Без нее просто не нужно...

Лиш прошу не мовчи

Бо мовчання вбивало нас

Так бувало із нами не раз

Час рух спинив, засинали спина до спини

Не мовчи ‐ говори мені свої «але»

Говори про пусте й головне

Щоб більше ми не спали спина до спини

***

Молчание, недосказанность и заведомая ложь — губит любые отношения.

Чем дольше мы молчим, тем ближе конец. Они говорят: молчание — золото, ложь — во благо. Но не говорят о том, как больно бывает от молчания и лжи, когда близкий человек скрывает от тебя то, о чем можно поговорить, обсудить и смотреть друг другу в глаза, будучи честным. Никто не говорит о том, насколько неприятно узнавать правду от посторонних людей, которые оказывается в курсе, а ты нет — и от этого становится гадко на душе. Ты начинаешь грызть себя за то, что это ты не такая, что тебе тупо не доверяют и ни во что не ставят, а главное — начинаешь думать о том, что ты не важен и что тебя не любят — используют, как запасной вариант, и как только появится возможность тебя тут же бросят. Ещё говорят, что мысли материальны, а слухи — полу-правда полу-ложь. И что нужно доверять, но проверять — только это уже и не доверие вовсе. Можно по-разному оправдывать человека за его поступки, и где-то быть правым, но предательство, как и умалчивание всем известного факта, оправдать нельзя.

Этот вечер стал для них переломным.

С самого утра город заливался дождем, а к вечеру он превратился в настоящий ливень — пугающий, беспощадный и противный, словно предупреждая о последствиях. Вода стекала по окнам длинными дорожками, размывая огни города за стеклом. На кухне было невыносимо душно от напряжения и слишком тихо для двоих людей, совместная жизнь которых рушилась не успев построиться. И только одинокая лампа горела над столом, отбрасывая теплый свет на чашки с давно остывшим чаем. Ольга стояла у окна, скрестив руки на груди и потупив свой взгляд куда-то вдаль. Волосы небрежно собраны в пучок, несколько прядей прилипли к мокрым от слез щекам, босые ноги на холодном полу и домашняя рубашка, в которой она казалась удивительно хрупкой — сейчас в ней почти ничего не осталось от той жесткой женщины, которую боялся весь политех. Но что осталось неизменным, так это взгляд — такой же холодный и до костей пронзающий, как лезвие ножа. Вадим стоял напротив, у двери в кухню — уставший, напряженный, будто заранее знал, чем все закончится. В руках у него собранная сумка с вещами, однако не решался подойти к ней. Впрочем как и всегда, когда не знал, что и как правильно сказать. И именно это сводило ее с ума. — Ну? — тихо спросила она наконец, не оборачиваясь. — Долго еще будем играть в молчанку? Он медленно выдохнул, но не подошел. Он не мог. Не мог смотреть ей в глаза после всего что произошло. Он был виноват и в глубине души это признавал. Однако продолжал молчать. И это его молчание все и погубило. — Я не знаю, с чего начать, — наконец произнёс мужчина. — А ты попробуй, для разнообразия, начать с правды. — Ольга слабо усмехнулась, в очередной попытке сдержать слезы. — Оля… — Нет, погоди, давай сегодня без этого твоего вечного «Оля.». Начистоту давай, Вадим. Без попыток все сгладить и дальше делать вид, будто ничего не происходит. Я слишком устала от твоего молчания, твоей лжи, в конце концов от отсутствия твоего внимания ко мне… — она говорила, а в горле, с каждым произнесенным словом, образовывался ком, который она пыталась проглотить. — На чистоту говоришь? — Вадим тяжело выдохнул и провел рукой по лицу, а затем, набравшись немного смелости, подошел к ней, останавливаясь за ее спиной, — Я не знал как ты на это все отреагируешь, Оля! Все… слишком сложно. — То есть ты боялся моей реакции? Ты смеешься? — она горько усмехнулась, оборачиваясь к нему заплаканным лицом. — Если бы ты мне все сразу сказал, то ничего вот этого бы не было, понимаешь? Он ничего не ответил и в этот момент все сломалось окончательно. В этой тишине был слышен лишь шум дождя за окном и тиканье настенных часов. — Ты скрывал от меня дочь, Казанцев. Ты ни разу не обмолвился о своих планах: не поделился новостью о том, что тебя позвали в Москву. Скажи мне честно, — уже тише произнесла Ольга, подойдя почти вплотную и заглядывая ему в глаза, — ты вообще когда-нибудь собирался сделать меня частью своей жизни? Вадим снова молчал, потому что не знал, как ответить на ее вопрос. — Я не хотел впутывать тебя в это, Оля, — проговорил он. — Какая благородная жертва, Казанцев! Ты вообще себя слышишь? — она злобно рассмеялась, — А хорошо получается: ты живешь со мной, спишь со мной, а когда дело доходит до серьезного разговора ты говоришь «Тебя это не касается!». Он шагнул к ней ближе, а она сделала шаг назад. — Оля, я понимаю что все это звучит как полнейший бред, но… — Никаких «но» Казанцев, — она прервала его, — похоже тебе действительно лучше уехать… — на последних словах Оля отвернулась обратно к окну, чтобы он не видел ее слез, давая ему уйти. Но тот не сделал ни шага. Так и остался стоять позади Ольги. Совсем близко. Настолько, что видел, как мелко дрожат ее плечи, как напряжены пальцы, впившиеся в локти, как она изо всех сил пытается удержать себя в руках и не сломаться окончательно прямо при нем. Ольга долго молчала, продолжая смотреть в окно так, будто пыталась найти там силы, которых у нее уже почти не осталось. А потом тихо сказала: — Знаешь, что самое страшное во всем этом, Вадим? Даже не дочь. Не Москва. Не то, что ты мне врал. Самое страшное — это то, что я ведь чувствовала, что что-то происходит. Чувствовала месяцами, как ты отдаляешься от меня, как уходишь в себя, как постоянно недоговариваешь что-то… а я все это время пыталась убедить себя, что мне кажется. Он медленно опустил глаза. Потому что она была права. Она всегда чувствовала его слишком хорошо. — Я смотрела на тебя каждый день и не понимала, почему человек, которого я люблю, смотрит на меня так, будто между нами уже стена, — голос ее дрогнул, но она продолжила. — И знаешь, что я делала? Искала проблему в себе. Думала, может, я стала слишком тяжелой для тебя. Слишком требовательной. Недостаточно понимающей. Недостаточно любимой. Вадим болезненно зажмурился. Каждое ее слово сейчас било именно туда, куда должно было. Потому что он видел, как она медленно разрушалась рядом с ним — и все равно продолжал молчать. — Оля… — Нет, подожди, пожалуйста, — почти шепотом попросила она. — Не перебивай меня хотя бы сейчас. Я слишком долго молчала рядом с тобой, потому что боялась услышать правду. — Она нервно провела ладонями по лицу, выдохнула и продолжила уже тише, — Я ведь не просила тебя быть идеальным. Мне не нужен был мужчина без прошлого, без проблем, без ошибок. Мне нужен был человек, который просто честно скажет: «Мне страшно», «Я запутался», «Мне нужна помощь». Но ты… — Ольга горько усмехнулась, качнув головой, — ты почему-то решил, что должен проживать все в одиночку, будто я в твоей жизни кто угодно, только не человек, который любит тебя. Вадим стоял неподвижно. Смотрел на ее отражение в темном окне и впервые за долгое время не пытался внутри себя спорить, оправдываться или искать причины своему поведению. Потому что оправданий не осталось. Только последствия. Только женщина перед ним, у которой он собственными руками разрушил чувство безопасности рядом с собой. — Я не хотел делать тебе больно, — хрипло произнес он, и даже для него самого эти слова прозвучали жалко и поздно. Ольга тихо рассмеялась сквозь слезы. Не зло. Устало. — В этом и проблема, Вадим. Ты всегда так говоришь, будто боль появляется сама по себе. Будто она случайность. Но ты ведь сам все это сделал. Сам. Не обстоятельства. Не жизнь. Не твои проблемы. Ты каждый раз выбирал молчать вместо того, чтобы поговорить со мной. Он медленно провел рукой по лицу.

Між нами зведені не ті мости

Що збудували разом — зруйнували

Тепер не знаєм, куди далі йти

І не помітили, коли чужими стали

Пробач, я зовсім не я, але ж ти хотів

Щоби мої троянди геть не мали шипів

Давай, у темряві танго, як в останній раз

Забери, що хочеш, спогад залиши про нас

Вадим стоял так близко, что слышал её дыхание — неровное, сдержанное, будто она всё ещё пыталась удержать внутри то, что уже давно вырвалось наружу. Она не оборачивалась сразу. Как будто боялась, что если посмотрит на него — всё окончательно сломается. Но он не уходил. И это молчание между ними уже не было прежним холодным отчуждением — в нём впервые появилось что-то другое. Тяжёлое, живое, болезненное. — Оля… — его голос прозвучал тише, чем раньше, почти сорванно. — Пожалуйста, посмотри на меня. Она медленно закрыла глаза. Словно собиралась с силами. А потом всё-таки повернулась. И он увидел её лицо. Уставшее, заплаканное, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они уже почти приняли решение уйти… но ещё не ушли. Вадим сделал шаг ближе. Не резко. Не напористо. Так, будто боялся спугнуть её окончательно. — Я не прошу тебя простить сразу, — тихо сказал он. — Я даже не имею права просить об этом так быстро. Но я должен сказать это сейчас, пока ты рядом. — Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь собрать себя в одно целое. — Я виноват. Во всём. В том, что молчал. В том, что решал за тебя. В том, что каждый раз думал, будто защищаю тебя, когда на самом деле просто оставлял тебя одну. Ольга смотрела на него молча. И в этом молчании, в ее взгляде, больше не было злости. Только глубокая усталость и боль человека, который слишком долго любил и слишком долго ждал честности. — Я не хотел тебя терять, — продолжил он тише. — Но я именно это и сделал. Собственными руками. И самое страшное — я понял это только сейчас, когда ты уже почти ушла. — Он сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставалось совсем немного воздуха. — Я не умею правильно говорить, Оля, — честно выдохнул он. — Я всё время делаю всё слишком поздно. Но если ты ещё… хоть немного здесь… если ты ещё не закрылась от меня окончательно… я буду учиться. Я буду говорить. Я перестану прятаться. Только… не уходи. Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать. Но слова не вышли. Вместо этого она просто сделала шаг к нему сама. Медленно. Как будто проверяя, не исчезнет ли он, если она приблизится. И когда между ними осталось совсем ничего, Вадим осторожно поднял руку и коснулся её щеки. Очень аккуратно. Так, будто она могла разбиться от неправильного движения. Ольга закрыла глаза. И в этот момент он наконец поцеловал её. Не резко. Не требовательно. А так, как целуют человека, которого боятся потерять навсегда — с осторожностью, с болью, с просьбой, которая не помещается в слова. Этот поцелуй был не про страсть. Он был про прощение, которое ещё не дано, но уже просится наружу. Про страх. Про любовь, которая едва не разрушила их обоих, но всё ещё не исчезла. Когда он отстранился, совсем немного, он не отпустил её. Лишь прижался лбом к её лбу. И почти шёпотом, так тихо, будто это признание не должно было услышать даже воздух, сказал: — Прости меня, Оленька… пожалуйста. Я люблю тебя и без тебя мне никак. Она долго молчала. А потом её пальцы медленно коснулись его запястья — неуверенно, осторожно, но уже не отталкивая.

Бо без неї ніяк

Бо без неї ніяк

Бо без неї ніяк

Без неї просто не треба

Йому без неї ніяк

Но стоить помнить: любовь и боль всегда идут рядом…