пёс

гостиницы в регионах навевали на сёму тоску. во-первых, потому что при всём своём убожестве всё равно выглядели уютнее его первой съёмной квартиры в текстильщиках; во-вторых, потому что, несмотря на это, всё ещё оставались убогими. на второй неделе съёмок виталик говорил, что моторы за пределами мкада — это всегда паршиво. семён бы, если вдруг кто решил поинтересоваться, ответил, что моторы за пределами мкада — хуйня собачья. тело до сих пор невольно дёргается каждые десять минут; скорее по старой памяти о холоде, чем в действительности от мороза. ноги мёрзнут, и сёма укутывается в гостиничное одеяло с головой, прямо так; оставаясь в растянутом, покрытом дорожной пылью свитере. с утра работники отеля за такое ему явно «спасибо» не скажут, но, с другой стороны, с утра его здесь уже и не будет. пикачу. 01:05 «только что посмотрел выпуск» пикачу. 01:05 «теперь ещё и верочка тебя хочет??» в едва ли не мёртвой тишине номера вибрация от внезапного уведомления отдаётся глухой болью в висках. свет экрана на пару секунд рассеивает мрак в комнате, и сёма усиленно взвешивает, тянуться за телефоном ему или нет, а потом ещё дольше щурится от света, так и не решившись понизить яркость, пока раздумывает над ответом. клац-клац-клац по клавиатуре. слова в предложения после перелёта и четырёх часов ночных съёмок на морозе не складываются никак. сёма снова и снова печатает и стирает, пока в диалоге спустя несколько минут затянувшегося молчания не появляется ещё одно сообщение: пикачу. 01:07 «это сколько у меня соперников получается? :(» смешок почти против воли вырывается, пока сёма, не думая ни секунды, пишет «у тебя — ни одного» и после незамедлительного ответа с довольным смайликом и подписью «ну ты ей на всякий случай скажи, что я готов драться» прячет телефон подальше от собственных глаз. ложь очевидная. такая, от которой приходится давить рвотный спазм и желание вымыться до скрипа или кожу с себя содрать. верочка со своей коралловой помадой и пудровыми духами виталику, конечно, не соперница, но это не значит, что соперников у него вовсе нет. вернее, не соперников даже, а скорее внешних угроз, вроде внезапной воздушной тревоги или запоздалого уведомления о чрезвычайном происшествии. лесков носом шмыгает, телефон с прикроватной тумбочки подхватывает слишком резко. мини-бар в этом номере настолько «мини», что его и баром-то назвать стыдно, но плитка «бабаевского» рядом с полулитровым «воздухом» — это уже едва ли не люкс. первое его не интересует, второе — обжигает горло, но давится он только, когда едва ли не машинально пишет абоненту без имени «в каком ты номере?», а потом спустя мгновение добавляет «заплатишь за водку». виталику этого знать не нужно. виталику не о чем переживать, ведь, говоря начистоту, соперником анзора не назовёшь. анзор — это только временное помешательство, сёмина сделка с самим собой, катастрофа. в тиктоке натыкается на своё лицо периодически и ставит отметку «не интересно». в описании под очередным эдитом — почти до смешного глупая подпись «мальчик-волчонок». из волчьего у сёмы только взгляд — недоверчивый, почти выученный, и голод вечный. кровь по вискам бьёт, нужно больше-больше-больше. в гримёрке намеренно острым плечом прямо в чужой бок целится: «прости, не заметил». руки в карманах держит, от недоверчиво-насмешливого взгляда напротив одновременно хочется поджать хвост и носом в чужую ладонь уткнуться. одишария улыбается в своей привычной манере, глаза блестят хитро, интонация почти неприкрыто смешливая. слова анзора, как кости: он бросает их небрежно, играючи, и семён вгрызается в каждое: — ничего страшного. главное — это то, что я тебя всегда замечаю. удар под дых. вдох-выдох, всего шаг расстояния, из угла комнаты на них недоверчиво анжела с артёмом косятся. кажется, было бы лучше, если бы анзор ему просто в голову выстрелил. семён в глаза смотрит прямо, будто вот-вот кинется, но ответа так и не находит. возможно, когда-нибудь он вгрызётся в анзора. перегрызёт ему глотку в его же квартире или в очередном паршивом отеле со скрипучими кроватями и кошмарно тонкими стенами, вынуждающими прикрывать рот и прикусывать губы, только бы любопытная дженнифер в соседнем номере не услышала сдавленный стон, только бы никто ничего не узнал. но никто ничего не узнает, конечно. если для виталика у семёна где-то в сердце есть особое место, которое он от чужих глаз изо всех сил защищает, охраняет бережно и упорно, то для анзора он сам весь как на ладони — всё, кроме самого важного. с обманчивым доверием шею и плечи подставляет, руки протягивает, молочную кожу в районе ключиц прикусывает почти нежно и зализывает тут же; хочешь — бери. прямо внутрь пускает, но в душу забраться не даёт. касайся, но не вглядывайся; кусай, но не подбирайся ближе. с чувствами ведь бережно надо, тело беречь необязательно. — красивая. пальцы скользят от затылка к шее, останавливаются где-то в районе трапециевидной мышцы, и семён машинально напрягается всем телом, почти как собака, готовая вот-вот получить удар палкой по спине, прежде чем исправляет, не без усилия и почти с отвращением: — красивый. — анзор молчит, дальнейших объяснений ждёт явно. кончики пальцев кожу невольно щекочут. — «это красиво», «она красивая», «ты красивый» — так это правильно говорится. смешно, думал, твой акцент для образа только. последнее больше от неловкости добавляет, на деле смешного мало. сёме так и не удаётся окончательно для себя решить, впиваются ли в него карие глаза с неподдельным интересом или только с непониманием. анзор, кажется, не моргает даже, как будто они оба всё ещё в кадре и для драматического эффекта нужно пустить слезу, но никак не выходит. от квартиры анзора, как и от него самого, пахнет сандалом. сёма на секунду задумывается, было бы это наблюдение ему чуть менее противно, если бы он понял это не только после того, как варя с виталиком таскали его весь день между рядами «рив гоша», подсовывая ему под нос блоттеры. вот, сём, это амбра, а это пачули. а то, что между тобой с анзором, — это полный пиздец. всё запомнил, сём? анзор нежничает, время тянет, ладонями по плечам проводит едва ощутимо, пока сёма нетерпеливо ждёт, когда чужие руки наконец привычно вцепятся в его шею, острыми ногтями царапнут предплечье, сдавят горло посильнее. у сёмы только глаза волчьи, диковатые, пустые, как будто, а на деле он не более, чем собака. и привязанность у него скорее собачья, чем человеческая. анзор негласно командует: «подчиняйся», — и он подчиняется, к рукам тянется, ждёт команды, непослушный хвост к полу поджимает, готовый в любую секунду выполнить любой приказ. от нетерпения взвыть хочется. кажется, все его татуировки жгут ему кожу, и семён, не задумываясь, тянется ладонью к самой тупой — в районе рёбер, пытается скрыть её от внимательных глаз, как будто ещё утром не стягивал с себя водолазку при всей съёмочной группе. но это ведь другое, конечно. с анзором вообще всё по-другому. — не надо, она красивая, правда, и ты тоже красивый очень, — в горле ком образуется, и дышать становится почти больно, — нигде нет ошибки, семён? — блять, ну это реально невыносимо уже. такой хуйни с ним даже в новосибе, когда он в первый и последний раз в жизни нюхать пробовал, не было. языком в рот лезет, за слегка припухшую губу зубами намеренно цепляется. анзор в ответ шипит почти по-кошачьи, но не отстраняется, только свою ладонь наконец с вытатуированных у сёмы на запястье наручников отрывает, пальцами зарывается в волосы на затылке, назад оттягивает ровно так, как нужно, — больно. такой хуйни у него не было даже с виталиком. несвойственная нежность только лишней кажется, сбивает с толку, мешает думать. сёма от этой внезапной теплоты и мягкости плавится весь. сознание скачет от одной мысли к другой, когда анзор смотрит на него так ласково, на секунду только отстраняется, по голове гладит. — тише, — шепчет куда-то в районе шеи, мочки уха едва ощутимо губами касается, — тебе терпения не хватает, ты знаешь? как у вас в россии говорят, — горячее дыхание обжигает кожу, и лесков ёжится, но всё-таки сдерживается из последних сил от того, чтобы прислониться лбом к чужому плечу, — поспешишь — людей насмешишь, да? — что ты вообще делаешь? — вопрос звучит куда более жалобно, чем хотелось бы. сёма почти скулит, слова и не разберёшь толком. — что мне хочется. почему ты всегда так торопишься? я так сильно тебе нравлюсь? — анзор останавливается всего на секунду, думает или только в очередной раз просто подбирает правильные слова и лишь затем едва слышно спрашивает: — или наоборот? у анзора в квартире холодно, но руки у него тёплые, и семёну до жути хочется, чтобы он вернул их обратно на его плечи, погладил по волосам, чтобы «ты красивый» шёпотом на ухо снова пронеслось по всему телу лёгкой дрожью. в лёгких кислорода слишком мало, ебучий сандал душит, и становится слишком тяжело дышать. назад пути уже нет. одишария смотрит выжидающе, ждёт ответа, пока у сёмы мысли никак не формируются в слова, а слова — в предложения. хочется дыхание выровнять, хочется вернуться во времени и исправить всё. внутренний торг больше не работает, очередная сделка с самим собой почти до смешного бессмысленной кажется: всего раз — и всё, каждый последующий — последний. лучше бы ничего этого не было. в таком случае он бы сейчас с виталиком готовил чечевичные котлеты, смотрел «ковбоя бибопа» с субтитрами, засыпал под очередной фильм нолана или тарковского по настроению — в любом случае нихуя не понятно. вместо этого он смотрит на лицо напротив, брови к переносице сводит и только затем говорит: — нравишься. — да, знаю. — анзор тянется к нему почти по-кошачьи плавно, слова прямо в губы выдыхает, едва ли не мурчит перед тем, как в очередной раз оставить влажный след между подбородком и шеей. сёме кажется, что в переводе на команды это бы означало: «хороший мальчик». ниже опускается, глаза в глаза смотрит, губами по рёбрам скользит вниз к животу. пальцами ловко брюки расстёгивает, пока сёма дышит часто-часто, только ртом воздух хватает, как рыба на берег выброшенная, из последних сил старается за жизнь ухватиться. от внезапной нежности жарко и в глазах темнеет, тяжело как под бетонной плитой. — ты очень милый, когда такой ласковый, сём. сил сдерживаться нет, вместо ответа выходит только проскулить шумное и неразборчивое «блять», больно вцепившись пальцами в каштановые кудряшки. анзор сглатывает, по телу руками скользит, прежде чем губами влажного виска коснуться и только затем на ухо шепчет: — хочешь, тайну скажу? ты мне тоже очень нравишься. сердце пропускает пару ударов. анзор — это действительно катастрофа. сёма старается об этом не думать, сконцентрироваться на том, как бы успеть заскочить в последний вагон метро и добраться домой. всего полтора километра от выхода с ближайшей станции. не включать телефон, не читать сообщения. от очередной отмазки самому тошно, объяснение красному следу на шее так и не придумал. виталик всё равно делает вид, что верит, позволяет из собственных тёплых объятий неуклюже выскользнуть, чайник ставит, пока сёма в ванной безуспешно старается смыть с себя ощущения от чужих прикосновений и слов. не выходит никак, сандал всё ещё в нос бьёт. семён анзором пропитался с головы до ног, кажется. от мокрых пальцев по дисплею кривыми узорами расплываются небольшие капли.

+7 923 XXX-XX-XX. 23:47

«давай больше не встречаться»

в очередной раз себе соврать не выходит. семён в пустое окошко диалога смотрит, не моргая, перечитывает написанное снова и снова до тех пор, пока экран не погаснет. сообщение так и остаётся неотправленным.