Ты красиво извиняешься

На крыше тише. Музыка фестиваля долбила далеко внизу, где разгорячённая толпа сбивала друг друга с ног на переполненном стадионе. Автоматическое шумоподавление, так любезно предоставленное компанией, не требовалось, позволяя вспомнить, что он не удобный набор программного обеспечения, а всё же немного живой человек. В такие моменты, как этот, по крайней мере. Только отдалённые звуки музыки, уединение и какой-никакой ветер на коже даже в удушающую жару – вот и всё, что, блядь, ему сейчас нужно. Вольфганг бы фыркнул, что это проблемы богатых. Что у него не болят связки от нужды рвать глотку, не ноют пальцы в мозолях, не дрожат колени. Сальери бы понимающе хмыкнул. Импланты помогают, да. Но они не спрашивают, хочет ли он. Они просто выравнивают фон. Как анестезия без наркоза – ты никогда не отключаешься по-настоящему, чтобы не понимать происходящее. Виски на языке вызывал омерзение. Вкус алкоголя пропал, оставив вместо себя что-то наподобие оттенка плесени. Не потому, что был дешёвым – эта конкретная бутылка стоила дороже, чем билет на его сольное выступление, - а потому, что выкрученные на максимум изменённые рецепторы кричали «СТОП». Сигнал тревоги долбил по нервным окончаниям не хуже барабанов. Потому что он был плохим мальчиком. Потому что продюсер говорил знать меру. Антонио поморщился и отставил претивший напиток на перила. Проблемы богатых. И правда. Бедный, бедный мальчик. Свет неоновых прожекторов достигал крыши: взрывал ночное небо всполохами искусственных молний, помех, замешивал фантастические цвета и рассеивался на капли. Умиротворяюще? Есть немного, особенно если помнить, как на вечеринках, куда Сальери проводил Вольфганга, импланты не помогали побороть моральное давление. Не помогали игнорировать полный ироничной насмешки взгляд, когда Моцарт выдерживал то же самое давление без регулирующих эмоции кодов, просто смотря на всех как обычно: с победой в глазах, вырванной с боем, как клыкастая овечка на толпу беззубых волков. В этой толпе – трус, как всегда – прятался и сам Антонио. В мире унылых самодовольных овец Моцарт – дикое существо. Нападает первый, скалится – только и успевай, что выставлять щиты, пока каждое острое слово забирается под то, что когда-то было настоящей кожей. В отчаянном желании создать что-то значимое мечется в хаосе, где Сальери существует годы и где будет вариться ещё доброе десятилетие. Потому что надо быть хорошим мальчиком. Потому что такие, как Моцарт – сеющие смуту и бесконечные трения – живут вопреки, а не благодаря. А Антонио слишком любил звук оваций, собранный в концентрат благодаря контракту, чтобы так же встать перед толпой смеющихся гиен вопреки самому себе. Бедный мальчик. Антонио смотрел в неоновую муть и думал: настоящая роскошь – это не виски за пять штук и не полёт на крышу в лимузине компании. Это возможность сыграть фальшивую ноту и не бояться, что акционеры назовут это сбоем в системе. Моцарт врёт в каждой партии – грубо, нарочно, насмешливо. Неправильные аккорды, рваный ритм, голос без автотюна. И Сальери ему завидует с такой силой, что она пробивает даже заводские настройки эмоциональных блокираторов. Тяжёлые шаги, словно в насмешку, заслышались на металлической лестнице. Обувь на огромной платформе – так иногда по-детски, словно Вольфгангу всё ещё надо обладать достаточным ростом, чтобы что-то кому-то доказать, – прошлась по полу и упёрлась подошвой в перила, прямо там, где стоял Антонио, когда её обладатель запрыгнул на вентиляционную шахту. Парень тяжело дышал, но не из-за быстрого подъёма. Антонио уже научился различать мельчайшие отличия в его дыхании. Радость, усталость, злость, сейчас – восторг. Пот стекал по его вискам, разгорячённая кожа обдувалась лёгким ветром, ноги с нервной энергией продолжали отстукивать по ограждению ритм. Неоновые тени немного размазались под глазами – незначительный, но на деле весомый знак отличия их миров. У Антонио макияж такой стойкий, что хоть в гроб ложись – тело распадётся, а тот отпечатается на костях черепа. У Моцарта зелёный и фиолетовый стекли на скулы, тон забился в складках рта, блёстки разлетелись по лицу и спутанным светлым волосам. Удивительно, что в этот раз вообще красился. Хотя нет, неудивительно. Повод-то значимый. Антонио с понимающей ухмылкой протянул Вольфгангу виски, и тот пригубил его как воду. Дурной. Сумасшедший. Тони вряд ли бы вспомнил, когда сам в последний раз испытывал такой восторг. - Ты видел?! – с широко раскрытыми глазами уставился на него Моцарт, и Сальери не сразу понял, то ли он надел линзы, то ли глаза просто так лихорадочно блестели, что в них отражались все оттенки падающих искр. - Конечно, видел, - сдержанно ответил Антонио, скрещивая руки на груди. Будто так он ещё мог делать вид, что ему всё равно, хотя оба понимали – это не так. - Толпа просто улёт! Ну да, парочка драк где-то на задворках, но в целом, - Вольфганг провёл по губам языком, слизывая остатки алкоголя, - всё очень даже ничего. Нет, охуенно! Он говорил сбивчиво, как бывало каждый раз в безудержном порыве. Сальери находил это…завораживающим. В большинстве случаев раздражающим, но всё же завораживающим, когда уши не сворачивались в трубочку. - Похоже на ваши концерты, маэстро? – с издевательской усмешкой, уже такой знакомой, Моцарт толкнул Антонио коленом в плечо. Игриво, легонько так, но всё внутри айдола сжалось как от нападения. Не потому, что парень повадился его избивать, не дай Бог, а потому, что это тесное содружество до сих пор не укладывалось на карту мира певца. У них разные лиги. Там, где один летал, другой ползал. Где одного чествовали на вершине Олимпа, другого чехвостили за попытки выбраться из грязи. Они никогда не были равны, там почему Тони сейчас здесь, с ним, где относительно тихо и пахло вентиляционной прохладой? Он не мог отделаться от мысли, что сам себя засунул в бочку. Код сработал. Эмоции быстро встали на свои места. Анестезия. Не наркоз. - Ну, если повысить цену билетов и поменять антураж, конечно, - в конце концов усмехнулся Сальери в ответ. С подобным внутренним хаосом он не мог позволить себе проиграть в такой мелочи, как борьба острых языков. - Ой, заткнись, - закатил начинающая звезда глаза. – Просто скажи, что я молодец. Антонио кратко, но откровенно рассмеялся в голос. - Да. Ты молодец. Очень громко орал. Очень грязно танцевал. Очень всем показал, что звёздная болезнь не лечится даже самыми дорогими нейроблокаторами. - Ах, маэстро, так ты завидуешь? Что я могу быть дерьмом без рецепта, а тебе даже для истерики нужно вводить код подтверждения? - Туше. Улыбка – не снисходительная, давно не снисходительная, - растянула губы. Да, лиги разные, вот только мальчишка с завидным упорством поднимался по камням наверх, а он сам периодически сбрасывал ему трос. На пару минут воцарилась тишина. Далеко внизу играла следующая группа. Какой-то альтернативный рок, что-то «нишевое, не для всех», что Моцарт до упрямого сипения превозносил, когда Сальери и слушать не собирался. Была ли в этом искренняя неприязнь? Нет. Щепотка вредности? Да, разумеется. Но больше всего упрямства. И где-то далеко на задворках завистливый интерес. Прошли времена, когда он сам баловался подобным. Пришли времена, когда контракт диктовал свои условия. А Вольфганг, этот раздражающий, до безумия бесящий, Вольфганг, поскальзывался, падал и поднимался, и ему ничего за это не было. Ни штрафов, ни ругани, ни грёбанного контроля грёбанных эмоций просто за то, что давно заткнувшийся полёт вдохновения – истинного вдохновения – захотел изменить хотя бы одну ноту. Послушание приносило стабильный доход. Самостоятельность превращала виски в плесень. Ах, бедный, бедный Тони, заложник своего привилегированного положения. Подобных обидных изречений из упрямого откровенного рта давно уже не слышно, а мозг записал, проигрывал периодически в пьяном бреду или куда более частом убийственном истощении в три ночи, когда голова только коснулась подушки. Конечно, пожалейте его. Он ведь выбрал это сам. Моцарт никогда не умел долго молчать. Он забарабанил ногтями по обшивке вентиляции, напел что-то под нос, задёргал и ногами. Сейчас что-то будет – промелькнуло в голове Сальери, привыкшем и ожидающим с нетерпением. Сам себе противоречил, хотя боялся каждого раза, когда эти прохладные пальцы, потные после выступления, касались кожи, как сейчас. Мурашки – то, чего он ждал с трепетом и страхом. Они пробежались по коже от места, где пальцы коснулись шеи за воротником, под тщательно сбритыми в идеальной стрижке волосами. - Опять много думаете, маэстро? – так ехидно, что аж в нутро пробиралось. – Хочешь, и тебя похвалю? Парень подсел ближе, в нос проник запах пота и почти выветрившегося одеколона – рецепторы отреагировали мгновенно, как на раздражитель. Иронично. - Ты красиво извиняешься, Тони. Шёпот пробрался в уши словами, которые Сальери слышать не хотел. Потому что это напоминание, и он знал, что Моцарт обязательно использует против него это оружие. Никогда за словом в карман не лез, никогда не прощал сразу, если оплошал. А Антонио облажался конкретно. Провести на закрытую вечеринку с продюсерами и звёздами – это одно. Держать рядом и не испытывать при этом стыда – совсем другое. И сам знал, что так будет: коллеги его мнили себя знатными особам, как и он сам себя, и не терпели кого-то из выскочек низин. Не стерпели и Вольфганга. А Сальери что? Увидел у овечки клыки, не оскалился в ответ с волками, а молча отошёл, словно говоря: я предупреждал тебя, учись справляться сам. В этом была высокая философия, вот только в рот ебал Вольфганг его философию. Потому что Антонио обещал быть рядом, а вышло, как вышло. Место на концерте, оплата членского взноса – меньшее, что он мог сделать, чтобы заставить орущую совесть хоть немного заткнуться. Потому что без его восходящей звезды по имени Моцарт фестиваль многое бы потерял, потому что слово Антонио пока имело хоть как-то вес, потому что ему не могли отказать, потому что это был единственный раз, когда Моцарт позволил ему поступить так, как он умел лучше всего – попробовать купить. И он купил ему шанс. А себе – надежду на прощение. Потому что Вольфганг ненавидел подачки, как ненавидел и власть, которую давали чужие деньги. Он хотел своих денег, своей власти. Но все устают, устал и он, а Антонио умел извиняться одним единственным образом. Конечно, это было неверно. Айдол есть айдол, со своим улыбающимся с билбордов лицом, рекламными контрактами и новыми имплантами, созданными специально под него. Такие люди в какой-то момент теряют иммунитет к суровой реальности, об которую Моцарт с завидной регулярностью бил Антонио головой нещадно, с размаху. Тони отвык, отвык давно, забыл, как сам когда-то побирался. А для своей восходящей звезды он такой судьбы не хотел. Пока красивый рот упрямо кривился в нежелании признавать авторитеты, пока изрыгал ругательства и красивые тексты, пока пальцы создавали своё, не идеальное, но такое великолепное. Сальери тоже создавал своё идеально-великолепное, но его самого в этом коктейле осталось на донышке, когда же Вольфганг искрил газовыми пузырями, поднимаясь пеной. Ох, чёрт, Тони совсем потонул. Бедный, бедный Тони. - А ты принял вообще это извинение? – Сальери наконец повернулся к нему, запрокинул голову, чтобы видеть эти хитрые лисьи глаза. Те издевались, рыскали по его душе в поиске, чем бы поиграть. - Ну да, было неплохо. Стоял потом двадцать минут, автографы раздавал. А ты, бедняга, заждался меня? Заждался? Нет, он, как идиот, стоял и думал, обольют его помоями или погладят по головке. И всё ещё не уверен, что сейчас будет. - Я здесь только для тебя. Моя звёздочка отплясала, а на других смотреть мне не интересно. Тони уже даже язык его перенимал – эти язвительные глупости, исполненные напускного пренебрежения. - Ах, милашка, - довольно протянул парень, заправляя за ухо мелированную часть волос – словно из нулевых вышел. – Но это ты зря. Ребята после меня офигенно круты. Тебе с твоим консерватизмом было бы полезно послушать настоящую музыку. - Я знаю «настоящую» музыку, спасибо. - А что такое, гиены в кулуарах засмеют? - Не веди себя как мудак. - Ну ты же поступил, как говнюк. Мудаки живут дольше. А идеальные мальчики сгорают… ну, ты знаешь. Ой, точно. Ты же не можешь сгореть. У тебя заводские настройки не позволяют. Сальери раздражённо выдохнул. Потёр переносицу, повёл затёкшими плечами. Моцарт глаз с него не сводил, всё ждал, когда известные остроты сорвутся с чужого языка, но их всё не было. - Тони. - М? - Спасибо. Да, так он и поверил. - И? - И пошёл на хер. - Нет, не это. - М-м-м… Спасибо, что нашёл время в своём плотном расписании не быть говнюком? - Уже больше похоже на правду. Сальери наклонился, приникая плечами к коленям Моцарта. От джинсов пахло искусственным дымом, в котором купалась сцена, приторным и сладким. Совершенно не запах Амадея: тот пах как лава, как взрыв конфетти, как порох. Совсем не что-то даже вполовину напоминающее дорогущие одеколоны Антонио, рассказывающие о шёлковых простынях и дорогом шампанском. Нет, тот пах пыльной дорогой и преодолением. Вольфганг заболтал ногами в воздухе. Специально, чтобы ткань проезжалась по щекам, натирала – пытался на эмоции вывести, подпитаться, потому что адреналин в нём ещё бурлил, а детская непосредственность так и подмывала выбесить. У Сальери раньше глаз дёргался, в висках пульсировало. Теперь он просто сдержанно выдыхает, смеётся. Специально потёрся о штанину, чтобы упрямая звезда прекратил вредничать. - Ты сегодня без внимания? – вдруг спросил парень, останавливая ноги. Пальцы зарылись в тёмные волосы с хозяйской уверенностью. - Ага. Не волнуйся, меня уже наказали. Виски на вкус как дерьмо. - Ну, это мелочи. Но я рад, что тебя наказали по всем фронтам. - Это цена известности, Вольфи. Но плюсов тоже достаточно. Например, можно договариваться о выступлениях для своего хорошего знакомого, а потом работать до сирены в голове от изнеможения, чтобы выбить себе свободное время прийти на его выступление. - Ты и срёшь по расписанию? - И дрочу. - Вау. Вау, Тони. В жопу твои контракты. - Да, согласен. Но есть и иные плюсы. - И какие же? - Подпишешь – узнаешь. Моцарт прыснул со смеху, чуть не завалившись спиной назад. Тони удержал его за рукав – не то чтобы в этом был смысл, просто по-другому, по-нормальному, не умел, не знал. Всё равно проваливался каждый раз, когда это было действительно важно. - И что же, мне тебя пожалеть? - Не надо. Не заслужил, - Антонио поднял на него свои тёмные глаза, таращась снизу-вверх так, как Моцарт больше всего любил – с глубоко скрытым стыдом под тщательно наведённым безразличием. Вольфганг губы поджал, усмехнулся одними глазами, как умел только он. Подразнить захотел, соль на рану посыпать. Раньше бы так и сделал. - Но я всё же пожалею. Я, знаешь ли, великодушен. Пальцы с твёрдыми подушечками подбородок обхватили, погладили грубо и потащили в сторону. Правая нога отодвинулась, освобождая место, и айдол оказался там, где ему и место, по мнению обладателя этих ехидных глаз. Колени прижались к бокам, не давая сбежать, а Тони и не хотел. Руками упёрся по бокам от Моцарта, выпрямился, чтобы макушкой ему хотя бы до носа доставать, улыбнулся не менее нагло. Это должно было стать клеткой для Тони, но вышло наоборот. - Do you wanna take a ride? Up and down and to the side. Do you wanna take a ride? А ещё Тони хотел заткнуть этот поганый рот. - Серьёзно? Другое что-нибудь спой. - Неа. Сегодня это мой репертуар. Специально голову запрокинул, чтобы до губ не добраться было, и Сальери сдержанно выдохнул, будто и правда имел дело с ребёнком. - Ты прекрасно выступил, - пошёл он ва-банк, признавая без всяких усмешек. – Мне понравилось. Это не могло не понравиться. – Привстал на носочках, чтобы снова дотянуться. – Даже сфальшивил там, где я советовал фрагмент убрать. Да, я понял, был не прав, прости. - Именно, - получив желаемое, опустил голову парень, дыханием опаляя чужие губы. Он положил пальцы Сальери на плечи, поправил воротник, которые ранее и помял. - Ты красиво извиняешься, Тони. Жалостливо так. - Приходится. Ты же иначе не слушаешь. Моцарт коротко посмеялся, оглядывая глазами окружение. Одинокая крыша, одинокие они, отдалённый шум да свет неоновых вывесок, падающий на лицо. От этого размазанные тени светились ещё ярче, и Антонио ненароком засмотрелся. Ладно, специально. Это была лучшая часть их встреч: когда оба затыкались, просто позволяя этому быть. До тошноты романтично. - Пялишься, - язвительно и нагло. - Именно, - серьёзно и смиренно. Только тогда в глазах Моцарта промелькнула тень чего-то напоминающего принятие. Нельзя же вечно воевать и язвить. В любой войне, даже глупой, необходим перерыв. - Правда, спасибо. Я… я ценю это. Этот фестиваль – огромный шанс. Антонио понимал, чего стоило гордости Моцарта позволить это сказать. Как если гадюка впрыскивает яд в саму себя. Место прокола ноет, но сам яд не действует, и на том спасибо. - И ты был великолепен, - без секунды сомнений подтвердил айдол, перехватывая парня под колени поудобней, чтобы к себе прижать плотнее. - Не без изъянов, но… - Ты был великолепен, - с нажимом осёк его Сальери. Моменты сомнений не в духе Моцарта, и когда это происходило, значило, что последний бастион вечной уверенности мог рухнуть в любой момент. Этого нельзя было допустить. Он взял руки Вольфганга в свои. Те дрожали, как давно уже не дрожали его собственные. Импланты, коды, годы давления – многое сказывалось, снова ставя между ними огромный знак неравенства. Потому что значение этого шанса было велико, а Моцарт был ещё звездой далёкой. - Да. Да, верю. – Мелькнувшая неуверенность быстро покинула глаза, стоило услышать чужое подтверждение. О, так значит, слова Тони для него всё-таки что-то да значили. - Как насчёт ресторана? Антонио подарил первый поцелуй. Невесомый, его даже почувствовать нельзя было. Совсем не такой, какой стоило бы сделать, и Вольфганг нахмурился. - Неа. Ребята меня ждут. В бар пойдём праздновать. - А как же я? Я не заслужил чуть больше благодарности? Ещё один невесомый поцелуй в подбородок, где кожа была солоноватой от пота выступления. - Надо наработать ещё немного баллов, железка, - руки смело обхватили предплечье Сальери. - Мне вибрацию включить? - Фу, заткнись, - тем не менее, уголки губ поднялись. – К тому же, разве ты не переживаешь за свою репутацию? Репутация, ах, репутация, жестокая ты сука. Но Тони потерял уже слишком много баллов, а больше, чем вкус алкоголя, у него вряд ли отберут. Кто такой Моцарт, чтобы его вообще обвиняли во встречах с ним. Сурово, но правда. Да и если он не хотел, чтобы его видели, его не увидят. - Дай мне заработать баллы. - Ага. Только недолго. Мне правда пора идти, - и в голосе прозвучало огорчение. Ну надо же. Сальери уставился на него, что-то для себя решая. Время тянул или ещё что задумал, но Моцарт нетерпеливо заёрзал. - Ну? И получил, что хотел. Нечто новое для них, пока несмелое. Поцелуй из невесомого превратился в настойчивый, долгожданный. Не менее желанный уже просто потому, что Антонио позволили приблизиться к этому действующую вулкану и не сгореть в лаве. Может, когда-нибудь это и случится, но сейчас этот вулкан разомлел в его руках, обхватывая за шею. Углубить, разомкнуть губы, провести языком, пробраться глубже – неровно, нервно – как музыка Вольфганга, когда он назло Сальери специально фальшивил. Антонио фальшивил не специально, просто блокаторы молчали, и он совсем не знал, что делать с этим впервые за долгое время добравшимся до него комком эмоций. Ни наркоза, ни анестезии. Как обычно, внезапно, как и всё, что связано с Моцартом. Глоток воздуха обжог лёгкие, когда пришлось опуститься обратно с носков на стопы, смотря на чужое лицо. Губы в слюне, язык покалывало от укусов. Не чертёнок – чёрт самый настоящий. Антонио отступил, окрылённо выдыхая, возможно, даже немного наигранно. Но многого стоило увидеть это нетерпеливое недовольство на лице его звезды. Руки скользнули по бедрам Моцарта, коленям и сняли с талии, а то вцепился, как клещ. - Ну всё, иди, - наглая ухмылка явно приклеилась к его лицу до следующей недели. Амадей спрыгнул с крышки вентиляции, выпрямился. Даже на высокой подошве он совсем чуть-чуть да не доставал до Антонио. - Позвони мне завтра. - У меня завтра расписание забито. Парень закатил глаза, понимания, что Сальери делает это специально, и махнул рукой – махнул на игру, на эту язвительность, - идя к лестнице. - Ну так, блядь, освободи! Я тебя всему учить должен? Недовольные шаги быстро застучали вниз по металлическим пролётам. Счастливый, счастливый мальчик…