Завтра он снова уйдет

Они поженились тайно, почти без свидетелей, два года назад в маленькой часовне на окраине города, где Леон знал каждого прихожанина и каждый выход. Эмили не надевала белого платья, только лёгкое кремовое пальто и маленькую вуаль, которую ветер сдул сразу после церемонии. Леон тогда впервые за долгое время засмеялся, поймал вуаль на лету и аккуратно закрепил обратно дрожащими пальцами. Она запомнила этот жест, потому что Леон вообще редко показывал дрожь. Два года они жили тихо, почти по-соседски, только спали в одной постели и знали друг о друге всё — от длины шага до того, кто из них кричит во сне после кошмаров. Эмили привыкла к его ночным уходам, к запаху крови на куртке, к тому, что он иногда не отвечал на звонки по двое суток. Она не привыкала только к одному — к паузе между моментом, когда он должен был вернуться, и моментом, когда он наконец открывал дверь своим ключом. В этот раз он опоздал на целый день. Телефон молчал, сообщения не доставлялись, и Эмили почти сошла с ума, но на его лице, когда он вошёл в прихожую, было столько усталости, что она не стала устраивать сцен. Она молча сняла с него тяжёлую, пахнущую гарью и холодным металлом куртку, повесила на плечики и только потом позволила себе посмотреть в глаза. Леон чуть заметно улыбнулся одними уголками губ и поцеловал её в лоб, долго, будто благодарил за то, что она не кричит. — Я в душ, — сказал он, разуваясь. — Не усни без меня. Она не уснула. Села на кровать, взяла «Божественную комедию», которую перечитывала уже третий раз, и просто ждала, водя пальцами по строчкам, но не читая. Слушала шум воды за стеной и считала минуты, пока он мылся. Леон вышел из душа через десять минут в одних пижамных штанах, с голым торсом, по которому всё ещё текли капли воды, поблёскивая в тусклом свете ночника. Эмили смотрела на его тело, каждый раз по-новому замечала шрамы, которых раньше не было: свежий розовый рубец на ребре, старый белый на животе. Она знала их все. Его кожа была бледной после душа, и на ней особенно отчётливо проступали старые отметины: пулевые, осколочные, от ножей и когтей, и даже после двух лет брака Эмили не могла смотреть на них без содрогания. Это тело было её любимым и самым страшным напоминанием о том, кем он был на самом деле. Леон тяжело выдохнул и рухнул на кровать. Не лёг, а именно рухнул, будто силы покинули его в ту секунду, когда он оказался дома. Пружины матраса жалобно скрипнули под его весом, и он на секунду замер, прикрыв глаза. Он лежал на животе, раскинув руки, и молчал минуты две, разглядывая узор на простыне, а Эмили смотрела на его расслабленную спину, на то, как мышцы постепенно отпускают напряжение, как его пальцы, сжатые в кулаки ещё минуту назад, медленно разжимаются. Потом он перевернулся на бок, пододвинулся к ней и положил голову на её живот, прямо поверх шёлковой ткани бледно-розового пеньюара, который она надела, когда поняла, что он всё-таки вернётся. От его волос пахло шампунем и чем-то чужим, незнакомым — дымом, который не выветрился до конца, металлом, который въелся в поры, — но Эмили не отстранилась. Она отложила книгу на тумбочку и запустила пальцы в его русые, слегка влажные волосы с аккуратным пробором там, где он зачёсывал их назад после душа. Её пальцы скользили по его голове легко и привычно, иногда задерживаясь на затылке, где волосы были тоньше и кожа особенно чувствительной. — Эми, — позвал он тихо, не поднимая головы. Его голос, приглушённый её телом, звучал немного сонно, но в нём чувствовалась та особая интонация, которую она научилась распознавать, когда он хотел сказать что-то важное, но не знал, как начать. — М? — отозвалась она, продолжая перебирать пряди. — Я хочу от тебя ребёнка. Её пальцы замерли. Два года он ни разу не заговаривал об этом — ни всерьёз, ни в шутку. Два года она боялась спросить, потому что не знала, какой ответ её устроит, и вот он лежит на её животе, на кровати, где они спят уже больше семисот ночей, и говорит это таким будничным голосом, будто просит передать соль. Эмили почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается — не страх, не радость, а странное, щемящее тепло, которое она не могла объяснить словами. Она перестала дышать на секунду, а потом медленно выдохнула, чувствуя, как его голова поднимается и опускается вместе с её животом. — Леон, — начала она, но он уже поднял голову, опёрся на локти и посмотрел на неё так, как смотрят на детонатор перед взрывом. — Если ты против, я не буду возражать, — сказал он быстро, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на извинение. — Просто предложил. Эмили провела ладонью по его щеке — колючей, небритой, с едва заметной царапиной, которую она потом обработает, но сейчас ей не хотелось думать об этом. Она смотрела в его серые глаза, которые иногда оставались для неё загадкой, и думала о том, как правильно сказать то, что она чувствует, чтобы не ранить его, но и не солгать. — Я не хочу, чтобы наши дети были в вечном ожидании так же, как и я. Леон смотрел на неё несколько секунд, и в его лице что-то изменилось. Не дрогнуло, не смягчилось, а стало более собранным, живым, будто её слова не испугали его, а, наоборот, дали точку опоры. Он сел рядом, взял её лицо в одну руку, и его большой палец медленно провёл по скуле, останавливаясь у уголка губ. — Что-нибудь придумаю, — сказал он твёрдо, и это слово прозвучало не как обещание, «может быть» или «посмотрим», а как приказ самому себе. — Я не разбрасываюсь словами просто так, Эми, знаешь. Она кивнула, чувствуя, как его пальцы скользят с её щеки на затылок, притягивая ближе, и их губы встретились в поцелуе. Он долго целовал её, так, будто пробовал на вкус каждую секунду разлуки, будто эти три дня, которые он провёл неизвестно где, среди неизвестно кого, он копил силу для этого момента. Его губы были мягкими, горячими, и Эмили забыла, как давно они целовались вот так — не в лоб, не в щёку на прощание, а по-настоящему, с тем томлением, от которого кружится голова и перехватывает дыхание. Он опустил её на подушки, не отрываясь от её губ, и она чувствовала, как его тяжёлое, иссечённое шрамами тело с буграми мышц под гладкой кожей нависает сверху, заслоняя тусклый свет ночника. Его вес был привычным и родным, и Эмили знала, что он опирается на локти, чтобы не раздавить её, но всё равно чувствовала, как сильно он ослаб после задания; в его руках не было той железной силы, которая обычно чувствовалась, когда он прижимал её к себе. Его пальцы скользнули к завязкам пеньюара, и тонкая шёлковая ткань легко поддалась, оголяя грудь. Эмили не смущалась, но дыхание всё равно перехватило, когда он посмотрел на неё сверху вниз, задержавшись взглядом там, где ткань разошлась до самого низа. В его взгляде не было жадности — была усталая, глубокая нежность, от которой у неё защипало в глазах. Он целовал её медленно, оставляя влажную дорожку: уголки губ, подбородок, шея, ключицы. Эмили запрокинула голову, подставляя ему горло, и чувствовала, как его горячие губы скользят по её коже, задерживаясь там, где бился пульс. Его дыхание обжигало, и каждый поцелуй отзывался в ней маленькой вспышкой тепла, которая разливалась по всему телу. Его пальцы аккуратно сжали одну грудь, а губы накрыли другую. Его язык обводил сосок плавными, ленивыми кругами, и Эмили выдохнула громче, коснувшись его плеч там, где под пальцами чувствовались бугры старых рубцов. Она знала каждый шрам на его теле, и это знание делало её одновременно и защищённой, и бесконечно уязвимой. Она провела пальцами по его лопаткам, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются в такт её движениям. Он спустился ниже, целуя живот, едва касаясь, так мягко, что каждый поцелуй отдавался мурашками по всему телу. Его губы едва скользили по её коже, и этот почти невесомый контакт был мучительнее и приятнее любой грубости. Эмили изогнулась навстречу, когда его язык прочертил дорожку от пупка до трусиков, и замерла, чувствуя его прерывистое дыхание там, где кружево прилегало к коже. Ткань шелковистая, бледно-розовая, в тон пеньюару, и Эмили почему-то подумала, что он нарочно купил ей этот комплект перед одним из своих отъездов, но так и не сказал об этом. Леон поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. Его серые глаза блестели в полумраке, и в них читалась просьба, не словами, а всем его напряжённым телом, тем, как его пальцы дрожали на её бёдрах, тем, как он замер в ожидании. Эмили почувствовала, как кровь приливает к щекам, и коротко кивнула, не доверяя своему голосу. Он приподнялся, коснулся её губ коротким, почти целомудренным поцелуем, и спустился обратно. Его пальцы подцепили край кружевных трусиков и медленно стянули их, оголяя то место, куда он так стремился. Эмили слышала, как шелестит ткань, падая на пол, и закрыла глаза, потому что смотреть на него снизу вверх было слишком интимно. Он поцеловал её лобок, и она вздрогнула, не ожидая такой нежности от человека, который два часа назад пах гарью и кровью. Его руки подхватили её бёдра, приподнимая, и его язык коснулся клитора, осторожно, пробуя, изучая, будто он делал это впервые. Эмили схватила его за волосы, не направляя, а просто держась, чтобы не утонуть в ощущениях, и чувствовала, как его пальцы сжимают её бёдра, удерживая на месте. Он работал языком плавно, без спешки, и каждое его движение отзывалось в ней дрожью, которую она не могла контролировать: сначала лёгкой, потом всё более сильной, доходящей до самых кончиков пальцев. Она чувствовала, как внутри неё закручивается тугой, горячий узел, как её дыхание сбивается, как мышцы живота непроизвольно сокращаются в такт его языку. Эмили выгнулась дугой, прижимая его голову к себе, и её губы сами собой прошептали что-то бессвязное, не имеющее смысла. Она была уже на грани, когда мир сузился до одной горячей точки между бёдер, когда осталось всего несколько секунд до того, как она сорвётся в пропасть, и он остановился. Резко. На полуслове. Оставив её дрожать на самом краю. Эмили открыла глаза — она не заметила, когда закрыла их, — и увидела, как он вытирает рот тыльной стороной ладони, глядя на неё с выражением, в котором смешивались торжество и желание. Он был доволен тем, что довёл её до грани и не дал упасть. Его губы блестели влажно, и он медленно облизал их, глядя ей в глаза. Он поднялся, на секунду задержавшись взглядом на её раскрасневшемся лице — щёки полыхали, грудь часто поднималась и опускалась, волосы растрепались о подушку, — и жадно поцеловал её в губы. Эмили почувствовала свой собственный вкус на его языке и застонала, потому что это было слишком честно для тех отношений, в которых она иногда сомневалась. А в следующий миг он вошёл в неё — резко, до самого конца, не спрашивая, потому что она уже ответила, когда не оттолкнула его, когда кивнула и позволила ему спуститься ниже. Она вскрикнула ему прямо в рот, обхватив его шею руками, попутно оставляя на ней горячие следы поцелуев. Его было много: его веса, его жара, его присутствия, заполняющего её целиком, и Эмили чувствовала, как внутри неё всё сжимается вокруг него, принимая, удерживая, не отпуская. Леон уткнулся лицом в её плечо, и она чувствовала, как его тяжёлое дыхание обжигает кожу. Он двигался медленно, размеренно, погружаясь в неё всю длину и так же медленно выходя, и этот ритм сводил её с ума сильнее, чем любая страсть. Его пальцы сжимали её талию, и Эмили знала, что наутро там останутся синяки от силы, которую он не мог контролировать до конца, от отчаяния, с которым он держался за неё, будто она была единственной вещью в его жизни, которая не исчезала. — Я хочу твоего ребёнка, — прошептала она ему на ухо, и её голос задрожал от того, как сильно она сейчас хотела этого. Он дрогнул всем телом, его мышцы напряглись, дыхание сбилось, и он ускорился, иногда приподнимая голову, чтобы поцеловать, коротко, жадно, не прерывая движений. На его лбу выступила испарина, и Эмили провела пальцами по его влажным волосам, притягивая его ближе, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как его сердце колотится где-то рядом с её сердцем. Толчок — и она почувствовала, как теплое семя заполняет её изнутри. Леон замер, коротко и тихо застонав, и тут же поймал губами её стон, пряча свою слабость в протяжном, почти бесконечном поцелуе. Его тело на секунду стало каменным, мышцы свело судорогой, и Эмили почувствовала, как он дрожит мелкой дрожью. Он рухнул на неё, тяжелый, влажный и усталый. Они лежали так несколько минут. Эмили чувствовала, как её тело ещё мелко дрожит, отголоски того, что он успел начать и не закончил. Постепенно дрожь утихала, дыхание выравнивалось, и ресницы переставали подрагивать. Она гладила его голову, которая лежала у неё на груди, перебирала его спутанные волосы, чуть влажные от пота, и смотрела в потолок, где мерцала одинокая точка дыма от ночника. Тело Леона было расслабленным, тяжёлым, и каждый его выдох касался её груди тёплым, ровным ветерком. Она чувствовала, как его пальцы неосознанно водят круги на её боку, и от этого прикосновения внутри неё разливалось что-то теплое и спокойное. Он заговорил не сразу, просто лежал, восстанавливая дыхание, и Эмили чувствовала, как его лёгкие расширяются и сжимаются у неё под рукой. Его голос, когда он заговорил, был глухим, почти сонным, но в нём чувствовалась та сталь, которую она научилась распознавать. — Я больше не оставлю тебя одну, — сказал он, не поднимая головы и не открывая глаз. — Не буду уходить дольше положенного. Найду способ, чтобы ты не ждала. Чтобы дети не боялись. Эмили продолжала гладить его волосы, и в тишине спальни, пахнущей потом и свежевыстиранным бельём, она наконец позволила себе поверить. Не в то, что у него получится изменить свою жизнь — это было бы слишком наивно для женщины, которая два года ждала мужа из командировок, зная, что следующая может оказаться последней. А в то, что он действительно хочет попробовать и что для первого раза этого достаточно. Она провела пальцами по его затылку, шее и плечам, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются под её прикосновениями. Его кожа была горячей, и под пальцами чувствовался каждый шрам, каждый рубец, каждая неровность. — Я подожду, — сказала она тихо, склоняясь к его макушке и целуя её. — Я всегда жду. Леон не ответил. Его дыхание стало ровным — он заснул, уткнувшись лицом в её грудь, как маленький ребёнок. Его руки, всё ещё обнимающие её, расслабились, и Эмили чувствовала, как его пальцы слегка разжались, перестав впиваться в её кожу. Она посмотрела на его широкую, покрытую старыми рубцами и свежими швами спину, и подумала о том, что у их будущего ребёнка будут такие же светлые волосы и отцовская привычка хмуриться во сне. Подумала о том, что ждать станет ещё страшнее, когда на кону будет не только её сердце. Но сегодня, в эту минуту, она просто лежала, чувствуя его тепло, и слушала, как за окном шуршит шинами редкая машина. Завтра он снова уйдёт. Вернётся через день или неделю. Принесёт новые шрамы и новые обещания. А сегодня он спал спокойно. Его лицо во сне было безмятежным, без той привычной маски усталости и напряжения, которая делала его старше. Сейчас он выглядел почти мальчишкой, и Эмили подумала, что, наверное, именно таким он был до Раккун-Сити, до всего того, что превратило его в человека, которого она полюбила. Она поцеловала его в лоб — туда же, куда он поцеловал её в прихожей, возвращаясь домой, — и закрыла глаза. Сегодня он был здесь. Этого было достаточно.