Приручить Пустоту

Слабый свет вечернего солнца пробивался сквозь полупрозрачные бумажные панели сёдзи, ложась неровными полосами на пол. Сагири, облаченная в тяжелое, сковывающее движения кимоно из дорогого шелка, сидела перед низким столом. Перед ней лежал свиток с едва начатой практикой каллиграфии, но кончик кисти давно высох. Она смотрела в сад, где тени деревьев становились длинными и острыми, похожими на клинки. В ушах всё еще гремел суровый голос отца. Утренний разговор оставил в душе саднящую рану: его резкое «нет» прозвучало финально, как приговор. Для него она была лишь наследницей крови, но не мастерства — будущей женой и матерью, чья судьба — смиренно ждать мужа в стенах чужого поместья. — Я же тоже могу... могу! — едва слышно прошептала Сагири. Её маленькие пальцы, испачканные в черной туши, невольно сжались в кулаки. Она не хотела быть фарфоровой куклой в руках судьбы. В её венах текла кровь Ямада Асаэмонов — кровь тех, кто смотрит в глаза смерти. Она хотела не рожать детей для другого клана, а продолжить дело отца, доказав всему миру, что сталь в руках женщины может быть такой же верной и беспощадной. Тишину комнаты внезапно разрезал резкий, сухой звук — это деревянная рама двери фусума скользнула по пазам. Сагири вздрогнула, мгновенно выпрямляя спину и пряча испачканные тушью ладони в широких рукавах кимоно. На пороге стоял отец. Ямада Асаэмон Китидзи. Его фигура, затянутая в строгое хакама, казалась монолитом, заслоняющим свет из коридора. Он не смотрел на её испорченную каллиграфию, его взгляд был холодным и прямым, как всегда. — Твой дядя вернулся, — голос отца прозвучал низко, без тени утреннего гнева, что пугало еще сильнее. — Он привез нечто из сожженной деревни на севере. Пойдем. Ты должна поприветствовать его и увидеть то, что он доставил в наш дом. Сагири склонила голову в глубоком поклоне, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле. Дядя редко возвращался с заданий Сёгуната с пустыми руками, но «нечто», о чем упомянул отец, заставило её похолодеть. — Да, отец, — тихо отозвалась Сагири. Она мгновенно поднялась, коротким и выверенным движением поправила складки кимоно и послушно последовала за ровной спиной главы клана. Пока они шли по длинным, гулким коридорам, в голове девочки вихрем проносились мысли. «Сожженная деревня?» Неужели кто-то посмел восстать против воли Сёгуна? И что за «дар» мог привезти оттуда дядя Сатору? Обычно он баловал племянницу: из каждой поездки привозил расписных кукол, изящные заколки-канзаши или коробочки с редкими сладостями, пахнущими медом и цветами. Но когда они переступили порог главного зала, запах сладостей не встретил её. Вместо него в воздухе висел тяжелый, едкий аромат дорожной пыли, пота и застарелой гари. Дядя Сатору, крепкий мужчина с лицом, изборожденным морщинами, как старая кора, стоял в центре зала. На нем было бело-алое облачение палача, выглядевшее пугающе торжественно. Но всё внимание Сагири мгновенно переключилось на того, кого дядя мертвой хваткой держал за руку. Это был мальчик. Примерно её лет, а может, чуть младше. Его черная одежда была грязной, местами порванной и опаленной огнем. Всклокоченные волосы цвета пепла стояли дыбом, но по-настоящему Сагири испугали его глаза. В них не было ни слез, ни ярости только пугающая, мертвая пустота, которой никогда не должно быть в детском взгляде. Сагири почувствовала, как по спине пробежал холодок, но дисциплина взяла верх. Она мгновенно отвела взгляд, как того требовали приличия, и склонилась в глубоком, почтительном поклоне — С возвращением, дядя Сатору. Я рада видеть вас в добром здравии, — её голос слегка дрогнул, но она постаралась скрыть это за безупречным этикетом. Сатору Ямада Асаэмон коротко кивнул в ответ на поклон племянницы, но его лицо оставалось непроницаемым. Он разжал пальцы, и мальчик с пепельными волосами не пошевелился — он остался стоять на месте, словно бездушная кукла, только его пальцы судорожно впились в собственные рукава. — Здравствуй, Сагири, — голос дяди был хриплым от дорожной пыли. — В этот раз я не привез тебе украшений из Киото или сладостей. Работа в Ивагакуре была грязной. Сёгунат приказал не оставлять камня на камне, и я видел, как мои братья выкашивали этих «теней» сотнями. Он бросил быстрый взгляд на отца Сагири, и в этом взгляде читалось негласное соглашение. — Но этот щенок... — Сатору слегка подтолкнул Габимару вперед. Мальчик пошатнулся, но не поднял глаз. — Он был единственным, кто не закричал, когда клинок коснулся его горла. В его жилах течет яд шиноби, но в глазах — пустота, которую я раньше видел только у мастеров нашего дела. Я решил, что казнить такую редкую вещь было бы расточительством. Дядя повернулся к брату — отцу Сагири. — Он — сорняк из самого глубокого ада, но если его правильно подрезать, он может стать идеальной тенью для твоей дочери. Если, конечно, она не испугается его взгляда — Шиноби… — едва слышно выдохнула Сагири. Для неё это слово всегда было частью легенд, которыми взрослые пугали непослушных детей, или сухих отчётов о поимке преступников. Она снова посмотрела на мальчика. В его неподвижной фигуре было что-то неестественное, пугающее — словно он был не из плоти и крови, а высечен из того же холодного камня, что и садовые фонари. Китидзи, до этого хранивший молчание, наконец подал голос. Его тон был тяжёлым и требовательным. — Сатору, ответь мне ещё раз: зачем ты притащил это отродье в мой дом? Зачем он моей дочери? Ты уверен, что этот щенок не перегрызёт ей горло, стоит нам оставить их одних? Шиноби не знают верности, они знают только приказы и яд. Дядя Сатору лишь скупо усмехнулся, и эта улыбка не предвещала ничего доброго. Он сильнее сжал плечо Габимару, но тот даже не поморщился. — Нападёт? — Сатору хмыкнул. — Он мог бы попытаться. Но в Ивагакуре его научили одной вещи: служить тому, кто сильнее. Сейчас он раздавлен, брат. У него нет дома, нет клана, нет даже имени — только пустота. Если Сагири сможет заполнить эту пустоту своей волей, он станет её самым верным клинком. Тем клинком, который не жалко сломать. Он перевёл взгляд на племянницу, прищурившись. — К тому же, если она не сможет совладать даже с одним побитым псом, то как она собирается усмирять осуждённых на плахе? Это её проверка, брат. Либо она приручит его, либо он докажет, что ты был прав, и ей не место среди палачей Ямада Асаэмон. — Ох… — Сагири невольно ахнула, и её глаза широко распахнулись. Слова дяди ударили в самую цель. Она медленно перевела взгляд на отца, ожидая его вердикта. В зале повисла тяжелая, удушливая тишина. Отец смотрел на неё долго, испытывающие, словно взвешивая саму её душу. — Ты твердила мне каждое утро, Сагири, что хочешь носить имя Ямада Асаэмон не только по праву рождения, но и по праву мастерства, — наконец произнес он, и его голос заполнил всё пространство зала. — Вот твое испытание. Ты должна приручить этого шиноби. Если ты сломишь его волю и сделаешь своей верной тенью — тогда поговорим о твоём обучении. Но если он сбежит, или если ты проявишь слабость — ты навсегда забудешь о мече. Ты станешь послушной женой, и я больше не услышу ни слова о твоих амбициях. Сагири до боли сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но эта боль помогла ей стоять прямо. Это был её единственный шанс. Её единственный путь к тому что она хотела. — Хорошо, отец! Я не подведу вас! — твердо ответила она, хотя голос в конце чуть дрогнул. Она повернулась к мальчику. Его пепельные волосы казались тусклыми в полумраке зала. Сагири сделала решительный шаг вперед, сокращая дистанцию. Между ними теперь было всего два шага — расстояние удара мечом. — Я — Сагири из рода Ямада Асаэмон! — она постаралась придать голосу ту властную сталь, которую слышала у отца. — Отныне я твоя госпожа, шиноби. Она замолчала, вглядываясь в его пустые глаза, пытаясь найти там хоть искру жизни. — Скажи мне свое имя! Мальчик долго хранил молчание. Он не шевелился, лишь смотрел на Сагири своими пустыми, выцветавшими глазами, словно изучал преграду на своем пути. В этом взгляде не было страха перед её титулом или семьей — только ледяная отчужденность. — Габимару... — наконец выдохнул он. Голос мальчика был лишен детских интонаций; он прозвучал коротко и резко, как хруст сухой ветки под ногой. — Надо же! — Сатору удивленно вскинул брови и снова бесцеремонно толкнул мальчика в плечо. — Со мной ты всю дорогу молчал, как могильный камень, а девчонке ответил сразу. Видать, ты и впрямь почуял свою новую хозяйку, щенок Дядя обернулся к брату с довольной, почти хищной усмешкой, довольный тем, что его «подарок» проявил хоть какой-то признак жизни. — Ладно. Пусть эту грязную псину запрут в сарае, — холодно бросил Китидзи, уже собираясь подать знак слугам, чтобы те уволокли мальчика прочь. Сагири не сводила глаз с Габимару. Он не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна тень эмоции не промелькнула в этих пустых глазах. Он не плакал, не умолял о пощаде и не сопротивлялся — он просто стоял с опущенной головой, превратившись в безжизненный инструмент, готовый принять любой приказ, даже самый жестокий. Эта покорность пугала Сагири сильнее, чем любая ярость. — О... Отец! — внезапно вырвалось у неё. Она сама испугалась своего голоса. Пальцы судорожно вцепились в дорогой шелк кимоно, сминая его. Китидзи медленно повернул голову, и его тяжелый, ледяной взгляд опустился на дочь. Сагири почувствовала, как слова застревают в горле, а воля готова пошатнуться, но... она заставила себя продолжить. — Можно... можно ли поселить его поблизости? В соседней комнате или в пристройке? — она сглотнула, стараясь придать голосу твердость. — Чтобы я могла контролировать каждый его вдох! Я обещаю, что буду следить за ним день и ночь. Только так я смогу быстро сломить его и научить послушанию. Если он будет в сарае, я не смогу видеть его сердце! Отец молчал, и эта тишина в зале казалась вечностью. Он смотрел на дочь так, словно видел её впервые. — Ты просишь поселить убийцу рядом со своими покоями? — наконец произнес он, и в его голосе послышалась опасная сталь. — Ты либо слишком храбрая, либо слишком глупая, Сагири. Но... — он бросил взгляд на Сатору, который лишь с интересом наблюдал за сценой. — Пусть будет так. Если он перережет тебе горло ночью — это будет значить, что ты не прошла проверку. Сатору, прикажи отмыть это отродье и отведи в комнату у восточного крыла. Но на ночь дверь будет запираться снаружи на засов. Сагири едва слышно выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение в груди. Она снова взглянула на Габимару. Мальчик смотрел на неё в упор, и хотя его глаза всё ещё напоминали застывшие озёра, в едва заметном движении бровей и плотно сжатых губах промелькнуло нечто похожее на удивление. Он явно не ожидал, что эта «кукольная» девочка осмелится перечить отцу. По приказу Сатору слуги увели Габимару. Сагири же вернулась в свои покои — отец велел закончить уроки. Но иероглифы на бумаге выходили кривыми: мысли девочки то и дело возвращались к «пепельному» шиноби. Она гадала, не пытается ли он сбежать или не смотрит ли на неё сейчас сквозь щели в стенах. Вечером, когда поместье погрузилось в синие сумерки и ритуалы дня были окончены, Сагири подошла к комнате в восточном крыле. Её сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Она осторожно отодвинула дверь фусума. Мальчик сидел в центре комнаты на циновке. Теперь он был чистым, а его всклокоченные волосы цвета гари были аккуратно подстрижены. На нём была простая чёрная юката, подпоясанная грубой верёвкой. Он сидел неподвижно, глядя прямо на дверь, словно ждал её появления всё это время. Его мёртвый, неподвижный взгляд заставил Сагири на секунду замереть на пороге, но она мгновенно вернула себе контроль. Это был её экзамен. Её единственный путь к мечу. Она уверенно шагнула внутрь, стараясь не смотреть на засов, который ей предстояло закрыть за собой. — Как я уже говорила в зале, меня зовут Сагири из рода Ямада Асаэмонов! Я дочь главы клана и отныне — твоя единственная госпожа, шиноби Габимару! — она выделила каждое слово, стараясь придать голосу властную глубину. — Ты обязан слушаться меня беспрекословно. Твоя жизнь теперь принадлежит мне, а не Сёгунату или твоему прошлому. Ты понимаешь это? В комнате было так тихо, что Сагири слышала собственное дыхание. Габимару сидел неподвижно, сложив руки на коленях. В свете одинокой свечи его пепельные волосы отливали серебром, а лицо казалось застывшей маской. Он не склонил головы. Вместо этого он медленно поднял глаза. В них не было ярости, только холодное, колючее безразличие. — Понимаю, — наконец произнес он. Голос мальчика был сухим и плоским. — Тебе скучно, и ты хочешь играть в госпожу. А я должен сидеть здесь и слушаться, потому что твой дядя сильнее меня. Если тебе так хочется — играй. Он чуть прищурился, и в его взгляде промелькнула детская, но злая усмешка. — Только ты всё равно пахнешь цветами и тушью. У тебя очень мягкие руки, Сагири Ямада. Ты никогда не видела, как умирают люди, правда? Мой учитель говорил, что такие, как ты, — просто красивые куклы. Ты не сможешь быть моей хозяйкой, потому что ты боишься даже смотреть на меня дольше минуты. Уходи. Мне неинтересно с тобой разговаривать. Сагири почувствовала, как кровь прилила к лицу. Её пальцы судорожно вцепились в шелк кимоно на коленях. Ей хотелось закричать на него, доказать, что она не кукла, но слова застряли в горле. Его прямота была острее любого ножа. — Замолчи! — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты... ты ничего не знаешь! Я дочь главы клана, и я... — Ты просто девочка в дорогом платье, — безжалостно перебил Габимару, снова опуская взгляд в пол. — И тебе страшно. Я это чую. Сагири задохнулась от возмущения. Она больше не могла здесь оставаться. Она молча развернулась, вышла из комнаты и с силой задвинула тяжелый деревянный засов. Клац. Металл вошел в паз, отрезая её от этого невыносимого мальчишки. Но в темноте коридора Сагири всё еще чувствовала, как горят её щеки. Он был прав — ей было страшно. И этот страх бесил её больше всего на свете. Вернувшись в свои покои, Сагири никак не могла унять дрожь. Злость и обида душили её. — Наглец! Его пощадили, подарили жизнь, а он смеет так со мной говорить? — шептала она, расхаживая по комнате. В памяти всплывали наставления нянь и стражников: «Шиноби — не люди. Это тени, нечистые существа, у которых нет сердца» Она легла на мягкий шелковый футон, укрывшись одеялом, но сон не шел. Перед глазами стоял его взгляд. Да, он был страшным, но под этой пустотой Сагири почуяла нечто иное — глубокую, надломленную боль. «Что же они с тобой сделали?» — пронеслось в её мыслях. В соседней пристройке Габимару лежал на старом, жестком матрасе. Для него даже это было неслыханной роскошью, но мысли его были чернее ночи. Он понимал: теперь он игрушка в руках самураев. Сбежать? Но куда? Деревня, которая была его миром и тюрьмой, сожжена. Старейшина, которого все считали богом, мертв. Теперь он просто вещь, принадлежащая этой девочке. Внезапно засов снаружи тихо звякнул. Дверь фусума скользнула в сторону. Габимару мгновенно напрягся. «Пришли наказать за дерзость? Убить, пока сплю?» — он сжался в комок, готовый к боли. Но шаги были легкими, почти невесомыми. Кто-то что-то положил на пол за его спиной. Габимару резко развернулся, садясь на футоне. Сагири вздрогнула и едва не выронила две спелые груши, которые держала в руках. В лунном свете её лицо казалось бледным, а глаза — огромными от испуга. — Ты... ты ведь не ел с самой дороги? — пробормотала она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Хозяйка должна заботиться о своем... о своих людях. Она осторожно положила фрукты на циновку и уже развернулась, чтобы уйти, как её догнал его холодный голос: — Ты решила меня отравить? Сагири замерла. В Ивагакуре детей кормили ядом с малых лет, чтобы выработать иммунитет, и Габимару не знал другой причины, по которой враг мог предложить еду. — Н-нет! — вспыхнула Сагири, оборачиваясь. Её возмущению не было предела. — Я не убийца! Я просто... Ешь, если хочешь, или пусть они сгниют! Кхм... спокойной ночи... Габ... Габи... — она на секунду запнулась, вспоминая странное имя. — Габимару. Она почти выбежала из комнаты, быстро задвинув дверь. Снова раздался звук засова, но на этот раз Габимару не смотрел на дверь. Он смотрел на две груши, лежащие в полоске лунного света. Они пахли сладко и свежо — совсем не так, как пахнет смерть. Габимару взял одну грушу и долго смотрел на неё с подозрением. В Ивагакуре даже сладость могла быть отравленной для проверки. Он осторожно откусил кусочек. Сок, невероятно сладкий и свежий, наполнил рот. Яда не было. Пережевывая плотную мякоть, мальчик сверлил взглядом закрытую дверь, гадая: зачем? Зачем ей тратить на него то, что она могла съесть сама? Прошло четыре дня. Сагири изо всех сил старалась быть «идеальной госпожой», но Габимару оставался для неё закрытой книгой: молчаливым, пугающе послушным и абсолютно холодным. В то утро в додзё было прохладно. Сагири любила эти часы — когда никого нет, она могла тренироваться свободно, не боясь осуждающих взглядов взрослых. Она раз за разом обрушивала тяжелый деревянный боккен на воображаемого врага, до мелочей копируя стойки старших братьев. Габимару сидел у стены, скрестив ноги. Он наблюдал за ней уже час, не проронив ни слова. — Почему ты молчишь? — резко спросила Сагири, остановившись. Пот заливал ей глаза, руки дрожали от усталости. — Смотри внимательно! Скоро я буду тренироваться на тебе, и ты должен знать, какая сила тебя ждет. Габимару равнодушно перевел взгляд на её покрасневшие ладони. — Ты бьешь воздух, — просто сказал он. — И делаешь это красиво. Но настоящий враг убил бы тебя трижды, пока ты замахиваешься. Ты слишком много думаешь о том, как выглядишь со стороны, Сагири Ямада. В смерти нет красоты. Только скорость и точность. Гордость Сагири вспыхнула, как сухая солома. Но в глубине души она понимала: этот мальчик, выросший среди убийц, знает о клинке больше, чем все её учебники. — Тогда… — она сделала шаг вперед, выставив боккен перед собой. — Встань. Покажи мне эту «скорость». Это приказ! Габимару едва заметно наклонил голову, словно раздумывая, стоит ли игра свеч, но всё же поднялся. Он взял лежащий рядом учебный меч. Сагири мгновенно приняла классическую стойку, сосредоточившись, и с резким криком бросилась в атаку. Всё произошло за долю секунды. Сагири даже не успела завершить замах. Габимару не стал блокировать удар мечом — он просто шагнул в сторону, сокращая дистанцию, и перехватил её запястье свободной рукой. В то же мгновение его боккен замер в паре сантиметров от виска девочки. Холодный воздух от резкого движения шевельнул прядь её волос. — Ты проиграла, — коротко бросил Габимару. — Эй! Так нечестно! — вскричала Сагири, отпрянув. Сердце бешено колотилось в груди. — Ты сражаешься не как положено! Ты нарушил правила! В реальном бою я бы отсекла тебе руку, будь у меня настоящий меч! Габимару посмотрел на свою ладонь, которой только что держал её, а потом снова на Сагири. — В реальном бою, — медленно произнес он, — у тебя бы уже не было головы. Мертвым правила не нужны. Если хочешь приручить шиноби, забудь о кодексе. Шиноби — это не самурай. Это нож, который бьет в спину. Сагири стояла, тяжело дыша, и её лицо горело от стыда и гнева. Она возмущенно топнула ногой по деревянному полу додзё, так что звук эхом разнесся под сводами зала. — Глупости! Ты просто... ты просто жульничаешь! — вскричала она, прижимая боккен к груди, словно защищаясь от его слов. — Отец говорит, что истинный путь воина — это честный бой! А ты схватил меня за руку! Это подло! Так делают только трусы, которые боятся встретиться лицом к лицу! Она сердито надула губы, и в её глазах на мгновение блеснули слезы обиды, которые она тут же смахнула рукавом. — И вовсе у меня голова была бы на месте! Я бы... я бы просто увернулась, если бы ты сражался как полагается благородному человеку! — Сагири снова выпрямилась, стараясь выглядеть грозно, хотя её голос всё еще немного дрожал. — Ты несносный, Габимару! Тебя учили убивать, а нас — побеждать с честью! И я докажу тебе, что мой путь сильнее твоего! Слышишь? Докажу! Она сердито взмахнула боккеном в воздухе, указывая на него. — Завтра... завтра мы снова будем тренироваться! И ты будешь стоять смирно и атаковать так, как я скажу! Понял? Это приказ госпожи! Габимару едва заметно вскинул бровь. Этот кодекс Бусидо, о котором он слышал в Ивагакуре лишь как о «красивых сказках для тех, кто хочет умереть с "честью"», казался ему верхом глупости. Глядя на Сагири, он видел живое воплощение этих правил. Она была упрямой, честной и совершенно беззащитной в своей вере в справедливость. — Ещё раз! Пока время есть! — скомандовала Сагири, снова занимая стойку. Ноги её подкашивались от усталости, но взгляд горел фанатичным блеском. Габимару лишь закатил глаза, но всё же послушно поднял боккен. Десятки минут они кружили по залу, пока солнце медленно поднималось над крышами поместья. Нужно было закончить до того, как пройдут слуги или строгие наставники. И Габимару кое-что заметил. При всей своей «правильности», девочка училась поразительно быстро. С каждым его выпадом она реагировала всё чётче. Её движения теряли лишнюю кукольную грацию, становясь более жесткими и экономными. Она не просто махала палкой — она впитывала его ритм. «Тук!» — дерево ударилось о дерево. В этот раз Сагири не просто замахнулась, она хитро перехватила инициативу и едва не задела плечо Габимару. — Ты стала быстрее, — сухо признал мальчик, отступая на шаг и опуская меч. Его дыхание даже не сбилось, в отличие от Сагири, которая буквально задыхалась. — Твой Бусидо всё ещё мешает тебе, но ты... ты не безнадёжна. Для куклы. Сагири замерла, опершись на боккен. Эта скупая, почти обидная похвала значила для неё больше, чем все вежливые слова учителей. И Сагири внезапно замерла, прислушиваясь к шагам за стеной. — Скорее! Скоро здесь будут старшие, — шепнула она, поспешно возвращая боккены на стойку. Не раздумывая, она схватила Габимару за руку. Его ладонь была жесткой, в мелких ссадинах от бесконечных тренировок, совсем не похожей на мягкие руки её сверстников. Но девочка лишь крепче сжала её и потянула мальчика к боковому выходу. Они выскользнули из додзё в тот самый момент, когда на главном крыльце послышались тяжелые шаги взрослых Асаэмонов. С того дня всё изменилось. Сагири больше не тренировалась в тайне одна — её «тень» всегда была рядом. Но отец требовал, чтобы этот «дикий щенок» из Ивагакуре стал послушным, поэтому вслед за мечом в ход пошли кисти. Сейчас в комнате Сагири царила тишина. Девочка сидела за низким столиком, старательно выводя иероглиф «Путь». Напротив неё сидел Габимару. Перед ним тоже лежал лист, но вместо ровных строк на нем красовались странные, угловатые знаки. Как выяснилось, маленький шиноби, которого в его деревне учили только выживать и выполнять приказы, совсем не умел читать. Свитки и чернила были для него чужим, непонятным миром. — Ты держишь кисть так, будто это нож, которым ты собираешься кого-то зарезать, — вздохнула Сагири, откладывая свою работу. Она посмотрела на его листок. — И что это? Ты должен был повторить символ «Честь». Габимару нахмурился, глядя на свои каракули. — В Ивагакуре нас учили прятаться и бить в цель, а не пачкать бумагу чернилами, — буркнул он, не поднимая глаз. — Зачем мне учить это слово, если я всё равно не понимаю, что оно значит? Сагири почувствовала, как в ней снова закипает желание поучать. Она подошла к нему и, помедлив секунду, осторожно накрыла его ладонь своей, помогая правильно направить кисть. — Потому что если ты не умеешь писать свое имя, ты просто инструмент, — тихо сказала она. — А я хочу, чтобы ты был... кем-то большим. Давай еще раз. Смотри на бумагу. Габимару широко раскрыл глаза, когда девочка накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул и автоматически дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но Сагири не отпустила. — Зачем? — в его голосе прозвучало неподдельное замешательство. — Зачем ты так делаешь? Мне говорили, что вы, самураи, смотрите на нас как на грязь... что я — кэгарэ. Я же просто вещь. Почему ты хочешь учить того, кто не человек? Габимару уставился на свои пальцы под её ладонью, словно они начали обжигать его. Он не привык к теплу — ни физическому, ни душевному. Для него это прикосновение было страшнее, чем удар мечом, потому что он не знал, как от него защититься. Сагири почувствовала, как под её пальцами его кожа напряглась, готовая в любую секунду выскользнуть. Она не убрала руку. — Если бы ты был вещью, ты бы не задавал таких вопросов, — тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Инструменты не спрашивают «зачем». Значит, ты больше, чем просто клинок. И я хочу... я хочу, чтобы ты это понял сам. Взгляд Габимару снова стал пустым, как выжженная земля. Он не ответил. В этой тишине его молчание говорило громче любых слов: «Я не верю тебе. Я не понимаю, зачем ты это делаешь». Сагири на мгновение испугалась этой внезапной ледяной отстраненности. Её сердце пропустило удар, но она не отпустила его руку. Она не могла позволить ему снова спрятаться за маской «инструмента». — Давай... попробуй вот так, — мягко сказала она, стараясь придать голосу уверенности. Она сжала его пальцы чуть крепче, направляя его руку. Кончик кисти коснулся рисовой бумаги, оставляя четкий, уверенный след. Габимару не сопротивлялся. Его тело стало послушным, как дерево, но внутри него бушевал шторм. Он исподлобья смотрел на то, как она выводит иероглиф вместе с ним. «Зачем?» — снова пульсировало в его голове. Он считал её лишь избалованной дочкой самурая, которой вздумалось поиграть в палача, чтобы доказать свою значимость перед отцом. Это казалось ему единственным логичным объяснением. Но почему тогда от её рук исходит такое странное, пугающее тепло? Что-то внутри него — глубоко под слоями навязанной жестокости — дрогнуло. Это чувство было смутным и совсем не похожим на страх. Это было похоже на то, как если бы долгой зимой в замерзшее окно вдруг пробился первый луч солнца. Он не знал, как это назвать, и от этого ему становилось ещё более не по себе. Долгое время в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь легким скрипом кисти о бумагу. Сагири терпеливо направляла руку Габимару, помогая выводить сложные черточки иероглифа. Она давно хотела спросить, но слова казались тяжелыми, как камни. Она слышала много ужасов от взрослых о клане Ивагакуре, но ей хотелось узнать правду от него самого. Она сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Сагири была уверена, что он ненавидит их клан, что он жаждет мести за сожженную деревню и погибшую семью. — Габимару… — тихо начала она, не глядя ему в глаза. — Ты злишься на меня? И на мой клан? За то, что мы… за то, что с твоей деревней так поступили? И за твоих родителей… Мальчик замер. Он медленно повернул голову, и его пустой, холодный взгляд встретился с её встревоженным лицом. — Моих родителей убил староста, — ответил он. Голос прозвучал пугающе буднично, будто он говорил о погоде, а не о смерти самых близких людей. Сагири вздрогнула. — Что?.. Но… — Я сказал: их убил староста, — повторил Габимару, даже не моргнув. — Когда я был совсем маленьким, они были сильными дзёнинами. Но они решили сбежать, хотели жить обычной жизнью. Староста не простил предательства. Он убил их у меня на глазах, а меня забрал к себе. Сказал, что сделает из меня «Пустого». Так говорили мне другие взрослые шиноби в Ивагакуре. Сагири отшатнулась, чувствуя, как внутри всё похолодело. Она была в шоке. Он говорил об этом так просто, так отстраненно, словно рассказывал историю, прочитанную в старой книге. В его словах не было слез, не было крика — только пустота человека, которого учили, что даже собственные родители — это не причина для чувств. У Сагири задрожали руки. Она не раз видела, как отец и старшие Асайемоны проводили казни. Взрослые считали, что ребенку, особенно девочкам не стоит смотреть на такое, но Сагири всегда тянулась к этому — её завораживала дисциплина и пугающая «красота» правосудия. Она мечтала стать палачом, вопреки всем ожиданиям семьи, что уготовила ей лишь роль покорной жены и матери. Глядя на Габимару, она вдруг осознала: у него никогда не было выбора. Его мир, холодный и безжалостный, не оставил места для простых понятий человеческой любви и тепла — они были для него недоступной роскошью. Сагири тихо подошла к нему. Её движения были неуверенными, ведь она никогда не знала, как утешают детей, прошедших через ад. Она опустилась на колени и осторожно, едва касаясь, заключила Габимару в объятия. Мальчик замер, словно каменное изваяние. Его плечи были узкими, а дыхание — прерывистым. — Ты чего?.. — растерянно спросил он. Его голос дрогнул, впервые за всё время в этом доме. Он не понимал, что происходит, не понимал этого странного тепла, исходящего от её тела. Он привык, что к нему прикасаются, чтобы ударить, заставить работать или проверить, не спрятал ли он оружие. Сагири ничего не ответила. Она лишь прижала его к себе чуть крепче, чувствуя, как его тонкая черная юката пропиталась холодом его тела. Она не знала, как помочь ему забыть ужасы что он пережил, но теперь, в этой тишине, она остро осознала: никакой «красоты» в смерти нет. Есть только такие вот одинокие, сломленные дети. Габимару так и остался сидеть, не шевелясь. Он был похож на застывшее изваяние: руки безвольно опущены, взгляд устремлен в пустоту где-то за плечом Сагири. Он не оттолкнул её, но и не ответил на прикосновение. Он просто не знал, что делать. В его мире не было жестов утешения. Если кому-то было больно — он терпел. Если кто-то плакал — это считалось слабостью, которую нужно скрыть. Прикосновение Сагири было для него чем-то настолько чуждым и пугающим, что он даже боялся вдохнуть лишний раз, опасаясь, что если он пошевелится, это тепло исчезнет или превратится в удар. Сагири чувствовала его напряжение. Она ощущала, как под пальцами дрожат его плечи, и понимала: он не столько «спокоен», сколько парализован непониманием. — Просто… — прошептала она в тишине комнаты, прижимаясь щекой к его темным волосам. — Просто побудь так немного. Не как шиноби. Просто как… Габимару. Это имя, произнесенное так мягко, отозвалось в его груди странной, ноющей болью. «Габимару». Никто в деревне не произносил это имя с такой интонацией. Обычно его выкрикивали как приказ или плевали вслед как проклятие. Он медленно, с видимым трудом, поднял руку, но так и не решился положить её на спину девочки. Его пальцы лишь судорожно сжали ткань её рукава, словно он боялся упасть в бездну, если отпустит. Сагири внезапно отстранилась, поняв, как далеко зашла в своем порыве. Её лицо вспыхнуло, она осознала, что только что нарушила все строгие правила приличия своего клана. — Прости… я просто… хотела как-то помочь, — пробормотала она, нервно теребя край своего кимоно. Она чувствовала себя не «госпожой» или будущим палачом, а просто испуганной девочкой, которая совершила что-то слишком личное и теперь не знает, куда деть взгляд. — Давай… попробуй писать сам. Если… если тебе будет трудно, просто скажи. Она поспешно вернулась на свою сторону столика. Сагири взяла кисть, но её рука слегка дрожала. Она делала вид, что полностью погружена в работу, хотя краем глаза то и дело поглядывала на Габимару, ожидая, что он скажет или сделает. Габимару молчал. Он опустил глаза, снова превратившись в закрытую книгу, и аккуратно окунул кисть в тушь. Но когда он начал выводить иероглифы, Сагири затаила дыхание. Его почерк изменился. Вместо рваных, агрессивных линий, которые он чертил раньше, иероглифы выходили на удивление аккуратными, почти изящными. Он старался. Он вкладывал в каждый штрих те же усилия, с какими раньше учился убивать. В комнате стало тихо, но это была уже не та холодная тишина, что в первый вечер. Это было молчание двух людей, которые только что разделили нечто большее, чем просто урок письма. Прошло несколько дней. В тайне от посторонних глаз Сагири стала обращаться с Габимару мягче. Когда они оставались одни, она всё чаще позволяла себе говорить с ним не как госпожа с рабом, а как обычная девочка, которой не с кем разделить свои мысли. Но при взрослых она тут же надевала привычную маску холодного достоинства. Несмотря на эти перемены, Габимару оставался прежним: тихим, послушным, с тем самым пустым, ничего не выражающим взглядом, который словно просвечивал её насквозь. В полдень, когда у Сагири появилось немного свободного времени, она жестом позвала мальчика за собой. Они вышли в дальний, запущенный уголок сада, где старые деревья скрывали их от любопытных глаз. У корней большого дерева в густой траве притаилась поместная кошка. Она была здесь частым гостем — в поместье, где часто проводились казни и скапливались тела, грызунов хватало с избытком. Рядом с матерью копошились крошечные котята. — Смотри, Габимару, — тихо сказала Сагири, опускаясь на траву. Она осторожно протянула руку и взяла одного котенка. Тот был теплым, пушистым и забавно извивался, издавая тонкое, едва слышное мяуканье. — Это наша кошка, она совсем недавно их родила. Смотри, какой он милый… Она улыбнулась и сделала осторожный шаг в сторону Габимару, протягивая ему комочек жизни. Но не успела она договорить, как мальчик резко дернулся. Его ноги сработали быстрее мысли: он совершил два мгновенных, идеально выверенных шага назад, принимая боевую стойку. Его лицо исказила гримаса, похожая не на страх, а на острую неприязнь, смешанную с непониманием. «Он что… боится?» — пронеслось в голове у Сагири. Она застыла, не зная, как реагировать. Это был не страх перед врагом. Это был страх перед чем-то крошечным и абсолютно беззащитным. — Габимару… ты чего? — Сагири не понимала, что происходит. Она опустила котенка на траву, и тот неуклюже побрел обратно к матери, но Габимару не сводил с него настороженного взгляда. — Ты что, боишься котёнка? Мальчик медленно выпрямился, убирая руки из боевой стойки, но его плечи оставались напряженными. — Я не боюсь его, — ответил он коротко, глядя Сагири прямо в глаза. В его голосе не было дрожи, только глухая, пустая уверенность. — Тогда почему ты отпрянул? — Сагири шагнула ближе, требуя ответа. — Это просто маленький котенок. Он беззащитен! Габимару молчал долго, глядя на копошащийся комочек шерсти так, словно перед ним была ядовитая змея. Когда он наконец заговорил, его голос звучал тихо, как шуршание сухих листьев. — В Ивагакуре… — начал он, и Сагири невольно затаила дыхание. — Нам однажды дали по животному. Каждому ученику. Маленькому зверю, за которым нужно было ухаживать. Кормить, согревать, носить с собой. Мы привязались к ним. Это была первая привязанность в жизни. Он замолчал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — А через месяц нам приказали убить их. Это был тест. Кто не смог — того считали бракованным инструментом. Убивать то, к чему привык… это лучший способ научиться не чувствовать ничего. Теперь… — он кивнул на котенка, — я знаю, что это такое. Привязанность — это просто подготовка к боли. Зачем мне смотреть на то, что всё равно будет уничтожено? Сагири почувствовала, как её прошиб холодный пот. Она смотрела на Габимару и видела перед собой не просто ребенка, а мальчика, у которого в буквальном смысле вырвали сердце из груди, чтобы сделать его сильнее. Сагири нервно теребила край своего кимоно, пытаясь собраться с мыслями. Она видела, как он закрылся в себе, и это пугало её больше, чем любые слова. Сделав глубокий вдох, она осторожно подошла к нему. — Я не такая, Габимару, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Я не буду приказывать тебе такое. Я не шиноби из твоей деревни. У меня нет таких "тестов". «Конечно, не будешь...» — пронеслось в голове у мальчика, пока он смотрел на неё холодным, расчетливым взглядом. «Ты просто хочешь стать самураем палачом. Тебе нужно, чтобы я был идеальным инструментом, а для этого ты просто используешь другой метод дрессировки». Но его мысли прервались, когда Сагири вдруг протянула руку и мягко коснулась его коротких белоснежных волос. Габимару вздрогнул, но не отстранился. Это было странно — его никто никогда не гладил так, как гладят других маленьких детей. — Давай, попробуй, — мягко настаивала она, увлекая его за собой к корням дерева, где в тени притаилась кошка. Мать-кошка даже не вздрогнула. Она лишь прищурила желтые глаза, наблюдая за двумя человеческими детенышами, как за своими собственными. Для неё не существовало рангов, шиноби или самураев — только те, кто принес ей еду и тепло. Сагири коснулась пушистой спинки котенка, и тот доверчиво потянулся к её пальцам. — Попробуй, Габимару, — снова позвала она. — Просто коснись. Ты же видишь, он не опасен. Ему не нужно, чтобы ты его боялся. Ему нужно, чтобы его согрели. Габимару смотрел на котенка, потом на руку Сагири, а затем — на неё саму. В его груди снова вспыхнуло то пугающее чувство, которое он не мог объяснить. Это была не угроза, но было так же страшно. Габимару перевел взгляд с Сагири на копошащийся комочек шерсти. В его голове боролись два голоса: один твердил, что это ловушка, другой — тот, что привык безоговорочно подчиняться приказам «госпожи» — медленно толкал его вперед. Он нерешительно протянул руку. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять ножа, двигались очень осторожно, словно он боялся, что если надавит чуть сильнее — котенок рассыплется в прах. Габимару коснулся мягкой шерстки трехцветного котенка. Тот был теплым, почти горячим от жизни, и совсем крошечным. Мальчик замер. Он ожидал удара, боли или того, что котенок вдруг окажется ядовитым, но котенок лишь тихо пискнул и подался навстречу его теплу. Габимару продержал руку на шерстке всего пару секунд, чувствуя, как внутри него что-то болезненно сжимается. А потом, словно ошпаренный, он резко отдернул руку назад и спрятал её за спину, будто она была испачкана чем-то опасным. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым. — Не бойся, всё хорошо, — Сагири улыбнулась ему самой светлой улыбкой, на которую была способна. Она видела его страх, но не высмеивала его. — Обещаю, я никогда не дам тебе приказа сделать то, что творили в твоем клане. Я не хочу, чтобы ты был тем, кем они тебя сделали. Габимару перевел взгляд с девочки на гнездо котят, а затем снова на Сагири. Внутри него продолжал бушевать немой вопрос, на который он не мог найти ответа. «Зачем она это делает? Я же кэгарэ… я нечистый. Почему она тратит на меня свое время? Играет со мной, как с новым трофеем, или всё-таки…» Он не додумал. Мысль о том, что это может быть не игра, была для него страшнее, чем осознание лжи. Дрожащая рука Габимару снова потянулась к котенку. На этот раз он не отдернул её сразу. Он позволил себе чуть дольше задержать ладонь на мягкой шерстке, чувствуя крошечное, быстрое сердцебиение зверька. Это было теплое, живое доказательство того, что жизнь может быть другой. Сагири, заметив, что он решился, улыбнулась ещё шире. В её глазах, обычно сосредоточенных и серьезных, сейчас отражалось самое обычное детское счастье. Она видела, как медленно, миллиметр за миллиметром, трещины в его «ледяной» броне становятся всё глубже. Но Габимару было не так просто разломить. Его ледяная защита — броня, которую он выковывал всю свою короткую жизнь — была куда прочнее, чем казалось Сагири. Дни в поместье тянулись медленно. Сагири продолжала свои попытки: она учила его манерам, пыталась «цивилизовать» его, надеясь, что отец увидит прогресс. Для отца это был «тест на приручение зверя», но сама Сагири… она обманывала себя, называя это «воспитанием», хотя в глубине души отчаянно хотела просто подружиться. «Что за чушь...» — каждый раз думал Габимару, глядя на её старания. «Зачем она тратит время на то, что всё равно будет сломано?» Он сидел на веранде, наблюдая за тем, как в главном зале Сагири старательно повторяет движения чайной церемонии. Впервые за долгое время он остался без присмотра. Габимару смотрел на пруд и размышлял о своей роли. Как бы Сагири ни старалась, остальное поместье не скрывало истинного отношения к нему. Он слышал это каждый день: плевки в спину, презрительные шепотки «нечистый», «собака», «отброс из Ивагакуре». Особенно забавляло его то, что эти люди, называющие себя высокородными самураями, на деле были лишь ронинами — наемными палачами, живущими за счёт трупов, но кичащимися своим «благородством». «Я для них собака. Она для них — будущая госпожа и жена, как бы она не говорила что хочет стать палачом. Между нами бездна, которую не засыпать уроками письма». Позади послышались легкие шаги. — Я тут, Габимару… — голос Сагири звучал мягко, но она осеклась. Она замерла, когда он медленно обернулся. Его взгляд был пуст. В нем не было того взгляда что была Сагири, ни любопытства к котятам, ни смущения от прикосновений. Только та же мертвая, ледяная бездна, которую она видела в день, когда его, избитого, привезли в это поместье как трофей. — Габимару… Что случилось? — голос Сагири дрогнул. Она сделала шаг вперед, пытаясь заглянуть ему в глаза, но он даже не моргнул. Габимару медленно поднялся с веранды. Каждое его движение теперь было пропитано той самой выверенной, пугающей дисциплиной, которой его учили в Ивагакуре. — Ничего не случилось, — ответил он. Его голос звучал ровно, без единой живой нотки. — Я просто вспомнил, кто я. Сагири почувствовала, как внутри всё сжалось от его холодного тона. — Ты… ты снова говоришь так, будто мы чужие, — прошептала она, пытаясь скрыть дрожь в руках. — Мы же проводили время вместе, мы… — «Проводили время»? — он горько усмехнулся, и эта гримаса выглядела на его лице совершенно чужеродно. — Ты играла в хозяйку, а я играл в послушную игрушку. Но пока мы играли, твои люди за спиной называли меня псом. Ты думала, я не слышу? Или ты думала, что мне должно быть приятно от твоей жалости? Он подошел ближе, входя в её личное пространство, и теперь Сагири видела в его глазах не просто пустоту, а открытую неприязнь. — Хватит строить из себя спасительницу, Сагири-сама, — он выделил её титул с такой ядовитой иронией, что она невольно вздрогнула. — Ты такая же, как они. Просто у тебя свои способы меня сломать. — Я… я пытаюсь тебе помочь! — почти выкрикнула Сагири. Её голос сорвался, превратившись в надтреснутый крик. В груди вдруг стало тесно, будто легкие перестали принимать воздух, и дыхание перехватило от ледяного ужаса перед тем, как легко и жестоко он обесценивал всё, что она делала. Её кулаки сжались так сильно, что ногти болезненно вонзились в ладони, но эта острая боль была ничем по сравнению с тем, как сердце разрывалось от отчаяния: Габимару, единственный человек, к которому она так отчаянно привязалась, сейчас превращал всё её тепло в горький прах. — И с какой целью? — Габимару подался вперед, его голос стал обжигающе холодным. — Убедить отца, что ты приручила свою собаку? Чтобы он наконец-то признал тебя палачом? Удобно, не правда ли? Стать великим мастером, опираясь на трупы тех, кто «нечист», подобно твоему клану ронинов, возомнивших себя самураями. Эти слова ударили больнее клинка. Габимару знал, куда бить. Клан Ямада Асаэмон презирали везде: и простой народ, который швырял в детей клана камнями, и настоящие самураи, видевшие в них лишь осквернителей, работающих с трупами ради наживы. Сагири всю жизнь жила в этой изоляции, и Габимару сейчас швырнул ей в лицо всю грязь, которую она пыталась игнорировать. — Так я всего лишь игрушка для избалованной девочки, которая... — он не успел закончить. Звонкая пощечина эхом разнеслась по веранде. Голова Габимару дернулась в сторону. Сагири стояла перед ним, тяжело дыша, а её глаза, еще мгновение назад горевшие от обиды, теперь наполнились слезами. Она не проронила ни слова, не стала оправдываться. Она просто развернулась и, не оглядываясь, бросилась прочь, скрываясь в глубине поместья. Габимару замер. Он медленно поднял руку к пылающей щеке. Боль… простая физическая боль от детской ладони отозвалась в его теле странным, тягучим ощущением. — Ты был излишне груб, Габимару, — раздался сзади спокойный, размеренный голос. Габимару резко обернулся и увидел Шиона Ямада Асаэмона. Тот стоял, опершись на свой меч, и смотрел на мальчика своими незрячими глазами, которые, казалось, видели гораздо больше, чем обычные. Габимару напрягся, всем телом ожидая удара. Он знал правила: за дерзость по отношению к госпоже, к дочери главы клана, полагается суровое наказание. Боль была для него привычной, и он почти жаждал её — она была бы проще, чем тот хаос чувств, который остался внутри после ухода Сагири. Он зажмурился, сжав кулаки, готовый к боли, которая должна была последовать за пощечиной. Но вместо ожидаемого удара он услышал лишь шорох одежды и скрип дерева. Шион, палач клана Ямада Асаэмон, медленно опустился на скамью рядом, уравниваясь с мальчиком в росте. Его незрячие глаза, казались направленными прямо в душу Габимару. — Ты ждешь, что я ударю тебя за слова, сказанные в гневе? — голос Шиона был мягким, как шелест страниц старой книги. Габимару не ответил, лишь сильнее впился пальцами в свои колени. Шион вздохнул, и этот звук показался мальчику странно человечным. Он не давил, не требовал почтения, не напоминал о статусе. — Твои слова ранили её, Габимару, — тихо продолжил Шион, не поворачивая головы. — Но ранили они её не потому, что она испугалась твоего неповиновения. Она плачет, потому что ты оказался прав. В чем-то, что она сама боится признать даже себе. Мальчик медленно открыл глаза и искоса посмотрел на слепого мужчину. В этом человеке не было холода, который он привык видеть в Ивагакуре или где-то ещё. — Ты пришел в это поместье как трофей, как вещь, — Шион чуть наклонил голову, слушая дыхание ребенка. — И ты думал, что жизнь — это бесконечная цепь боли. Но когда тебе протянули руку, ты испугался не того, что тебя предадут. Ты испугался того, что, приняв эту руку, ты перестанешь быть тем, кто может выжить в одиночку. Шион протянул руку, но не для того, чтобы ударить, а чтобы на мгновение коснуться плеча Габимару. Его рука была тяжелой, но спокойной. — Ты называешь её "избалованной девочкой", но видел ли ты когда-нибудь, как она тренируется по ночам до сбитых в кровь пальцев, просто чтобы отец перестал видеть в ней лишь обузу? Вы оба здесь — двое детей, пытающихся выжить в мире, который не прощает слабости. Но, Габимару, тот, кто добровольно отказывается от тепла, обрекает себя на холод, который ни один шиноби не сможет выдержать вечно. Шион замолчал, давая своим словам осесть в сознании мальчика. Тишина, повисшая в саду, стала для Габимару тяжелее любого наказания. Глаза мальчика непроизвольно расширились. Даже под строгим взглядом слепого палача он пытался вернуть на лицо маску безразличия, но голос предательски дрожал. — И что с того? — Габимару выпалил это почти с вызовом. — Я для вас кэгарэ, «нечистый», шиноби из деревни, которую стерли с лица земли! В этой стране для всех мы никогда не будем людьми. Мы — расходный материал, инструменты, гниль! Так почему… почему она так привязалась ко мне? Это ведь бессмысленно! Он сжал кулаки, пытаясь сдержать подступающее чувство беспомощности. — Чего вы от меня хотите? — почти прошептал он, глядя на Шиона с нескрываемым подозрением. — Зачем вы говорите эти вещи? Что вам нужно? Шион медленно перевел взгляд в сторону, где вдали, за дверями поместья, скрылась Сагири. Он не спешил с ответом, позволяя тишине сада заполнить пространство между ними. — Ты спрашиваешь, чего я хочу? — Шион едва заметно усмехнулся, и эта улыбка была лишена всякой иронии. — Я хочу, чтобы ты понял одну простую вещь, которую не преподают в деревнях и кланах шиноби. Люди привязываются не потому, что это выгодно или логично. Они делают это вопреки всему. Шион медленно поднялся, поправив рукава своего хаори. Его движения были плавными, почти гипнотическими. — Сагири видит в тебе не «трофей» и не «нечистого». Она видит того, кто, подобно ей самой, был обречен на одиночество с самого рождения. Она не пытается тебя приручить, Габимару. Она пытается доказать самой себе, что даже в мире, пропитанном кровью, можно сохранить что-то живое. Он сделал шаг, собираясь уходить, но на пороге остановился и добавил, не оборачиваясь. — Если ты продолжишь отталкивать её, убеждая себя, что ты — лишь «игрушка», то однажды ты проснешься и поймешь, что вокруг тебя нет ничего, кроме пустоты. И эта пустота будет куда страшнее, чем любой тест твоего старосты. Сейчас она боится, что ты в ней разочаруешься. А я… я боюсь, что ты разочаруешься в жизни раньше, чем успеешь узнать, что она может быть другой. Габимару открыл рот, чтобы привычно огрызнуться, чтобы вновь укрыться за броней насмешки, но слова застряли в горле. Впервые в жизни у него не нашлось ни одного аргумента против правды. Шион растворился в тени коридора, оставив его в гнетущей тишине сада. Мальчик сидел неподвижно, глядя на пятно крови на своей щеке, оставленное ладонью Сагири. Впервые за всё время, проведенное в этом доме, он чувствовал, как та самая ледяная защита, за которую он так отчаянно цеплялся, начала осыпаться, оставляя его обнаженным перед миром. Габимару замер на скамье, словно врос в дерево. Десять минут тишины пролетели для него как вечность. Слова Шиона всё ещё пульсировали в его сознании, как раскаленное клеймо: «Если ты продолжишь отталкивать её… ты останешься в пустоте». Он видел перед собой не слепого палача, а искаженное слезами лицо Сагири в тот момент, когда его слова нанесли ей удар. Внутри что-то болезненно дернулось. Это было странное, тягучее чувство, которое в Ивагакуре называли «слабостью» и учили вырезать из сердца вместе с остатками человечности. Он не понимал, что это: совесть, раскаяние или нечто куда более опасное? Он резко вскочил. Его движения были быстрыми, как у зверя, но в них сквозило замешательство. Он боялся. Впервые в жизни он боялся не смерти, не пыток и не приказов старосты. Он боялся того, что должен был сказать Сагири. Как вообще просят прощения? Какие слова подходят для человека, которого ты только что уничтожил словами? Габимару бросился в дальний уголок сада. Листья шуршали под его ногами, когда он ворвался в их тайное убежище. — Сагири… — его голос, привыкший лишь к коротким командам, звучал сейчас тихо и неуверенно, почти как мольба. Но здесь было пусто. Только кошка, притаившаяся в высокой траве, лениво перехватила пойманную мышь, даже не обратив на мальчика внимания. Холод подступил к его горлу. Он рванул к додзё. В его памяти всплыл образ, как она, притаившись в тени балок, зачарованно следила за каждым движением мечей. Но когда он переступил порог тренировочного зала, воздух здесь оказался застоявшимся и мертвым. Ни шороха, ни дыхания. «Покои… она должна быть в покоях», — мелькнуло в голове. Габимару направился вглубь поместья. Эти коридоры, которые за последние недели стали для него почти родными, теперь казались лабиринтом, наполненным давящей тишиной. Он автоматически, на уровне инстинктов, кланялся встречным слугам, но в голове была лишь одна цель. Его колотило от непонятной тревоги. Почему ему так страшно? Когда деревню сожгли, когда он видел, как умирает староста, он не чувствовал ровным счетом ничего — лишь холод. А сейчас внутри него будто разверзлась бездна. Он дошел до раздвижной двери её комнаты. Руки Габимару едва заметно дрожали, когда он коснулся лакированного дерева. Он с силой отстранил створку в сторону. — Сагири… — но комната встретила его тишиной и запахом пудры. Её не было. Он стоял посреди комнаты, глядя на её аккуратно сложенное кимоно. «Где она? Куда она могла уйти без спроса?» — вопрос застрял в горле, когда снаружи, из самого сердца поместья, донесся женский крик. Это был не испуг, это был вопль, полный животного ужаса. Габимару рванул с места, сбивая с ног стоявшую на пути вазу. Он бежал так быстро, что стены превращались в размытые пятна, пока не вылетел в главный зал. Там уже собрались все: слуги в панике, стражники с обнаженными клинками, Асаэмоны и сам глава клана Ямада Асаэмон, чей взгляд был острее лезвия катаны. — Господин… Господин, я нашла это на внешней стене! — рыдала пожилая служанка. Её руки тряслись, когда она протягивала отцу Сагири клочок ткани. Габимару узнал его — это был обрывок рукава кимоно, которое Сагири носила сегодня утром. Служанка поднесла к нему то, к чему был прикреплен этот лоскут. Это был кунай — черный, тяжелый, с характерным зазубренным наконечником. К нему был привязан узкий, свернутый в тугую трубку кусок пергамента. Глава клана, не говоря ни слова, выхватил оружие. Его движения были молниеносными, но глаза, когда он развернул свиток, потемнели. Он начал читать вслух, и в голосе его слышался скрежет стали: «Принеси свою голову, главный палач, или ты сам увидишь, каково держать голову своего ребенка.» В зале наступила тишина, такая абсолютная, что было слышно, как бьется сердце Габимару. Он смотрел на этот кунай. Он знал этот почерк на пергаменте. Это была не просто угроза. Это был личный вызов, Сёгунату на его клан палачей. Пару десятков минут назад... Сагири бежала, не разбирая дороги. Она отчаянно вытирала лицо ладонями, пытаясь смахнуть предательские слезы — она не могла позволить никому, даже слугам, увидеть свою слабость. Она была дочерью главы клана, она должна была быть сильной, но внутри всё дрожало. Найдя боковой выход из поместья, который почему-то остался без присмотра, она выскользнула за ограду, надеясь укрыться в тишине леса. — Дурак… ИК! Придурок… — всхлипывала она, сбиваясь с дыхания. — Я же… я же хотела… просто… Она замедлила бег, переходя на тяжелый шаг. Сагири крепко обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Перед глазами до сих пор стоял тот самый взгляд Габимару — холодный, пустой, словно он смотрел сквозь неё, как сквозь прозрачное стекло. — Что… что я сделала не так? — шептала она, и её голос дрожал от непонимания. — Я ведь пыталась быть доброй. Я приносила ему еду, учила писать, я… я хотела, чтобы он перестал быть просто вещью. Разве это так плохо? Почему он так смотрит на меня, будто я… будто я его враг? Она чувствовала себя маленькой и совершенно потерянной. У неё не было взрослых слов, чтобы описать эту боль, это странное чувство «привязанности», которое обернулось против неё. Она просто хотела, чтобы он был счастлив. Сагири остановилась, глядя в чащу леса. В этот момент она даже не заметила, как тени деревьев стали длиннее. В одно мгновение мир для неё сузился до точки. Чья-то грубая, мозолистая ладонь с силой прижала её рот, обдав запахом гари и сырой земли. Сагири вздрогнула и широко раскрыла глаза, пытаясь вскрикнуть, но пальцы похитителя сжали её лицо до боли. Она начала отчаянно извиваться, вкладывая все силы в сопротивление, но резкий, точный удар пальцами в точку на шее мгновенно погрузил её в темноту. Над ней стоял человек в тёмном снаряжении — обычный шиноби, рядовой солдат из остатков Ивагакуре. Он был одержим фанатичной преданностью своему клану, чьё уничтожение сёгунатом он не мог простить. Для него Сагири была лишь инструментом мести. Без лишних движений он резким рывком оторвал кусок от её рукава, чтобы оставить «знак» в поместье, и, подхватив обмякшее тело девочки, мгновенно растворился в тенях леса. Тем временем в зале царил хаос. Глава клана Ямада Асаэмонов, скомкав свиток в кулаке, рычал от ярости. Его лицо побагровело, а вены на висках вздулись. — Дерьмо… значит, не всех этих паразитов мы вырезали в Ивагакуре! — прорычал Сатору, сжимая рукоять катаны. Китидзи, проигнорировав его слова, перешел на бешеный крик, отдавая приказы. — Эйдзэн! Живо направляйся в Эдо, подними на уши магистрат! Требуй Ёрики и всех доступных Досин, пускай прочешут каждый дюйм! Шион! Немедленно выпускай свору, пусть берут след, пока он не остыл! Но для Габимару все эти крики, топот сандалий и звон доспехов вдруг стали далеким, глухим фоном. Мир вокруг схлопнулся. Взрослые метались по коридорам, в панике отдавая приказы, но никто из них даже не взглянул в сторону маленького шиноби. Для них он снова стал «невидимкой», инструментом, о котором в суматохе просто забыли. Габимару стоял неподвижно, прижав ладонь к пылающей щеке, где до сих пор жгло от пощечины Сагири. «Пустой… я пустой, — твердил он себе, но сердце билось в бешеном ритме. — Почему так больно? Почему так… страшно?» Внезапно до него дошло. Он вдруг осознал, что Сагири была единственным существом в этом мире, которое смотрело на него не как на шиноби, не как на нечистого кэгарэ, не как на объект для тестов, а как на человека. Она искала дружбы там, где он видел только цепи. И теперь, из-за его собственных слов, из-за его жестокости, которой он пытался защитить свою пустоту, она была там — в руках людей, которые не знают жалости. «Я довел её. Мои слова сделали её слабой и беззащитной, иза меня она попала в чьи-то руки. Я… должен вернуть её.» В глазах Габимару что-то изменилось. Звериная, холодная решимость вытеснила панику. Он больше не был "мальчиком из поместья". Он снова стал шиноби Ивагакуре, но теперь у него была цель, которая не требовала приказов старосты. Он сорвался с места. В саду он не пошел через ворота — там было слишком много стражи. Габимару с грацией дикой кошки взлетел на нижнюю ветку старого дуба, в два прыжка достиг гребня высокой каменной стены и, почти не издав звука, перемахнул через неё. Оказавшись снаружи, он припал к земле. Его ноздри жадно втянули воздух. Лес пах сыростью, хвоей и… чужим потом. Он начал сканировать следы. Он видел то, чего никогда не заметили бы самураи: примятую траву, сломанную ветку на уровне плеча, едва заметную борозду на влажной почве от сандалий похитителя. Он двигался быстро, бесшумно, словно тень, сливаясь с густой чащей. Габимару бежал вглубь леса, туда, где след Сагири обрывался, но где его инстинкты шиноби уже отчетливо ощущали присутствие врага. Прошло несколько часов. Глубоко в лесу, в сырой пещере, укрытой от чужих глаз густыми зарослями, обосновалась банда из четырех наемников. Трое из них развалились внутри, чувствуя себя хозяевами жизни, пока четвертый скучал у входа. Все они были наняты тем самым беглым шиноби из Ивагакуре, жаждущим мести. — Нет! Это уже ни в какие ворота не лезет! — Мацуда, самый раздражительный из наемников, с грохотом швырнул пустую чашку из-под сакэ о камень. — Этот теневой ублюдок ушел черт знает куда, бросил нас здесь, а сам пропал! Мы здесь сидим, как приманка, пока он свои дела обделывает. — Заткнись, Мацуда! — Джиро, предводитель банды, стоял у стены, сложив руки на груди. Его лицо было неподвижным, как маска, а взгляд — холодным и расчетливым. — Он платит золотом. А золото не пахнет, даже если оно от шиноби. Хочешь уйти — уходи, но без гроша в кармане. — Да срать мне на его золото! — Мацуда сплюнул на землю. — Ненавижу это отродье! Джиро лишь холодно хмыкнул и перевел взгляд на Сагири. Девочка лежала на холодном каменном полу, руки и ноги были туго стянуты грубой веревкой. Она пришла в себя некоторое время назад, но, услышав разговоры, замерла, боясь даже вздохнуть. Её сердце колотилось где-то в горле, а глаза, опухшие от недавних слез, испуганно следили за каждым движением этих людей. Она чувствовала, как немеют конечности от узлов, но заставляла себя не дергаться — инстинкт подсказывал ей ждать момента. Джиро подошел к ней и, не говоря ни слова, нажал каблуком сапога на край её одежды, прижимая голову к камням. Это было унизительно, это было больно, но Сагири стиснула зубы до скрежета. Она не позволила себе вскрикнуть, лишь зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится последняя слеза. — Эй, эй! Полегче, Джиро! — вмешался третий наемник, потирая руки. — Мы понимаем, что у тебя личные счеты с Асаэмонами за казнь брата, но заказчик велел держать её живой. Да и… посмотри на неё! Красотка. Не порти ей лицо — она нам еще пригодится. Когда закончим с заказчиком, продадим подороже, если личико останется целым. Сагири отвернулась, вжимаясь лицом в холодный камень. Она не знала, придет ли вообще хоть кто-то на помощь — надежда таяла с каждой минутой в этой сырой темноте. Но перед глазами, как назло, стояло лицо Габимару. Его пустой взгляд, его ядовитый голос, каждое слово, которым он ударил её тогда на веранде... Боже, почему их последняя встреча была такой? Почему всё закончилось этой звонкой пощечиной и его злыми словами? Ей было больно от его жестокости, но в миллион раз больнее было от мысли, что это — всё, что между ними осталось. В этой тишине она готова была простить ему всё, лишь бы тот момент не был их концом. Тем временем у входа в пещеру Ичиро, четвертый наемник, лениво оглядывал лес. Тишина ночного леса действовала усыпляюще. Он моргнул, и на долю секунды его зрение сыграло с ним злую шутку: прямо перед ним, словно соткавшись из самой тени, возник маленький мальчик в черном юката с пепельно-белыми волосами. Ичиро отшатнулся, рука инстинктивно дернулась к катане, но он замер, не решаясь атаковать ребенка. — Что за?!.. — опешил он, щурясь. — Эй, малец! Ты откуда здесь взялся? Как ты прошел через лес?! Габимару опустил голову, изображая абсолютную беззащитность. Его плечи мелко дрожали, голос звучал тонко и жалобно, с идеальной имитацией детской паники: — Простите, господин воин… Я… я потерял свою маму. Мы собирали травы, но я отстал и заблудился… Пожалуйста, помогите мне… — Ичиро! Что там у тебя?! — крикнул Джиро из глубины пещеры, заподозрив неладное. В голосе главаря прозвучала угроза. — Да просто какой-то мальчишка! Потерялся, — бросил Ичиро через плечо, теряя бдительность и отворачиваясь от «ребенка» в сторону пещеры. Это было его последнее слово. Габимару двигался быстрее, чем человеческий глаз мог заметить. В мгновение ока он взлетел, используя инерцию своего тела, и в прыжке вцепился зубами в незащищенную шею наемника. Раздался влажный хруст: клыки шиноби с хирургической точностью разорвали сонную артерию. Ичиро даже не успел вскрикнуть — поток горячей крови хлынул ему на грудь, и он, булькая, рухнул на землю. Для Габимару это не было убийством. Это было устранение препятствия. Он не испытывал ни радости, ни жалости — только холодную, расчетливую необходимость дойти до неё. Не терял ни секунды. Издав тихий, хищный рык, он выхватил катану из ножен убитого Ичиро. Не вытирая кровь, сочащуюся из угла рта, он тенью скользнул вглубь пещеры. Трое оставшихся наемников уже были на ногах. Услышав хрип товарища, они обнажили клинки, готовясь к бою. Джиро, главарь, первым увидел вошедшего. Его глаза, привыкшие к виду смерти, округлились в изумлении. — Ребенок?.. — выдохнул он, не веря своим глазам. Но оцепенение длилось лишь мгновение. Главаря поразил не возраст противника, а его взгляд. Это был не детский взгляд. В нём не было страха, злости или даже азарта битвы. Там была лишь мертвая, бесконечная пустота — взгляд существа, которое уже давно перестало быть живым человеком. Габимару знал, что это оцепенение — его единственный шанс. Его учили в Ивагакуре: если ты слабее, используй страх и психологию. Он не мог справиться с тремя взрослыми воинами в честном бою. Ему нужно было действовать быстро и грязно. Мальчик сделал глубокий, рваный вдох. Его тело, ещё не окрепшее и не готовое к таким нагрузкам, отозвалось тупой болью в груди. С резким, свистящим выдохом он выкинул руки вперед. Габимару использовал Ниндзюцу — технику, которую ему едва успели показать до уничтожения деревни. Воздух вокруг мальчика вспыхнул. Вихрь яростного, ревущего пламени окружил его фигуру. Огонь был невысоким, нестабильным, но в темноте пещеры он казался адским сиянием. Наемники замерли. В их глазах отразился первобытный ужас. Их мозг отказывался воспринимать увиденное: маленький мальчик, повелевающий огнем! Пока их разум пытался переварить этот кошмар, Габимару, словно огненная стрела, накинулся на того, кто стоял в центре — на Джиро. Удар был точным, быстрым и безжалостным. Катана Ичиро глубоко вошла в грудь главаря, обрывая его жизнь до того, как он успел поднять меч для защиты. Больше ничего не потребовалось. Два оставшихся ронина, увидев смерть командира и всё ещё видя огненный вихрь вокруг Габимару, впали в панику. — Демон! Это демон! — закричали они в один голос и, бросая оружие, в ужасе выбежали из пещеры. Как только они исчезли, пламя резко погасло. Габимару согнулся пополам. Его тело сотрясали рвотные позывы — техника Ниндзюцу, к которой он был совершенно не готов, ударила по нему с чудовищной силой. Из носа хлынула густая, тёмная кровь, заливая подбородок и юкато. Это были лишь лёгкие симптомы того, как магия шиноби выжигала его изнутри. Но Габимару не позволил себе упасть. Он грубо, яростно стер кровь с лица рукавом и мгновенно побежал к Сагири. Девочка лежала, не шевелясь, и широко раскрытыми глазами наблюдала за всем происходящим. В её взгляде ужас перед «демоном» сменился на расслабленное оцепенение. Радость, чистая и неконтролируемая, вспыхнула в её сердце: Габимару был здесь. Он спас её. Габимару опустился рядом с ней на колени. Его руки, которые мгновение назад не дрожали, сжимая рукоять меча, теперь, впервые в жизни, заметно затрепетали. Он быстро, ловко развязал веревки на её руках и ногах. — Ты как? Всё хорошо?.. — его голос сорвался, когда он попытался заглянуть ей в глаза. Габимару не успел договорить. Сагири, молча и резко, рванулась вперед и обняла его за шею. Она прижалась к нему всем телом, плача от облегчения. Габимару замер. Сердце колотилось в его груди, как пойманная птица. Он стоял на коленях, его руки, которые никогда не знали ласки, дрожали от нерешительности. Он был кэгарэ, он был пустым, но тепло её тела, запах её волос… это было реально. Это было то тепло, от которого Шион предостерегал его отказываться. И впервые в жизни, преодолевая этот барьер пустоты, Габимару решился. Он медленно поднал руки и крепко, до хруста костей, обнял её в ответ. Его руки дрожали, но объятие было искренним. — Прости… Прости, Сагири… — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало раскаяние. Он впервые назвал её по имени, отбрасывая титул. — Прости меня за те слова… за всё. Сагири лишь молча сильнее прижала его к себе. И в этом объятии, в этом молчании, в котором слились страх, боль, облегчение и нечто большее, чем просто дружба, было сказано всё. Они оба были детьми в жестоком мире, но сейчас, в этой сырой пещере, они были не одни. В тот миг мир вокруг Габимару и Сагири перестал существовать. Осталось лишь двое детей, прижавшихся друг к другу в сырой темноте пещеры, и стук их сердец, который, казалось, бился в один такт. Тепло её рук на его шее было самым настоящим и важным, что он когда-либо чувствовал. Но внезапно воздух в пещере стал холодным, почти осязаемым. Габимару резко открыл глаза. Свет луны и звезд, едва пробивавшийся сквозь вход, вдруг был перекрыт чем-то массивным и темным. Мальчик мгновенно повернул голову, чувствуя, как Сагири рядом тоже напряглась и подняла взгляд. На фоне ночного неба у входа застыл силуэт взрослого мужчины. Это был не наемник и не бандит. Его движения были лишены суеты, а поза выражала абсолютную, ледяную уверенность. Шиноби. Тот самый, что стоял за всем этим. Он сделал шаг вперед, и в неверном свете блеснуло лезвие его ниндзято. Легким, почти небрежным взмахом он стряхнул с металла свежую кровь — те двое ронинов, что пытались сбежать, явно не ушли далеко. — Ещё раз убеждаюсь, что ронины — те ещё отбросы, — голос шиноби был пугающе спокойным, лишенным всяких эмоций. — Никчемные инструменты, которые ломаются при первом же сопротивлении. Он шел к детям медленно, и звук его шагов эхом отдавался от каменных сводов. Габимару, превозмогая дрожь в коленях и жуткую слабость после использования Ниндзюцу, схватил лежащую рядом катану. Его пальцы едва сжимали рукоять, а в глазах двоилось, но он выставил меч перед собой. — Узнаёшь меня, Габимару? — Шиноби остановился, рассматривая мальчика. — Впрочем, в Ивагакуре мы не общались. Но я удивлен. Я планировал просто забрать тебя позже, когда всё утихнет, чтобы мы вместе ушли в другой клан. Там из тебя сделали бы истинного убийцу. Но скажи мне… тебе приказали найти её? Это был долг перед Асаэмонами? — Я сам пришел! — выкрикнул Габимару, и его голос сорвался на хрип. — Сам? — шиноби склонил голову набок, изучая лицо мальчика. Он подошел еще ближе, вглядываясь в расширенные зрачки ребенка. — Хм… интересно. В твоих глазах я вижу ярость и… желание защитить? Неужели тебя так сильно пытали, что ты начал чувствовать преданность к своим хозяевам? Только не говори мне… — Он не инструмент! — Сагири, дрожа всем телом, перебила его. Она нашла в себе силы смотреть прямо в лицо убийце, хотя её губы побелели от страха. — Он живой! Шиноби даже не повернул головы в её сторону, проигнорировав слова девочки, словно шум ветра. — Габимару, отойди, — повторил он безжизненным тоном. — После того как я отомщу Асаэмонам за нашу деревню и за каждого убитого брата, мы найдем новый клан и будем жить как прежде. Нам не место среди этих людей. — Нет! — Габимару сделал шаг вперед, закрывая собой Сагири. В пещере воцарилась тяжелая тишина. Шиноби замолчал, и это молчание было страшнее крика. На долю секунды Габимару повернул голову к Сагири. Его глаза на миг смягчились, и он одними губами произнес: — Беги… И в то же мгновение он накинулся на взрослого врага. — С… стой! Габимару! — Сагири закричала, протягивая руку, но мальчик уже скрылся в тени схватки. Её взгляд упал на мертвого главаря наемников, лежащего неподалеку. Рядом с его рукой валялась тяжелая, окровавленная катана. Сагири сжала кулаки. Она не могла бежать. Не могла бросить его. А в это время в глубине пещеры происходило нечто чудовищное. Взрослый шиноби двигался с невероятной скоростью. Он не использовал острое лезвие своего меча — он хотел «проучить» Габимару, наказать его за предательство идеалов Ивагакуре. Раздался глухой удар — шиноби с силой пнул мальчика в живот, впечатывая его в каменную стену. Габимару упал на колени, хватая ртом воздух, но тут же получил новый удар, на этот раз наотмашь, обухом ниндзято по ребрам. Слышен был отчетливый хруст. Мальчик вскрикнул, кровь брызнула из его рта на пыльный пол. Взрослый мужчина схватил Габимару за белые волосы и резко дернул вверх, заставляя смотреть на себя. — Ты — ничто без клана, Габимару. Ты — просто пустое место, которое решило, что может иметь чувства, — он нанес серию быстрых, калечащих ударов по рукам и ногам мальчика, разбивая суставы в кровь. Габимару уже едва держал сознание. Мир превратился в калейдоскоп боли и красных пятен. Он пытался сопротивляться, пытался ударить в ответ, но его тело, истощенное использованием техники огня, окончательно сдалось. Шиноби одним рывком швырнул мальчика на камни и навалился сверху, прижимая его шею коленом. Одной рукой он давил на горло Габимару, а другой держал ниндзято прямо перед его лицом. Взгляд убийцы был холодным, как лед. Он не торопился наносить решающий удар — он наслаждался тем, как медленно угасает жизнь в глазах «предателя». Он был настолько уверен в своей победе, настолько презирал Сагири, что совершенно перестал следить за ней. Он не думал, что маленькая девочка, оцепенелая от ужаса, способна на поступок. Внезапно шиноби почувствовал холод стали на своей шее. Это произошло так быстро, что даже профессиональный убийца не успел среагировать. Сагири, собрав всю свою волю и тяжесть тела, обеими руками вонзила тяжелую катану наемника прямо в шею шиноби. Клинок прошел насквозь, разрывая плоть. Шиноби замер. Его глаза медленно, с трудом повернулись к Сагири. Девочка стояла над ним, тяжело дыша. Её взгляд был не детским — это был взгляд истинного палача клана Ямада Асаэмон, твердый, уверенный и беспощадный. Она смогла. Она перешагнула через свой страх, чтобы спасти единственное тепло в своей жизни. И снова посмотрел на Габимару, который лежал под ним, едва дыша. И вдруг… на лице взрослого убийцы появилась странная, почти человеческая улыбка. Это была пустая, но какая-то умиротворенная улыбка. Словно в этот последний миг он понял что-то, чего Габимару еще не знал. Что это означало? Насмешку или признание поражения? Габимару так никогда и не узнает. Тело шиноби обмякло и тяжелой тушей рухнуло прямо на мальчика. Сагири стояла неподвижно. Её руки всё еще сжимали рукоять меча, воткнутого в шею врага. Прошли десятки секунд, которые показались вечностью. Только когда она осознала, что враг больше не дышит, она с тихим всхлипом отпустила оружие. — Габимару! Габимару!! — закричала она, бросаясь к нему. Она с невероятным усилием оттащила мертвого шиноби и прижала окровавленного, изломанного мальчика к себе. Габимару был без сознания, его дыхание было поверхностным и рваным. Сагири гладила его по белым волосам, смешивая свою слезы с его кровью. Так они просидели несколько минут в абсолютной тишине, переводя дух посреди этого пещерного ада. Наконец, Сагири нашла в себе силы встать. Она помогла Габимару подняться, став для него живой опорой. Его рука лежала на её плече, а она крепко обхватила его за талию, не давая упасть. — Позволь мне помочь… пожалуйста… — прошептала она ему на ухо. Медленно, шаг за шагом, они выходили из пещеры. Сагири на мгновение обернулась назад, бросив последний взгляд на тело шиноби, чтобы убедиться — кошмар закончен. Они вышли в лес, который казался бесконечным и темным. Целый час они пробирались сквозь чащу. Габимару то и дело терял сознание на ходу, и Сагири приходилось почти нести его, впиваясь пальцами в его одежду, чтобы он не упал. Её вела чистая, кристальная решимость — она не позволит ему исчезнуть здесь. Внезапно впереди, сквозь густые ветви, замелькали огни факелов. Раздались голоса. — Сагири! — Эйдзен первым выбежал на поляну. Он мгновенно оценил их вид: изорванная одежда, кровь, тяжелые раны мальчика. Он присел перед ними на одно колено, и в его обычно суровых глазах промелькнуло облегчение. —Камисама, благодарю! Ты жива. Что случилось? Девочка слабо кивнула, сильнее прижимая к себе Габимару, словно боясь, что его заберут. — Эйдзен-доно… Габимару спас меня. Он защитил меня. Эйдзен перевел взгляд на изломанного мальчика. Он заметил характерные следы борьбы на его теле и кровь на руках Сагири. — Шион! — скомандовал он подошедшему слепому палачу. — Возьми мальчика. Нужно немедленно остановить кровотечение. Я возьму Сагири. Шион аккуратно принял Габимару из рук девочки. Эйдзен подхватил Сагири, и когда они двинулись назад, Шион задержался на мгновение, вслушиваясь в звуки леса и ощущая слабую искру жизни в Габимару. «Сагири справилась. И ты тоже, Габимару», — пронеслось у него в мыслях. Удовлетворенно кивнув, он зашагал вслед за Эйдзеном. Прошло два дня. Габимару лежал в поместье Асаэмонов на мягком белом футоне. Почти всё его тело было плотно перевязано свежими бинтами, пахнущими целебными травами. Он проснулся несколько часов назад и просто лежал, глядя в открытое окно — энгаву. Снаружи шелестели деревья, и теплый весенний воздух наполнял комнату. Ему было скучно, но эта скука была приятной, мирной. Внезапно раздвижная дверь фусума тихо отъехала в сторону. В комнату вошла Сагири. На ней было новое, чистое кимоно нежно-голубого цвета, а волосы были аккуратно причесаны. В руках она бережно несла небольшую тарелку с несколькими моти, которые тайком унесла с кухни. — Проснулся? — она улыбнулась, садясь рядом на колени. — Я принесла тебе сладостей. Поешь, тебе нужны силы. Габимару медленно перевел на неё взгляд. — Спасибо, Сагири… — Габимару, послушай! — она заговорила быстрее, её голос дрожал от сдерживаемой радости. — Мой отец… глава клана… он дал свое согласие! Эйдзен-доно и Шион-доно вернулся в ту пещеру и увидел всё. Он и я рассказали отцу о том, как был убит шиноби — о том единственном, точном ударе, который я нанесла. Отец признал мою волю. Теперь я официально буду обучаться на палача! Больше никто не посмеет сказать, что я не гожусь для этого. Габимару слабо кивнул, и на его лице проступила едва заметная, но искренняя улыбка. — Я не сомневался. Ты была… как настоящий палач там. Страшная и красивая одновременно. — Но это еще не всё! — Сагири придвинулась ближе, её глаза сияли. — Отец выслушал доклад Эйдзена-доно о твоих действиях и... И я тоже рассказала отцу всё, что там было, во всех деталях. О том, как ты сражался против своего же соплеменника, защищая дочь главы Асаэмонов. Он сказал, что ты немного достоин стать частью нашего клана. Габимару, ты тоже будешь обучаться! Я сама настояла на этом. Я сказала, что должна продожат присматривать за твоим воспитанием. Ты сможешь стать Ямада Асаэмоном. Мальчик на мгновение замер. Он посмотрел на свои перебинтованные руки, потом снова на Сагири, склонив голову в своей привычной манере. — Ты серьезно? Сагири… ты думаешь, если я надену вашу форму, я действительно перестану быть «нечистым»? — Сказал Габимару когда наклонил голову. — Да! — твердо ответила она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Ты уже доказал это в пещере. Ты перестал быть инструментом в тот миг, когда решил спасти меня сам, по своей воле. Тем более… — она вдруг немного смутилась и отвела взгляд к окну. — Мне нужен достойный партнер для тренировок моего возраста. И когда я получу высокий ранг и стану главой клана… я сделаю так, чтобы ни одна душа не посмела тронуть тебя. Я стану твоим мечом, как ты стал моим. Габимару долго молчал, впитывая её слова. Затем он протянул руку и взял один моти. — Хорошо, — просто сказал он. — Я согласен. Но только потому, что ты будешь рядом. Сагири не выдержала и тихо прыснула, прикрыв рот ладонью. Она словно наконец-то позволила себе выдохнуть, и внутри разлилась легкая, почти детская радость. Она посмотрела на Габимару, он сидел рядом, сосредоточенно рассматривая надкушенный моти, словно это был сложнейший чертеж. — У тебя мука на щеке, — мягко сказала она, коснувшись своей щеки, чтобы показать, где именно. Габимару немного расширил глаза и вмиг неуклюже потер лицо. Сагири просто тихо наблюдала с улыбкой, всё-таки для неё было радостью видеть живые эмоции Габимару. Впереди их ждало еще много работы, тренировок, труда и косых взглядов со стороны не только клана палачей, но и остального общества, но прямо сейчас им было просто хорошо сидеть вдвоем.