Небо, засыпай...

Утро началось обычно. Кавех проснулся от того, что солнце било прямо в глаза — аль-Хайтам снова забыл задёрнуть шторы. Или не забыл. Скорее, сделал это специально, потому что считал, что спать после восхода — «нерациональное использование времени». Рядом никого не было. Простыня остыла. На прикроватном столике — записка. Короткая, без приветствия, без подписи, нацарапанная знакомым твёрдым почерком: «Буду поздно. Не жди». Кавех хмыкнул, смял бумажку, потом разгладил, сунул в карман домашних штанов — привычка, которую он сам у себя не понимал. Собирать чужие записки? Абсурд. Но он не выбрасывал их. Никогда. Последний месяц аль-Хайтам всегда уходил рано. Возвращался поздно. Иногда почти под утро. Кавех не спрашивал, чем тот занят — гордость не позволяла. Аль-Хайтам ничего не объяснял — привычка, которую Кавех ненавидел, но научился терпеть. «Он гений, — думал Кавех, наливая остывший чай в кружку. — У него всегда есть причины. Даже если мне они не кажутся серьёзными ». День начался как обычно. Заказчик, чертежи, рынок, спор с торговкой овощами о цене, снова чертежи. Кавех не знал, что этот день станет последним днём, когда солнце всходит как обычно. Он возвращался домой, когда небо уже потемнело до густого синего, а на улицах зажглись первые фонари. Навстречу попались двое стражников в форме Академии. Они шли быстро, сосредоточенно. Один что-то говорил в маленький кристалл связи — видимо, докладывал наверх. Их сапоги ритмично стучали по камням мостовой. Кавех прижался к стене, пропуская их. Мелькнула мысль: «Кого-то арестовали». Он не придал этому значения. Чужое горе его не касается. Он уже подходил к дому, когда заметил: дверь приоткрыта. Свет горит. Яркий, неестественный для позднего вечера. Сердце кольнуло. — Хайтам? — позвал он, входя в прихожую. Внутри были чужие. Трое. В тёмных мантиях с эмблемой судебной стражи. Чёрные, как вороны, они стояли в их гостиной — там, где ещё вчера аль-Хайтам читал книгу, а Кавех чертил, свесив ногу с дивана. — Архитектор Кавех? — спросил старший. Голос безликий, как у всех чиновников. — Да. Что здесь происходит? Где Хайтам? — Аль-Хайтам арестован по обвинению в государственной измене. Передача секретных данных вражеской фракции. Улики собраны, приговор вынесен. Казнь на рассвете. Кавех замер. Воздух в лёгких кончился. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — но слова не пришли. Только хриплый выдох. — Что? — наконец выдавил он. Голос прозвучал чужим, будто принадлежал не ему. — Приносим извинения за беспокойство. Ваше имущество не подлежит конфискации. Вы можете оставаться в доме. Стражники развернулись и ушли так же бесшумно, как появились. Дверь за ними закрылась с мягким щелчком. Кавех остался стоять в прихожей. Он смотрел на закрытую дверь. Потом на стену. Потом на пол. «Это ошибка, — пульсировало в висках. — Это просто ошибка. Сейчас он войдёт и скажет: "Шутка. Проверка на прочность". И я ударю его по плечу. Или не ударю. Или...» Кавех простоял так несколько минут — или несколько часов? Он не знал. Тени на стенах переместились, луна поднялась выше. Потом он медленно сполз по стене на пол. Сел на холодные доски, обхватил колени руками. Дыхание было рваным, как у зверя в клетке. Он вспомнил лицо аль-Хайтама сегодня утром — спокойное, чуть насмешливое, когда тот писал записку. «Буду поздно». Знал. Он знал, что его арестуют. И всё равно ушёл. Не сказал ни слова. Обнял ли он его на прощание? Кавех не мог вспомнить. Кажется, нет. Кажется, он просто перешагнул через ноги Кавеха, которые тот свесил с кровати, и сказал: «Ты храпишь, кстати». А Кавех что-то буркнул в ответ и отвернулся к стене. Это была их последняя ночь. А они потратили её на дурацкую шутку про храп. Кавех зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли зелёные круги. Он должен что-то сделать. Узнать. Пробиться. Спасти. Он вскочил. Не помня себя, не переодеваясь, даже обувь не нащупывая — просто рванул к двери, распахнул её, вылетел в ночь. В рубашке, в которой ходил весь день. В домашних штанах. Босиком. Не всё ли равно? Он бежал по пустым улицам Сумеру, спотыкаясь о камни, не чувствуя холода, не чувствуя, как острый край ступени рассекает подошву. В голове — одна мысль, пульсирующая, как открытая рана: «Успеть. Успеть. УСПЕТЬ». У здания судебной стражи Кавеха не пустили. Дежурный — толстый мужчина с лицом, как у сонной жабы, — даже не поднял головы, когда Кавех влетел в приёмную. — Хайтам. Мне нужно его видеть, — выпалил Кавех, опираясь руками о стол. — Аль-Хайтам отказался от встреч, — равнодушно ответил дежурный, перелистывая какую-то бумагу. — Что значит «отказался»? Я его партнёр! Я имею право! — Он сказал... — дежурный наконец поднял глаза и посмотрел на Кавеха с ленивым любопытством, как на жука, который случайно залетел в окно. — Он сказал: «Особенно Кавеха». Кавех отшатнулся. В груди что-то оборвалось. Больно, сухо, как при падении с высоты. — Это незаконно, — прошептал он. — Он имеет право на защиту. На адвоката. — Он сам отказался от адвоката. Сам подписал все бумаги. Идите домой, архитектор. — Я не уйду, пока... — Аль-Хайтам приговорён, — перебил дежурный. Голос стал твёрже. — Апелляции не подлежит. Казнь на рассвете. Вы не успеете. Ничего вы не успеете. Уходите. Кавех сжал кулаки. Ногти впились в ладони — он почувствовал влажное, но не посмотрел, кровь ли это. Он развернулся и вышел. Но не собирался сдаваться. Он обошёл всех, кого знал. Коллег по Академии, которые всегда завидовали аль-Хайтаму и, возможно, сейчас будут рады его падению. Старых мастеров, с которыми аль-Хайтам когда-то вёл переговоры о строительстве новых корпусов. Даже тех, кто открыто ненавидел бывшего секретаря. Ответы были одинаковыми. — Есть документы. Подписи. Схемы. — Он сам всё подписал. Сам передал фальшивки. — Кавех, я понимаю, тебе больно... — говорили они, отводя глаза. — Но это правда. Улики неопровержимы. Академия не ошибается. Кавех спрашивал снова и снова. Каждый раз — как нож в грудь. Он уже не надеялся услышать другой ответ. Но не мог остановиться. В пустом переулке, между кучей мусора и чьим-то забором, Кавех закричал. Кричал так, что сорвал голос — хриплый, страшный звук, похожий на звериный рёв. — Ты не мог! Ты не можешь быть предателем! Чёрт возьми! Ты спорил со мной о чертежах! Ты целовал меня в макушку, когда думал, что я сплю! Это не может быть правдой! Никто не ответил. Только эхо прокатилось по стенам и умерло где-то в ночи. Кавех сполз по стене на корточки. Уткнулся лицом в колени. Дышал тяжело, с надрывом, как после долгого бега. Он не плакал. Пока не плакал. Стражника удалось подкупить. Кавех отдал почти всё, что у него было — мешочек с деньгами, который копил на новые чертёжные инструменты. И ещё кольцо. Материнское. Аль-Хайтам когда-то сказал, что оно ему идёт. — Полчаса, — прошептал стражник, торопливо пряча деньги за пазуху. — И если кто узнает — я тебя не знаю. Я тебя никогда не видел. Понял? Кавех кивнул. Подземелье пахло сыростью и железом. Каменные стены покрылись мхом. Факелы горели тускло, бросая пляшущие тени. Каждый шаг Кавеха гулко отдавался в пустом коридоре — раз, два, три, — и эти звуки сливались с биением его собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. Стражник остановился перед решёткой. — Он там. Я подожду в конце коридора. Кавех остался один. Внутри камеры — аль-Хайтам. Он сидел на полу, прислонившись спиной к сырой каменной стене. Без мантии, без привычной выправки. В простой серой рубашке, на которой темнели разводы — то ли от грязи, то ли от воды, сочащейся сквозь камни. Руки в кандалах лежали на коленях. Лицо усталое. На скулах — тени. Под глазами — синева. Но взгляд — прежний. Твёрдый. Холодный. Как у человека, который больше ничего не боится. Аль-Хайтам поднял голову. Увидел Кавеха. Не удивился. — Ты не должен был приходить, — сказал ровно. Без эмоций. Как констатация факта. Кавех вцепился в прутья решётки. Холодный металл обжёг ладони. Костяшки побелели. — Скажи мне, что это неправда. Голос Кавеха дрожал. Он ненавидел эту дрожь. Пытался подавить — но не мог. — Скажи, что тебя подставили. Я поверю. Мне плевать на улики. Скажи хоть что-нибудь, Хайтам! Аль-Хайтам смотрел на него. Долго. Слишком долго для человека, который никогда не тратил время на сантименты. Потом ответил. Холодно. Отстранённо. Как будто говорил с незнакомцем. С подчинённым. С кем-то, кто никогда не значил для него ничего. — Это правда, Кавех. — Зачем?! Кавех почти кричал. Голос срывался на хрип — он прокричал горло в переулке, и теперь каждое слово давалось с болью. — Ради чего? Ты говорил... мы строили планы. Мы хотели обустроить дом. Вдвоём. Ты мне... — он запнулся. Слова застряли в горле, как рыбные кости. — Ты заботился обо мне... Ты... — дыхание сбилось. — Всё это было игрой? Для какого-то твоего плана? Тишина. Тяжёлая, липкая тишина. Аль-Хайтам закрыл глаза. Открыл. И сделал выбор. — Да. Кавех перестал дышать. — Что... «да»? — Игра. Всё это. Ты был частью плана. Удобной частью. Я впустил тебя в дом, потому что ты был нужен для... — Аль-Хайтам сделал паузу, будто подбирал слова, от которых будет больнее. — ...для оперативного прикрытия. Твои проекты, твои связи в Академии, твоя одержимость — всё это работало на меня. — Не смей, — прошипел Кавех. — Не смей мне врать. Не сейчас. Не перед... — Зачем мне врать перед смертью? — аль-Хайтам посмотрел на него с пугающим спокойствием. — Через несколько часов меня казнят, Кавех. У меня нет причин притворяться. Ни одной. Кавех замотал головой. Как заведённый. — Ты держал меня за руку. — Голос сломался окончательно, превратившись в шёпот. — Ты смотрел на меня так... так не смотрят на «удобную часть»! Аль-Хайтам отвернулся к стене. — Я смотрел на отражение в твоих глазах. Оно было нужно для отчётов. Всё остальное ты придумал сам. Твоё воображение. Твоя потребность верить в то, чего нет. Короткая пауза. — Прости, если разочаровал. Аль-Хайтам не обернулся. Спина прямая. Руки в кандалах неподвижны. Но Кавех заметил — заметил то, чего аль-Хайтам не мог контролировать. Костяшки его пальцев побелели — он сжимал кулаки так сильно, что кожа болела, как бумага. Кавех стоял у решётки. Не мог уйти. Не мог остаться. Внутри всё кипело. Гнев. Боль. Отчаяние. Любовь, которая отказывалась умирать даже сейчас. — Спи спокойно, предатель, — выдавил он. Слова вышли злыми. Ядовитыми. Кавех развернулся и ушёл. Не видел, как аль-Хайтам, оставшись один, прижался лбом к холодной каменной стене. Не слышал, как тот прошептал в пустоту, туда, где только что стоял Кавех: — Прости. Кавех вернулся через полчаса. Стражник уже собирался уходить — его терпение кончилось вместе с деньгами Кавеха. Но Кавех выпросил ещё немного времени. Не деньгами — голосом. Дрожь в голосе оказалась страшнее любых монет. — Ладно, — вздохнул стражник. — Десять минут. И всё. Кавех сел на холодный каменный пол. Прямо напротив решётки. Аль-Хайтам по-прежнему сидел лицом к стене. Спиной к Кавеху. — Я не знаю, врал ты или нет, — начал Кавех. Голос был хриплым, сорванным — он прокричал его в пустом переулке и не пожалел. — Может быть, я для тебя действительно был частью плана. Может быть, ничего из этого не было по-настоящему. Пауза. — Но это ничего не меняет. Долгая тишина. Только вода капала где-то в глубине подземелья — мерно, как песочные часы, отсчитывающие чью-то жизнь. — Я буду здесь. До утра. Не ради тебя. Ради себя. Потому что я не могу иначе. Я не умею просто... уходить. Ты меня не знаешь, если думаешь, что я смогу уйти. Он замолчал. Потом закрыл глаза. Прижался затылком к холодной стене. И начал петь. Тихо. Почти неслышно. Срывающимся голосом. «Неужели ночь в зените Солнце в поле заманите Утро в окна не пустите Мне б ещё теплом напиться.» Аль-Хайтам не обернулся. Но его плечи напряглись. Кавех заметил это — даже со спины. Кавех пел долго. Слова песни — той самой, которую он услышал когда-то, где женщина с гитарой пела о птицах и гнёздах, — выходили из него как дыхание. Не всегда ровно, не всегда в ритм, иногда он сбивался и начинал заново. Иногда он плакал — тихо, беззвучно. Слёзы текли по щекам, и он смахивал их рукавом, не прерывая пения. Иногда замолкал — на минуту, на две. А потом снова начинал. — Ты сказал, что это была игра, — сказал Кавех между куплетами. — Хорошо. Я буду ненавидеть тебя. Я постараюсь. Но эту песню ты всё равно получишь. Потому что она моя. И я не позволю тебе уйти в тишине. Даже если ты этого не заслуживаешь. Даже если всё, что ты мне сказал, — правда. Аль-Хайтам не ответил. Только сжал кулаки. Кавех пел до тех пор, пока не начал засыпать. Голос садился, слова расплывались, но он продолжал — уже шёпотом, уже без голоса, одними губами. Кавех узнал, где будет казнь. Маленькая палата в медицинском крыле Академии — там, где проводили эксперименты на животных. И на людях, которым вынесли приговор. Белая комната без окон. Стерильная. Безликая. Он пришёл за полчаса до рассвета. Ноги подкашивались — он не спал всю ночь и не ел почти двое суток. Но он был здесь. — Вход запрещён, — сказал дежурный. Молодой парень с бледным лицом и трясущимися руками. Видимо, его первый день на такой работе. — Я его партнёр. Я имею право видеть. — Нет у вас такого права. Кавех выложил на стол всё, что осталось в кошельке — жалкие несколько монет. Вытряхнул их из мешочка, и они покатились по гладкой поверхности, звеня, как похоронные колокольчики. Дежурный посмотрел. Подумал. Отвёл глаза. — Пять минут. Стойте за стеклом. И без звука. — Нет, — сказал Кавех. — Что? — Я не обещаю без звука. Я буду кричать. Я буду биться в это стекло. Я буду молить. Я не умею молчать. Вы хотите мои деньги — забирайте. Но не просите меня молчать. Я не смогу. Дежурный посмотрел на него долго. Потом вздохнул. — Десять минут. И чтобы стёкла целы были. Это казённое имущество. Кавех кивнул. Комната была белой. До стерильности. Белые стены. Белый пол. Белая кушетка. Белый свет, льющийся откуда-то сверху — без теней, без полумрака. Пахло травами и чем-то металлическим. Кровью? Нет. Скорее, спиртом. И страхом. Чужим страхом, въевшимся в стены. Аль-Хайтам сидел на кушетке. Руки свободны — без наручников, зачем они сейчас? Рядом — двое стражников в белых халатах поверх формы. И человек в медицинской мантии. Врач? Палач? В Сумеру эти профессии иногда пересекались. На столике — поднос. Шприц. Ампула с прозрачной жидкостью. Обычная. Никакого ядовитого цвета, никакого зловещего свечения. Просто прозрачная жидкость, как вода. «Как будно, — подумал Кавех. — Как буднично его убивают». Кавех встал за стеклянной панелью — такой же, как в операционных, чтобы наблюдать за подопытными. Стёкла были толстыми, почти неуязвимыми. Он ударил по ним кулаком — они даже не дрогнули. Аль-Хайтам поднял голову. Увидел Кавеха. И... ничего не сказал. Просто смотрел. Так же, как тогда, на площади. Как в темнице. Как всегда — когда хотел сказать что-то, что не мог произнести вслух. — Готов? — спросила фигура в белом халате. — Да, — сказал аль-Хайтам. Он сам закатал рукав. Медленно, аккуратно — как делал это каждое утро. Сам протянул руку, ладонью вверх. Никто его не держал. Врач протёр кожу спиртом. Ватка холодная, влажная. Аль-Хайтам не вздрогнул. Взял шприц. Тонкая игла блеснула в белом свете. Кавех стоял за стеклом и смотрел. — Нет, — выдохнул он. Тихо. Потом громче. В голос. — НЕТ! Он заколотил кулаками по стеклу. Снова. Снова. Снова. Костяшки хрустнули — треснула кожа, и кровь размазалась по прозрачной поверхности. — Хайтам! Хайтам, посмотри на меня! Не надо! Ты не можешь! Ты не имеешь права! Врач поднёс иглу к вене. — Остановитесь! — закричал Кавех. Голос сорвался на визг — он не узнавал его, этот звук, вырывающийся из его собственного горла. — Он не предатель! Это ошибка! Вы все ошибаетесь! Вы убиваете невиновного! Никто не обернулся. Игла вошла в вену. Поршень пошёл вниз — медленно, равномерно, как в учебных видео, которые показывают студентам-медикам. Кавех замер. Рот открыт — крик застрял в горле. Слёзы текли по лицу, но он их не вытирал. Кровь с разбитых костяшек капала на пол. Аль-Хайтам смотрел на него. Три секунды. Пять. Десять. Дыхание аль-Хайтама стало ровнее. Глубже. Прозрачная жидкость делала своё дело — медленно, неотвратимо. Он не корчился, не задыхался. Просто... затихал. Как будто засыпал. Он улыбнулся. Одними губами. Не для отчётов. Не для плана. Для Кавеха. — Не закрывай глаза, — прошептал Кавех. Губы дрожали. — Пожалуйста. Не надо. Останься. Ещё немного. Ещё минуту. Пожалуйста, Хайтам. Я тебя умоляю. Аль-Хайтам закрыл глаза. — НЕТ! Кавех ударился лбом в стекло. Раз. Другой. Третий. — НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ... Он кричал, пока голос не сорвался окончательно — до беззвучного шёпота, до хрипа. Врач приложил пальцы к шее аль-Хайтама. Посмотрел на часы, стоящие на столике. — Время смерти, 5:47 утра. Кавех сполз по стеклу на пол. Сжался в комок. Кровь с разбитых рук пачкала его рубашку — ту самую, которую он надел утром. Он смотрел на белые стены, на белую кушетку, на белое безликое тело, которое больше не дышало. Не пел. Не говорил. Не дышал почти. Просто плакал. Тихо. Без звука. Кавех не помнил, как вышел из медицинского крыла. Не помнил, как шёл по коридорам Академии. Как вышел на улицу. Как пришёл домой. Он сидел на полу в спальне. Смотрел на кровать — их кровать. На две подушки. На простыни — аль-Хайтам любил тёмно-синие, Кавех предпочитал белые, и они так и не договорились, поэтому у них были и те, и другие, вперемешку, как их жизни. В голове пусто. Только одна мысль, как заноза, как осколок стекла в сердце: «Он закрыл глаза. Он закрыл глаза, а я сказал "не надо". Он улыбнулся мне, а я назвал его предателем». Первые месяцы Кавех не верил в правду. Не хотел верить. Потому что если аль-Хайтам не был предателем — значит, он умер за него. А Кавех сказал ему «спи спокойно, предатель». Лучше было верить, что аль-Хайтам заслужил смерть. Проще. Он пришёл в медицинское крыло через неделю после казни. Здание было закрыто — табличка «на ремонт». Но Кавех пролез через чёрный ход. Нашёл ту комнату. Белую. Пустую. Кушетку вывезли. Столик убрали. Ничего не осталось. Кавех постоял посреди комнаты. Потом медленно подошёл к стене — к тому месту, где стояло стекло, за которым он смотрел. И плюнул. Прямо на пол. — Ты заслужил это, — сказал он вслух. Голос звучал хрипло, неуверенно. — Ты был предателем. Ты сказал это сам. Игра. Удобная часть. Я был для тебя... ничем. Он повторял эти слова, как заклинание. Чтобы поверить самому себе. Через месяц Кавех уничтожил чертежи. Те самые, которые они делали вместе. Проект дома на окраине — с мастерской для Кавеха и кабинетом для аль-Хайтама. Двойные стены. Южные окна. Терраса. Он долго сидел над ними, перебирая лист за листом. Смотрел на каллиграфические пометки аль-Хайтама на полях — «здесь нужен дополнительный светильник», «проверь уклон крыши», «ты забыл указать толщину фундамента». Потом взял чертежи и сжёг их, лист за листом, в старой печи на кухне. Бумага сворачивалась, чернела, рассыпалась в пепел. Кавех смотрел на огонь, пока тот не погас. И ещё долго сидел в темноте. Он выбросил подушку аль-Хайтама. Сначала достал из шкафа, положил на пол. Посмотрел. Кавех вынес её на помойку. Вернулся в дом. Сел на кровать — на свою половину. Чужая сторона была пустой. Через час он встал, вышел на улицу, нашёл подушку в мусорном баке, стряхнул с неё листья и принёс обратно. Положил на место. Зарылся в неё лицом. И заплакал. Кавех узнал, где похоронили аль-Хайтама. Безымянный холм за городом, у подножия старого дерева — такого же старого, как Академия. Предателей не хоронили с честью. Ни камня, ни таблички. Кавех пришёл туда не скорбеть. Он стоял над холмом, сжав кулаки. Ветер трепал его волосы, бросил в лицо горсть песка. — Ты говорил, что я — часть плана, — сказал он громко, как будто аль-Хайтам мог его слышать. — Ты сказал, что всё это игра. Что ж, игра окончена. Ты проиграл. Ты умер. Пауза. — А я жив. И я... я рад, что тебя нет. Слова застряли в горле, как кость. Он не был рад. Но он заставлял себя верить. Кавех плюнул на землю. Развернулся и ушёл. Он возвращался на этот холм каждый месяц. В первый раз — чтобы плюнуть. Во второй — чтобы проклясть. В третий — чтобы молча постоять, а потом уйти. В четвёртый — чтобы просто посидеть на траве, обхватив колени, и смотреть на небо. Он не понимал, зачем приходит. Ненависть уходила. Оставалась пустота. Ровно через год после казни — или почти ровно, Кавех сбился со счёта — в дверь постучали. Он сидел в гостиной, пил чай из одной чашки. Вторую он давно убрал в шкаф. Вместе с подушкой. Вместе с записками. Вместе со всем, что напоминало о аль-Хайтаме. Не помогло. Всё равно напоминало. Стук повторился. Настойчивый. Кавех не хотел открывать. Но ноги сами понесли его к двери. На пороге стоял Сайно. В простой одежде, но его можно было узнать за версту по этой осанке, по этому взгляду, который видел слишком много. За его спиной — Тигнари. Зелёные уши торчали из-под капюшона, хвост нервно бил по земле. — Кавех, — сказал Сайно. — Можно войти? Кавех молча отступил. Они сели за стол. Сайно положил перед собой толстую папку с печатями. Тигнари сел рядом, положил руку на стол — близко к Кавеху, но не касаясь. — Хайтам не был предателем, — сказал Сайно без предисловий. Кавех поднял голову. Внутри ёкнуло. — Что? — Он сам всё подстроил. Документы, утечка, арест, приговор — всё по его плану. Он спланировал свою смерть. До последней детали. Сайно открыл папку. Достал бумаги. Разложил на столе. — Вот перехваченные приказы. Цель — ты. Кавех смотрел на бумаги. На своё имя. На сумму вознаграждения. Такую большую, что у него потемнело в глазах. — Я? — голос прозвучал чужим. — Почему я? — Ты был его слабым местом, — тихо сказал Тигнари. — Или тем, что можно использовать против него. Они хотели либо убить тебя, либо взять в заложники. Чтобы заставить аль-Хайтама работать на них. Сайно продолжил: — Он пришёл ко мне за две недели до ареста. Сказал: «У меня есть план. Мне нужны твои люди, чтобы перехватить их связь и подменить документы». Я спросил: «Какова цена?» Он ответил: «Моя жизнь». — Я не поверил, — добавил Сайно. — Думал, он шутит. Или преувеличивает. А он... он подготовил всё. Письма. Фальшивки. Он сделал так, чтобы улики против него были неопровержимыми. Чтобы никто не усомнился. Кавех перебирал бумаги трясущимися руками. Вот показания завербованного убийцы. Подпись, печать. Красная мастика — герб тайных дознавателей — блестит, ещё не до конца высохла, хотя документам уже год. Имя Кавеха в каждой строке. «Ликвидировать». «Убрать». «По возможности — без свидетелей». Кавех смотрит на эти строки и слышит, как в ушах начинает шуметь. Как будто внутри головы — ракушка, приложенная к уху. Шум нарастает, перекрывает голос Сайно, который что-то говорит про вражескую фракцию, про перехваченные приказы, про то, что аль-Хайтам пришёл к нему за две недели. Кавех не слушает. Он смотрит на схему. Рукой аль-Хайтама. Чёрные стрелки, красные кружки. «Кавех». «Место жительства». «Путь от рынка до дома». В углу — карандашом, почти стёрто: «Не дать себе испытать страх. Он не должен видеть тени». Кавех проводит пальцем по этой фразе. Раз. Второй. Бумага шершавая, след от грифеля почти не чувствуется. «Он» — это Кавех. Аль-Хайтам не хотел, чтобы Кавех заметил его страх. Аль-Хайтам боялся не убийц. Он боялся, что Кавех догадается и попытается его спасти. И погибнет. — Ты идиот, — шепчет Кавех. Губы двигаются сами, звук выходит почти беззвучным. — Ты гениальный, самоуверенный идиот. Письмо. Белый конверт. Плотный, чуть шершавый. Кавех узнаёт — такие аль-Хайтам покупал пачками. «Они не мнутся в сумке». Кавех тогда рассмеялся. «Ты невыносим». Аль-Хайтам не ответил — только уголок губ дёрнулся. Его улыбка. Которую никто не видел, кроме Кавеха. Кавех вскрывает конверт. По краю. Бумага тонко скрипит. «Сайно. Если вы читаете это — я мёртв. План сработал. Документы уничтожьте. Деньги возьмите, они не краденые. Я всё предусмотрел. Кавех ничего не должен знать. Скажите, что я был предателем. Пусть ненавидит. Ненависть можно пережить. А правда сломает его. Особенно правда о том, что я любил его. Просто дайте ему время. Не оставляйте одного. На этом всё. Аль-Хайтам». — Особенно правда о том, что я любил его, — читает вслух Кавех. Голос плоский, без интонации. — Ты написал это. А мне сказал: «Ты был удобной частью плана». Смотрел в глаза и врал. Врал так хорошо, что я поверил. Он сжимает письмо в кулаке. Бумага мнётся. Потом разжимает — резко, будто обжёгся. Расправляет дрожащими пальцами. — Он не был предателем, — говорит Кавех. Сайно кивает. Тигнари отводит взгляд. — Всё это время он... он умер, чтобы спасти меня. А я... я ненавидел его. Я называл его предателем. Я плюнул на его могилу. Голос ломается. — Я пришёл к нему в камеру. Он сидел на полу, руки в кандалах. Я кричал на него. Требовал правды. А он... он смотрел на меня и говорил: «Это правда, Кавех. Ты был частью плана. Удобной частью». Так спокойно. Как будто я для него — никто. Как будто... как будто ночи, когда мы лежали в обнимку, и он гладил меня по волосам, думая, что я сплю... как будто этого не было. Слёзы текут по щекам. Кавех не вытирает. — Мы были в отношениях, Сайно. Не «партнёры по дому». Не «удобное прикрытие». Мы... мы вместе засыпали. Я знал, как он дышит во сне. Ровно, с лёгким присвистом. Он знал, что я краду его одежду. Он... он оставлял записки на столике каждый раз, когда уходил раньше. «Буду поздно. Не жди.» «Кофе в термосе. Сахар — с левой стороны». Я собирал эти записки. Хранил в коробке. Думал — потом покажу внукам. «Смотрите, ваш дед был невыносимым романтиком». А потом он умер. И я сжёг эти записки. Все до одной. Потому что думал — он врал. Всё это время врал. Даже про кофе в термосе. Кавех замолкает. Дышит ртом — шумно, с присвистом. — Он любил меня, — вдруг говорит он. Уже не спрашивает — утверждает. — Он правда любил. И я... я ненавидел его за это. Нет — я ненавидел себя за то, что поверил его лжи. За то, что развернулся и ушёл. За то, что не обнял на прощание. За то, что не сказал... не сказал главного. — Что? — тихо спрашивает Тигнари. — Что я тоже люблю его, — Кавех поднимает голову. Глаза красные, опухшие. — Я ни разу не сказал ему при жизни. Думал — успеется. Мы же вечные. Он каждый вечер засыпал рядом и не знал, что я... что я... Он не договаривает. Только отворачивается к стене. — Я хочу на его могилу, — глухо. — Прямо сейчас. — Мы пойдём с тобой, — говорит Сайно. — Нет. Один. Вы тут ни при чём. Он встаёт. Ноги подкашиваются — хватается за край стола. Косяк двери — холодный, деревянный. Кавех выходит в ночь. Луны нет. Только редкие звёзды, тусклые, как потухающие угли. Кавех идёт быстро, но не бежит. Как во сне — ноги двигаются сами, знают дорогу. Пятьсот три шага до поворота на улицу. Он считал когда-то. В тот первый месяц, когда приходил сюда с ненавистью и плевками. Теперь он идёт с пустотой в груди. На повороте — старый колодец. Кавех останавливается. Опирается рукой о край камня. Смотрит вниз. Темно. Пахнет сыростью и тиной. — Зачем ты это сделал? — говорит в темноту. Не в колодец — в небо. — Зачем, Хайтам? Ты мог предупредить. Мы могли сбежать. Уехать. Спрятаться. Ты знаешь столько тайных троп. Столько мест. Мы бы построили тот дом где-нибудь в лесу. Без Академии. Без врагов. Без всего. Только ты и я. Тишина. Кавех отрывает руку от камня. Идёт дальше. Тропа вверх. Земля влажная, скользкая. Кавех не замечает. Ботинки промокли — он вышел в тех, которые носил дома. Мягкие, на тонкой подошве. Не для осенней грязи. Дерево появляется из темноты — чёрный силуэт. Кавех видел его днём: кора в трещинах, ветви — как скрюченные пальцы. Сейчас — только тень. Холм. Безымянный, без камня, без таблички. Кавех останавливается в трёх шагах. Опускается на колени. Земля холодная, влажная. Пропитывает штанины. Кавех не двигается. — Я узнал, — говорит он. Сначала тихо. Потом громче, будто хочет докричаться. — Я узнал правду. Ты не был предателем. Ты умер... ты умер, спасая меня. Голос ломается. — Зачем? Зачем, идиот? Я не стоил этого. Я никчёмный архитектор, который вечно спорит с заказчиками и забывает закрыть окно перед дождём. А ты... ты был гением. Ты мог жить. Мог строить планы. Мог... ты мог найти кого-то лучше. Кого-то, кто не назвал бы тебя предателем на прощание. Слёзы текут по лицу, капают на землю. Кавех не вытирает. — Я ненавидел тебя, Хайтам. Целый год. Каждое утро я просыпался и думал: «предатель». Каждую ночь засыпал с этим словом на губах. Я сжёг наши чертежи. Я выбросил твою подушку — потом достал из мусорки, потому что не смог. Я пил чай из твоей кружки с трещиной и злился, что оставил её. Я ходил на твою могилу — сюда — и плевал. Я плюнул на землю, где ты лежишь, и назвал тебя грязью. Всхлип. Хриплый, утробный. — А ты... ты знал. Ты хотел, чтобы я ненавидел. Написал Сайно: «пусть ненавидит, ненависть можно пережить». Ты хотел, чтобы я выжил. Даже ценой собственной памяти. Кавех наклоняется вперёд, утыкается лбом в траву. Земля пахнет мокрой листвой. Холодно. Кавех дрожит. — Я не хочу ненавидеть, — шепчет в землю. — Я хочу тебя. Живого. С твоими дурацкими лекциями за завтраком. С твоими серыми чернилами. С твоей привычкой гладить меня по голове перед сном, когда думаешь, что я сплю. Я знал, Хайтам. Я не спал. Я притворялся. Потому что мне нравилось. Я любил тебя уже тогда. Я любил тебя всё время. Просто не говорил. Думал — успеется. Он поднимает голову. Смотрит на холм. Трава влажно блестит в звёздном свете. — Я буду приходить, — говорит твёрдо. — Каждый месяц. И буду говорить. Обо всём. О доме, который строю. О заказчиках. О том, как по ночам мне снятся твои руки. Ты будешь слушать. И ничего не ответишь. Потому что ты мёртв. Потому что я... я не сказал вовремя. Он встаёт. Колени мокрые, в грязи. Трясутся. — Я люблю тебя, — бросает в темноту. — Я не сказал этого при жизни. Скажу сейчас. И буду говорить каждый раз, как приду. Каждый месяц. Всю оставшуюся жизнь. Привыкай, Хайтам. Ты теперь не отвяжешься от меня. Даже мёртвый. Разворачивается. Уходит. Не оглядывается. Он приходит через месяц. Купил на рынке персик. Самый красивый, какой нашёл. Продавщица сказала: «Дорогой. Не сезон». Кавех ответил: «Плевать». Отдал в три раза больше. Кладёт персик на холм. На то место, где изголовье. — Привет, — говорит. Голос хриплый, не отошёл ещё от той ночи. — Я пришёл. Как обещал. Садится на землю. Прямо на траву, поджав ноги. Кладёт руки на колени. — Сегодня я залил фундамент. Того самого дома. На окраине. С двойными стенами и южными окнами. Ты бы сказал: «Опоздал на месяц. Я предупреждал, что грунт плохой». Знаю. Ты предупреждал. Но я справился. Без тебя. Пауза. — Тяжело, Хайтам. Я не привык принимать решения один. Раньше я всегда спрашивал тебя. Даже если не слушал. Просто... ты был рядом. Ты говорил глупости, я спорил, мы кричали друг на друга, а потом ты ставил чайник и мы мирились. Теперь не с кем кричать. Даже не с кем спорить. Я спорю сам с собой. И всегда проигрываю. Кавех замолкает. Смотрит на персик. Тот лежит на траве, чуть припорошенный инеем. — Я съел твоё печенье. Миндальное. Которое ненавидел. Знаешь, оно всё ещё противное. Горькое, сухое, рассыпается в руках. Но я понял, почему ты его любил. Ты любил горькое. Ты сам был горьким. А я... я был сладким. Персики. Ты говорил, что они у меня везде. В карманах, в сумке, даже в чертёжных принадлежностях. А теперь я стал горьким. Как ты. И твоё печенье больше не кажется мне противным. Оно просто... напоминает. Кавех проводит рукой по траве. Гладит холм. Как гладил аль-Хайтама по щеке по утрам. — Я люблю тебя, — говорит. Спокойно. Без всхлипов. — Я буду говорить это каждый раз. Вслух. Потому что при жизни — не сказал. Сидит до темноты. Второй месяц. Дождь. Кавех промок насквозь, пока шёл. Вода течёт по лицу, смешивается со слезами — он не плачет, это дождь. Он так говорит себе. Кладёт на холм яблоко. Завёрнутое в ткань, чтобы не намокло. — Я купил серые чернила. Твои. Стоят на столе. Я не решаюсь открыть. Кажется, что как открою — ты появишься. Скажешь: «Наконец-то. Я ждал три месяца». А ты не появишься. Я знаю. Потому что ты мёртв. Потому что я не успел. Он сидит под дождём. Земля под ним превращается в грязь. Штаны промокли, холодно. Он не уходит. — Знаешь, что самое страшное? Я больше не злюсь. Ненависть ушла. Осталась только любовь. И она... она без краёв. Как этот дождь. Я промок весь. До костей. И ничего не могу с этим сделать. Только сидеть и мокнуть. Пауза. — Я бы хотел злиться. Мне было легче, когда я злился. Я просыпался утром и думал: «Сегодня я ненавижу его». И это придавало сил. А теперь... теперь я просыпаюсь и думаю: «Сегодня я люблю его». И не могу встать с кровати. Лежу, смотрю в потолок. Вспоминаю твоё лицо. Твои руки. Как ты поправлял одеяло, думая, что я сплю. Я не спал, Хайтам. Я притворялся. Потому что мне нравилось, как ты заботишься. Кавех уходит, когда дождь кончается. Зубы стучат. Он не чувствует холода. Дома — горячий чай. Две кружки. Свою выпивает. Чужую — выливает в раковину. Потому что остыла. Третий месяц. Кавех приносит камень. Гладкий, речной. Нашёл у ручья по дороге. Долго выбирал — перебрал с десяток. Этот — самый тёмный, почти чёрный, с блестящими вкраплениями. Слюда. Как будто звёзды застыли в камне. Ставит у изголовья холма. Достаёт из кармана долото и молоток — взял из мастерской. Садится на корточки. Первый удар — осторожно. Камень твёрдый, долото скользит. Второй — сильнее. Третий. Выбивает буквы. Медленно. Криво. Местами камень крошится — мелкие осколки летят в лицо, царапают щёки. Аль-Хайтам. Получается неровно. Непрофессионально. Но читается. — Теперь у тебя есть имя, — говорит Кавех. Голос ровный, только руки трясутся. — Не «безымянный предатель». Не «холм у старого дерева». Ты — аль-Хайтам. Тот, кто спас меня. Тот, кого я люблю. Он садится рядом. Гладит камень пальцами. Холодный, гладкий. Как щека аль-Хайтама по утрам. — Я приду через месяц, — говорит. — И каждый месяц после. Ты теперь не отвяжешься. Уходит. Четвёртый месяц. Кавех приносит крошечный рисунок. Бумага для чертежей, сложенная вчетверо. На ней — дом. Тот самый. С двойными стенами и южными окнами. Кавех нарисовал его от руки — без лекал, без линейки. Криво. Но похоже. — Я нарисовал для тебя, — говорит, кладя рисунок на камень. — Чтобы ты видел. Чтобы знал, чего ради я убиваюсь. Ты говорил, что у меня золотые руки. Врёшь. У меня просто руки. Которые тебя помнят. Которые гладили твои волосы и сжимали твою ладонь. Которые не дотянулись до тебя в камере через решётку. Кавех садится. Обхватывает колени. — Сегодня я чуть не разбил твою кружку. С трещиной. Она упала со стола. Я поймал её в двух сантиметрах от пола. Сердце упало куда-то в пятки. Я испугался. Не за кружку — за то, что останется ещё одна пустота. У меня и так её много. Он замолкает. Долго. — Ты бы засмеялся, если бы видел меня сейчас. Сказал бы: «Кавех, ты носишься с мёртвыми вещами как с живыми. Это безумие». Знаю. Знаю, что безумие. Но это всё, что у меня осталось. Кавех наклоняется. Кладёт голову на камень. Холодный. Твёрдый. — Я люблю тебя. Сидит так долго. Пятый месяц. Зима. Снег лежит плотно, скрипит под ногами. Кавех укутан в шарф — тот самый, который аль-Хайтам купил ему три года назад. Кривой, с дырами. Кавех носит его каждый день. Не снимает даже дома. — Я достроил крышу, — говорит Кавех, отряхивая снег с камня. — Не течёт. Ты бы удивился. Я сам удивился. Я думал, что без тебя не справлюсь. А справился. Не так хорошо, как с тобой. Но справился. Он садится на снег. Холод пробирает даже сквозь тёплые штаны. — Ты знаешь, я всё думаю — что бы ты сказал, если бы увидел меня сейчас. Сказал бы: «Ты похудел. Опять забываешь есть?» Или: «Твои чертежи стали лучше. Видимо, моя критика пошла на пользу». Или просто промолчал бы. Посмотрел бы так — долго, пристально. А потом взял бы за руку. И не отпускал. Голос ломается. — Я каждый день ложусь на твою половину кровати. Потому что там холоднее. И мне кажется — так я ближе к тебе. Глупо, да? Нерационально. Твоими словами. Но я не могу иначе. Мне нужно чувствовать, что ты где-то рядом. Он сжимает в руке горсть снега. Держит, пока ладонь не начинает гореть. — Я люблю тебя, — говорит. Кладёт снег обратно. Уходит. Снег идёт следом. Шестой месяц. Кавех приносит маленькую прядь волос. Своих. — Я постригся, — говорит, кладя прядь на камень. — Ты говорил, что мне идут длинные волосы. Но я... я хотел оставить тебе часть себя. Пусть лежит здесь. С тобой. Он прижимает прядь маленьким камешком, чтобы не унесло ветром. — Вчера мне приснился сон. Ты сидел в кресле. Наше кресло — то, которое ты отказывался менять. Читал книгу. Я спросил: «О чём она?» Ты сказал: «О том, как любовь убивает». Я проснулся и долго не мог понять — ты имел в виду свою любовь ко мне? Которая убила тебя? Или мою любовь к тебе? Которая не даёт мне жить? Пауза. — Наверное, и то, и другое. Кавех сидит на снегу. Уже не холодно. Привык. — Я люблю тебя. Всё ещё. Не перестанет никогда, кажется. Он приходит каждый месяц. Кладёт персики — когда есть. Яблоки. Печенье с миндалём. Маленькие камешки, чтобы выложить дорожку. Рисунки дома — каждый раз новый, более детальный. Разговаривает. О строительстве. О заказчиках. О коте, который пришёл на стройку и уселся на крыше. О том, как соседская девочка спросила: «Дядя, а почему вы всегда ходите к холму?» Кавех ответил: «Потому что там мой любимый человек». Девочка сказала: «А почему он умер?» Кавех не ответил. О снах. Аль-Хайтам снится ему почти каждую ночь. Иногда молчит. Иногда говорит. Однажды сказал: «Ты слишком много работаешь». Кавех проснулся и полчаса не мог уснуть — боялся, что больше не приснится. О любви. Каждый раз. Вслух. Потому что при жизни молчал. Ненависть прошла. Осталась любовь. Тоска. Боль, которая уже не острая — она ноющая, тупая, привычная. Как старый шрам, который болит к погоде. Кавех научился с ней жить. Потому что аль-Хайтам умер, чтобы он жил.