⋇⋆✦⋆⋇
29 апреля 2026 г., 06:47
Этаж гудел ровным, убаюкивающим шумом офисной техники где-то под потолком, но для Ли Минхо этот гул всегда звучал как барабанная дробь перед казнью. Он стоял у панорамного окна в коридоре, соединяющем отделы стратегического планирования и операционного управления, и смотрел в одну точку на стекле, чувствуя, как под тканью рубашки медленно, но верно разгорается знакомое раздражение.
Часовая летучка с руководителями департаментов закончилась три минуты назад. Все уже разбрелись по своим углам, а он всё ещё торчал здесь, потому что из конференц-зала не вышел только один человек — Бан Кристофер Чан. Минхо физически ощущал его присутствие. Тяжёлый, обволакивающий запах альфы пробивался даже сквозь нейтрализаторы, которые Чан принципиально не менял. Запах разогретого на солнце кедра с примесью пряных ноток, от которых у Минхо пересыхало во рту и начинало ныть в груди.
Дверь конференц-зала мягко и почти неслышно открылась, но Минхо вздрогнул, будто за его спиной выстрелили. Он не обернулся и сильнее сжал пальцами край стаканчика с остывшим американо.
— Всё стоишь, караулишь? — голос Чана раздался совсем рядом, и в нём отчётливо слышалась улыбка. Минхо ненавидел (нет) эту интонацию, потому что каждый раз она обезоруживала его быстрее, чем любой аргумент.
— Жду, когда ты закончишь играть в самого занятого сотрудника корпорации, — процедил Минхо, наконец поворачиваясь.
Лучше бы он этого не делал. Чан стоял в метре от него, чуть склонив голову набок, и смотрел своим тёплым, внимательным взглядом с лёгким прищуром, от которого у Минхо что-то панически ёкало в животе и спирало дыхание. Рубашка на Чане была закатана до локтей, обнажая сильные предплечья, и Минхо на секунду завис, вспомнив, как эти руки на прошлых выходных вжимали его в матрас, а пальцы сжимали его затылок.
— Минхо-я, — тихо и ласково позвал Чан, и Минхо фыркнул. Так его мог называть только этот невозможный, наглый, но всё понимающий альфа. Чан шагнул ближе, и Минхо инстинктивно отступил, вжимаясь спиной в прохладное стекло окна. — Мы договаривались поужинать сегодня. Ты игнорируешь мои сообщения с двенадцати дня.
— Я был занят, — отрезал Минхо, глядя не в глаза Чану, а куда-то в район его ключиц, где белел воротник. Смотреть в глаза было слишком опасно, ведь там не было ни капли той борьбы, что раздирала самого Минхо на части. Там была так и манящая к себе нежность. — Квартальный отчёт сам себя не сверит.
— Квартальный отчёт прекрасно подождёт до завтра, а вот мой парень сбегает от меня третий вечер подряд, — Чан поднял руку и почти невесомо коснулся пальцами напряжённого плеча Минхо, чуть сжав его. Это прикосновение прожгло даже через пиджак, и Минхо резко дёрнулся, сбрасывая ладонь. Глаза Чана на мгновение потемнели, и в них мелькнуло глухое упрямство, но он тут же взял себя в руки. — Я не давлю, но и прятаться вечно ты не сможешь. Это попросту глупо.
— Глупо? — Минхо наконец поднял взгляд, в котором были злость пополам с отчаянием, и кончики ушей предательски загорелись. — Глупо — это то, чем мы занимаемся последние три месяца. Глупо — это думать, что если мы два руководителя высшего звена, то общество вдруг закроет глаза на двух альф, сожительствующих вместе. Это не глупо, Чан, а социальное самоубийство.
— О, ради бога, Минхо, — Чан шумно выдохнул. — Ты говоришь как наш пресс-секретарь накануне скандала. Кому какое дело, кто с кем спит? Мы не государственные служащие и не публичные фигуры первой величины. Мы просто работаем в большой компании. В конце концов, мы оба взрослые, самостоятельные люди.
— Люди, Чан, — горько усмехнулся Минхо, и его голос упал почти до шёпота. — Они смотрят на нас каждый день. Ким Сынмин из финансового уже третий раз бросил на меня косой взгляд в столовой, когда ты подсел ко мне слишком близко. А что будет, когда мы засветимся вместе вне работы? Когда нас увидят в ресторане? Или, боже упаси, утром выходящими из одного дома? Ты представляешь, что тогда начнётся?
Чан сжал челюсти. Минхо видел, как у него под скулами заходили желваки. Запах кедра стал гуще и настойчивее, и в нём появилась тяжёлая нотка собственнической ярости, в первую очередь, к самой ситуации.
Чан сделал ещё один шаг вперёд, нависая над Минхо всем своим корпусом, и теперь сбегать было действительно некуда. Стекло за спиной предательски холодило лопатки.
— Знаешь, что я тебе скажу, Ли Минхо? — прошептал Чан, наклоняясь к самому его уху. От его горячего и настолько близкого дыхания по коже Минхо побежали мурашки, а низ живота свело знакомой сладкой судорогой. — Мне плевать на Ким Сынмина и весь финансовый отдел, вместе взятый. Мне плевать на то, что скажут какие-то люди, которым мы на самом деле неинтересны. Единственное, что меня волнует, — это то, что ты счастлив со мной только в моей квартире, а за её пределами превращаешься в параноика, который шарахается от собственной тени.
— Я не шарахаюсь, — огрызнулся Минхо.
Но Чан был прав. Потому что внутри, за стенами чужой или же своей квартиры, где их никто не видел, всё было иначе. Только там Минхо позволял себе расслабляться, позволял этим сильным рукам обнимать его, позволял себе утыкаться носом в изгиб шеи Чана и вдыхать этот пьянящий, успокаивающий запах. Там он мог стонать под ним, выгибаться дугой и царапать спину, оставляя длинные красные полосы, чувствуя, как альфа внутри него восторженно воет от того, что его берут, подминают, заставляют сдаваться. Там он был счастлив до дрожи, до искр из глаз и хриплого, сорванного крика. Но стоило им выйти за порог, как наваждение спадало, а на смену ему приходил проникающий в самую душу страх.
Минхо резко упёрся ладонями в грудь Чана, пытаясь оттолкнуть, но тот не сдвинулся даже на сантиметр.
— Пусти, — прошипел Минхо, чувствуя, как собственный запах — горьковатый цитрус с металлическим привкусом — выдаёт его панику с потрохами. — Тут камеры. И люди ходят.
— Да пусть ходят, — рыкнул Чан, а его глаза вспыхнули. Он перехватил запястья Минхо одной рукой, прижимая их к стеклу над его головой, и рывком сократил последние миллиметры расстояния между их телами. Бёдрами Минхо ощутил его возбуждение, такое же явное и ничем не прикрытое, как свой собственный страх. — Пусть они видят. Может, тогда ты наконец перестанешь играть в эти игры.
— Это не игры, — Минхо завозился, пытаясь вывернуться, но сила Чана была ощутимой, подавляющей, и альфа внутри Минхо откликался на неё совершенно неправильно — тягучим, горячим желанием подчиниться, прогнуться и подставить шею. — Это моя жизнь, репутация, моя карьера, в конце концов. Ты, блять, вообще думаешь? Два альфы — это нонсенс для всего нашего круга. Над нами будут смеяться. Нас будут обсуждать за спиной и перестанут приглашать на деловые мероприятия, потому что мы — грëбаная ошибка природы!
Договорив, Минхо сам испугался того, что сказал. Слова сорвались с языка прежде, чем он успел их обдумать. Он увидел, как дёрнулось лицо Чана и на секунду в его глазах промелькнула настоящая боль, которая тут же захлопнулась за стеной холодной ярости. Чан отпустил его руки так резко, что Минхо покачнулся, потеряв опору.
— Ошибка природы, значит, — голос Чана в мгновение стал опасно низким.
Он отступил на шаг, поправил воротник рубашки, и Минхо увидел, как у него мелко подрагивают пальцы. Чан всегда так делал, когда был в бешенстве. Он не орал и не крушил мебель, а становился убийственно спокойным. От такого спокойного Чана Минхо становилось тошно.
— Хорошо, — продолжил Чан. — Ты сам только что всё сказал, Минхо. Я для тебя — ошибка, позорный скелет, который надо прятать в шкафу. Знаешь, ты бы хоть раз послушал себя со стороны. Со мной ты счастлив, тебе всё нравится, особенно, цитирую, «сексуальная составляющая». Но тебе до усрачки страшно, что о нас подумает какая-нибудь аджума из бухгалтерии или парочка снобов из совета директоров. Ты хоть понимаешь, как унизительно это слышать?
Чан развернулся и пошёл прочь по коридору быстрым, размашистым шагом. Минхо стоял у окна, глядя ему в спину, и чувствовал, как внутри всё неприятно скручивается в болезненный узел. Он хотел бы побежать следом и схватить Чана за руку, чтобы сказать, что соврал и не считает их ошибкой, что он просто идиот, который боится. Но вместо этого он просто смотрел, как широкая спина исчезает за поворотом, а ненависть к самому себе тем временем с удовольствием пожирала его.
***
Домой Минхо вернулся поздним вечером. Город уже зажёг свои жёлтые неоновые огни, а в висках от усталости и выпитого в одиночестве коньяка гудела неприятная, вязкая пустота. Квартира встретила его тишиной и запахом Чана. Этот запах въелся в подушки, пледы, даже саму обивку дивана, потому что тот проводил здесь почти каждый вечер последние недели. Минхо скинул пиджак прямо на пол, прошёл в гостиную босиком, не включая свет, и тяжёлым грузом рухнул в кресло, глядя в тёмный экран телевизора. В кармане завибрировал телефон. Минхо дёрнулся, достал его и увидел на экране сообщения. Мама: Минхо-я, как твои дела на работе? Мама: Мы с отцом смотрели интервью с вашим гендиректором, он хвалил ваш отдел. Мама: Ты нашёл себе уже кого-нибудь? Милого омегу или бету? Мама: Хочется уже внуков. Минхо скривился так, будто раскусил лимон. Он швырнул телефон на соседнее кресло и потёр лицо ладонями. Внуки. Семья. Общество. Вся его жизнь была расписана по нотам. Учёба в престижном университете, карьера, должность руководителя. Теперь же на очереди образцово-показательная пара с омегой из хорошей семьи, милые дети и их общие фото на семейных праздниках. Но вместо этого он ночами вжимается лицом в подушку, пропахшую другим альфой, и скулит от удовольствия, когда его трахают так, что искры сыплются из глаз. Где-то через час тихо щëлкнул замок входной двери. Минхо даже не пошевелился, продолжая сидеть в кресле и глядя в одну точку перед собой. В прихожей вспыхнул свет, и он услышал знакомые шаги. Чан зашёл в гостиную, остановился в дверях и скрестил руки на груди. Он выглядел так же паршиво, как и сам Минхо: глаза уставшие, рубашка измята, а на лбу залегла глубокая складка между бровей. — Ты пришёл, — выдавил из себя Минхо. — У меня ключи есть, — сухо ответил Чан. — И мы взрослые люди, Минхо. Наши личные разногласия не отменяют того, что я о тебе волнуюсь. Я приехал убедиться, что ты не натворил глупостей. — Каких же? Нажраться в хлам? — криво усмехнулся Минхо, но его улыбка больше походила на оскал. — Или выйти в окно? Не дождёшься. Я слишком труслив для второго и слишком злой для первого. Но я рад, что ты пришёл, потому что должен тебе кое-что сказать: я был мудаком в том коридоре. Чан молча смотрел на него исподлобья. Минхо поднялся из кресла, и его заштормило — то ли от алкоголя в крови, то ли от выброса адреналина. Он подошёл к Чану ближе, становясь почти вплотную. — Я не считаю тебя ошибкой, — сказал он, глядя прямо в тёмные, ничего не выражающие глаза Чана. — Я считаю ошибкой себя. Весь этот пиздец с моими мозгами. Потому что я, блять, счастлив с тобой. Но мне страшно, Чан-а. Я просыпаюсь утром и первым делом думаю, какого хрена я не могу просто перестать париться и быть таким же спокойным, как ты. Не могу, понимаешь? Я смотрю на нас со стороны и вижу двух альф, и это перечëркивает нахрен всë, чему меня учили с детства. Альфа должен вести, а не вестись. Альфа должен доминировать. Пара — это альфа и омега или бета. Но мы… — Он сделал паузу, переводя дыхание, и тяжело вздохнул. — Когда мы сидим в ресторане, я ловлю на себе эти взгляды, и внутри у меня всё сжимается, ведь знаю, о чём они думают. Они думают: «Кто из них сверху, а кто — подстилка?» И от этой мысли я хочу провалиться сквозь землю. Чан слушал, не перебивая. Его грудная клетка вздымалась и опускалась в глубоком, размеренном ритме. Но Минхо видел, как на шее у него бешено бьётся жилка. Когда Минхо закончил, выдохшись и опустошённо замолчав, Чан медленно поднял руку и провёл большим пальцем по его скуле, стирая невидимую дорожку. От этого простого, но интимного жеста у Минхо защипало в глазах. — Знаешь, что я слышу из всего этого? — тихо спросил Чан. — Я слышу «мне очень страшно», «меня учили одному, а я чувствую другое». Но я не слышу, что ты не хочешь быть со мной. Это так, Минхо-я? Ты хочешь быть со мной? Скажи мне конкретно, прямо сейчас, вслух. Минхо судорожно втянул воздух. От запаха Чана кружилась голова. От его близости ныло в паху. Всё его существо орало «да», но горло сдавило спазмом. — Да, — выдохнул он наконец. — Блять, да! Я хочу быть с тобой. Это единственное, в чём я, сука, уверен. Всё остальное — это дерьмо, но с тобой я хочу быть. В ту же секунду Чан схватил его за ворот рубашки, притянул к себе и впился в губы жёстким, требовательным поцелуем. В этом не было и намёка на нежность. Это было столкновение двух равных сил. Минхо зарычал в поцелуй, кусая губу Чана в ответ, и почувствовал металлический привкус крови. Его руки сами собой взметнулись вверх, сжали плечи, а потом рванули ткань рубашки, и пуговицы с треском разлетелись по полу. Чан толкнул его к стене, и Минхо спиной врезался в твёрдую поверхность, с которой с грохотом слетела картина в тяжёлой раме. Им было плевать. Ярость, обида, страх и дикое желание — всё, что было между ними в тот момент и имело значение. Чан оторвался от его губ и прижался лбом ко лбу Минхо, тяжело дыша. — Ты меня с ума сводишь, — хрипло прошептал он. — Ты всё время сбегаешь, думаешь о том, что скажут другие. Но я думаю только о тебе. О том, как ты улыбаешься, когда мы смотрим какое-то тупое шоу, как ты морщишь нос, когда я подкладываю тебе в тарелку брокколи. Как ты кричишь подо мной, наконец-то выключив свою больную голову. В такие моменты ты настоящий, Минхо. Именно в эти моменты ты мой альфа, и нет ничего правильнее этого. — Я так устал, Чан-а, — вдруг вырвалось у Минхо. Он схватил Чана за затылок, зарываясь пальцами в его жёсткие, вьющиеся волосы, и сжал их, чуть оттягивая голову Криса назад. — Устал бояться. Но я не знаю, как перестать. Научи меня. Заставь. Это было приглашением, которое Чан принял без слов. Он сжал бёдра Минхо, приподнимая его, и тот обхватил его торс ногами, вжимаясь пахом в его живот. Они ввалились в спальню, снося по пути столик у двери, и лампа с грохотом покатилась в угол. Минхо чувствовал спиной скомканное покрывало, чувствовал тяжесть тела Чана сверху, его колено, которое властно раздвигало его бёдра. Это было похоже на драку двух хищников. Не было привычного сценария «альфа и омега» и характерной уступчивости. Это была борьба за власть и то же время абсолютное признание друг друга. Минхо перевернул их рывком, оказываясь сверху, и вжал запястья Чана в матрас. Чан смотрел на него снизу вверх, и в его глазах плясали бешеные огоньки. — Хочешь сверху сегодня? — выдохнул он с усмешкой, но без капли издёвки. — Заткнись, — прошипел Минхо, наклоняясь и кусая Чана за изгиб шеи, где бешено бился пульс. Чан застонал, выгибаясь навстречу. Минхо слизывал соль с его кожи и чувствовал, как его собственный резкий цитрусовый запах смешивается с тяжёлым кедровым запахом Криса, создавая в комнате дурманящий, запретный коктейль. — Завтра я, возможно, опять начну психовать, рвать и метать. Но сейчас… Пожалуйста, просто сделай так, чтобы в моей голове было пусто. Хочу чувствовать только тебя. Чан высвободил одну руку, и его ладонь легла на заднюю поверхность бедра Минхо, оглаживая, сжимая до боли и притягивая ближе. Больше не было человеческих слов. Рваное дыхание, скрип кровати, звериное рычание, перемежающееся с хриплыми стонами, и жар кожи к коже. Это был разговор телами: каждое движение — аргумент, а каждый укус — признание. Когда Минхо прогнулся в спине, вцепляясь зубами в подушку, а Чан брал его сзади глубоко и безжалостно, приподнимал его за бедро для остроты ощущений, и двигался в бешеном ритме, мир за окном перестал существовать. В этот момент было только горячее дыхание на затылке, стальная хватка на бёдрах и вкус собственной крови на разбитых губах. Оргазм накрыл их почти одновременно оглушающей волной, сдирающей кожу, выбивающей дух и стирающей все страхи в пыль. Минхо рухнул на мокрые простыни, чувствуя, как его накрывает горячим, тяжёлым телом Чана, и последней связанной мыслью было: «Если это неправильно, то я больше никогда не хочу быть правым».***
Утро ворвалось в спальню безжалостным солнечным светом и настойчивой трелью телефона. Минхо завозился, пытаясь нащупать его на прикроватной тумбе, но его перехватила рука Чана. Даже не глядя на экран, он сбросил вызов и швырнул телефон куда-то в ворох одежды на полу, после чего сильнее прижал Минхо к себе, зарываясь носом в его макушку. — Это мой телефон, придурок, — прохрипел Минхо, но даже не попытался вырваться. Всё его тело приятно ныло. Мышцы помнили каждую ласку и царапину. — Плевать, — буркнул Чан в его волосы. — У нас выходной. Шеф департамента стратегического планирования и шеф операционного управления имеют право на один грëбаный выходной без звонков. — Шеф департамента стратегического планирования вчера собирался разнести всю квартиру, — напомнил Минхо, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — Она и так выглядит так, будто по ней Мамай прошёл, — хмыкнул Чан, приподнимаясь на локте и оглядывая комнату. Картина в коридоре, разбитая лампа, разбросанная по всей гостиной одежда. — Я вызову клининг в понедельник. А пока мы идём завтракать в ближайшее к дому кафе, где подают вкусный завтрак. Минхо снова напрягся, и Чан мгновенно это почувствовал. Он накрыл ладонью щёку Минхо, заставляя посмотреть на него. — Нет, — твёрдо сказал Чан. — Я сказал «мы». Просто два человека, которые идут есть. Мы не на ринг выходим, Минхо-я. Мы не совершаем революцию в масштабах вселенной. Мы просто завтракаем. Если кто-то посмотрит косо, мне насрать. Если кто-то что-то скажет, я ему отвечу. Но попробуй хоть раз в жизни сделать что-то не потому, что так «правильно», а потому, что ты этого хочешь. Так что ты хочешь на завтрак? Минхо закусил губу. Внутри животный страх боролся с новым чувством, что зародилось сегодня утром — тихим, усталым протестом. Ему надоело бояться, прятаться и чувствовать вину за то, что делает его счастливым. — Хочу рамëн, — ответил он так тихо, что Чан наклонился ближе. — И ещё хочу кимбап. И чтобы ты не смотрел на меня так, будто я сейчас опять сорвусь и убегу. — А ты не сорвёшься? — серьёзно спросил Чан, заглядывая в его глаза. — Я попробую, — честно сказал Минхо. — Не могу гарантировать, что у меня получится сразу. Что не буду вздрагивать от каждого хлопка двери и не буду оглядываться на каждого прохожего. Но я правда хочу попробовать. Когда я с тобой и мы вот так, вдвоём, я чувствую себя… целым? Это эгоистично, да? Чан широко и открыто улыбнулся той улыбкой, из-за которой у Минхо в первые дни знакомства коротило нейронные связи прямо на совещаниях. Он встал, потянув Минхо за руку, и тот, чертыхаясь и шипя на боль в мышцах, поднялся следом. — Это по-взрослому, — сказал Чан, подавая ему чистую футболку. — Ты наконец-то признаёшь, что твоё счастье важнее чьего-то чужого мнения. Кстати, об этом. Ты говорил, твои родители будут рады познакомиться с моей семьёй. Минхо замер с футболкой в руках. Мысль о том, чтобы представить Чана родителям, всё ещё поражала его парализующим ужасом. Он представил, как его мама, строгая и консервативная женщина, будет поджимать губы, и как отец сначала нахмурится, а потом будет долго расспрашивать Чана о его перспективах в корпорации. Но затем он представил, как его младшая сестра, которая всегда была на его стороне, подмигнёт им и скажет что-то вроде: «Нашлась же на тебя управа, Минхо-оппа». И ему почему-то стало легче. — Точно что не в ближайшие выходные, — произнёс он. — Нужно морально подготовиться. Может, даже написать речь. И выпить для храбрости. — Хорошо, — кивнул Чан, и его ладонь легла на поясницу Минхо, чуть подталкивая его к выходу. Запах кедра снова окутал его, но теперь он успокаивал, как обещание, что всё будет хорошо. Что даже если весь мир вокруг будет против них, этот альфа будет стоять рядом, плечом к плечу. И Минхо, расправив плечи, шагнул за порог квартиры в солнечный весенний день, глядя далеко вперёд.
