укусов горят на коже Дилана, пульсируют в такт сердцу, напоминая о каждой минуте, каждом прикосновении. Томас лениво проводит пальцами по его боку, стирает выступивший пот, чертит невидимые узоры. — В следующий раз, — говорит Томас, и в его голосе уже нет жёсткости, только мягкая, текучая ласка, от которой хочется закрыть глаза и провалиться в сон, — не давай мне повода ревновать. Или давай. Мне нравится тебя наказывать. Дилан устало улыбается, придвигается ближе, зарываясь лицом в шею Томаса. Пахнет потом, одеколоном и чем-то тёплым, родным. — Договорились, — шепчет он, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, как напряжение уходит из мышц. — Но завтра утром мне понадобится целый тюбик тонального крема. На шею. На плечи. Наверное, на полспины тоже. Весь отдел грима охренеет. Томас тихо смеётся — грудью, вибрация передаётся Дилану — и целует его в макушку. По-настоящему нежно, в полном контрасте с тем, что происходило десять минут назад. — Скажешь, что упал с лестницы. — С тебя лестницы, — сонно огрызается Дилан, но руки не разжимает. Зарывается глубже. — И страховка. И протокол по технике безопасности. — Договорились, — эхом отзывается Томас и накрывает их обоих одеялом. А где-то этажом выше Кая Скоделарио пьёт ромашковый чай и на всякий случай включает в наушниках белый шум. Не потому, что что-то слышала. Просто она достаточно хорошо знает своих коллег, чтобы догадываться: сегодня им понадобится немного личного пространства. И очень толстые стены. Конец.