Танцы на стёклах

      Ветер, дувший со стороны Понтара, приносил с собой запахи, которые нельзя было спутать ни с чем: вонь гниющей рыбы, сырость размокшей глины и едва уловимый, но отчетливый дух близкого пожарища. Ольгерд фон Эверек сидел на поваленной березе, и его расшитый серебром кафтан казался нелепым пятном на фоне серого, выцветшего неба Редании.       Он чистил ногти кинжалом. Делал это сосредоточенно, медленно, словно от чистоты под ногтями зависел исход грядущей битвы. — Атаман, — прохрипел подошедший Янко, один из шайки Ольгерда. — Девку притащили. Из обоза. Говорит, из благородных. Плетет что-то про выкуп, про богов и прочее непотребство.       Ольгерд не поднял головы. Его лицо, иссеченное шрамами, напоминало маску, вырезанную из старого дуба. — Выкуп, — повторил он, и слово это на вкус было как сухой пепел. — Латынью владеет? — Мать её так, — сплюнул разбойник. — Что-то лопочет. In nomine чего-то там... — In nomine Patris et Filii, — закончил за него Ольгерд. — Иди, Янко. Я сам посмотрю на это чудо теологии.       Она была некрасива той особенной красотой, которую дает только крайний ужас. Растрепанные волосы, сорванный ворот платья, глаза, в которых застыла бездна. Когда фон Эверек вошел в шатер, она не закричала. Она лишь сжалась, словно пытаясь стать меньше, чем была на самом деле. — Amor fati, — негромко произнес Ольгерд, усаживаясь на сундук с награбленным добром. — Любовь к року. Слышала о таком, милая?       Она молчала, лишь мелко дрожала. Ольгерд смотрел на неё и чувствовал... ничего. Это было самое страшное — абсолютная, дистиллированная пустота. Сердце, запертое в клетке из ребер, не дало ни единого толчка. Оно было тяжелым. Каменным. — Как тебя зовут? — Элиза... — выдохнула она. — Пожалуйста... мой отец... — Твой отец сейчас либо мертв в кювете, либо скачет в Оксенфурт, теряя подковы от страха, — Ольгерд протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были холодными. — Не бойся. Смерть — это единственное, что я выдаю бесплатно. За всё остальное приходится платить.       Он притянул её к себе. Грубо, без прелюдий, которые когда-то считал обязательными для дворянина. Плотские утехи превратились для него в механику, в попытку трением вызвать искру там, где выгорело всё топливо.       Он зарылся лицом в её волосы. Они пахли страхом и пылью. Где-то на периферии сознания возник образ Ирис. Запах фиалок. Сад, залитый солнцем. «Я люблю тебя», — сказала она тогда. «Я не чувствую», — констатировал он сейчас.       Когда всё было кончено, и девчонка, всхлипывая, забилась в угол, Ольгерд вышел наружу. Его люди уже жарили украденного барана. Смех, сальные шутки, звон стали — это был мир, который он создал. Мир без жалости, потому что жалость требует сердца, а сердце Ольгерда могло служить лишь гнётом для засолки капусты. — К бою! — крик часового разорвал сумерки.             Ольгерд не вздрогнул. Он с кошачьей грацией вскочил в седло, и его сабля, знаменитая Карабела, сама прыгнула в руку. На дорогу вылетел отряд реданских вольников. Началась та самая пляска, в которой фон Эверек чувствовал себя... нет, не живым, но наиболее функциональным.       Сталь встретилась со сталью с мерзким скрежетом. Ольгерд видел мир в замедленной съемке: вот летит капля пота со лба противника, вот зазубрина на чужом щите. Он ударил наотмашь. Кровь брызнула горячим фонтаном, окрашивая его кафтан в багряный.       Один из солдат, молодой парень с пушком над губой, замахнулся топором. Ольгерд мог бы парировать. Мог бы уйти в сторону. Но он просто смотрел. Топор врезался ему в плечо, разрубая ткань и плоть. — Атаман! — закричал кто-то из «Кабанов».       Ольгерд посмотрел на рану. Она была глубокой. Кость была видна. Но боли не было. Было лишь странное чувство давления, как если бы кто-то сильно нажал пальцем на плечо. Он улыбнулся — жутко, одними губами — и одним коротким движением перерезал горло парню. — Видишь? — прошептал он трупу, сползающему с седла. — Necesse est vivere, non est necesse mori. Жить необходимо, умирать — нет. Но я бы поспорил с классиком.       Позже, когда костры догорали, а земля впитала в себя всё, что пролилось, Ольгерд сидел один. Он смотрел на свою рану, которая уже начала затягиваться с пугающей скоростью — дар Господина Зеркало, его проклятие, его цена.       Он вспомнил Ирис. Вспомнил её глаза в тот последний день. Она плакала. А он смотрел на её слезы и думал лишь о том, как преломляется в них свет свечи. Он стал эстетом боли, коллекционером чужих эмоций, потому что своих у него больше не осталось.       Разбой, грабежи, убийства — это не было путем к богатству. Это был способ заполнить тишину. Но тишина внутри него была абсолютной. Каменное сердце не билось. Оно просто существовало, вечное и холодное, как надгробие над могилой человека, который когда-то звался Ольгердом фон Эвереком.

***

      Спустя три дня после резни, Ольгерд столкнулся на тракте с тем, кого в народе называли «погибелью чудовищ». Ведьмак был покрыт дорожной пылью, а за его плечами виднелись рукояти двух мечей — один из стали, другой из серебра. Ольгерд сидел на заборе, лениво подбрасывая в воздух золотой чекан. — Говорят, ведьмаки видят мир иначе, — проговорил фон Эверек, не оборачиваясь. — Видят копошение червей под кожей и страх, пахнущий кислым потом. Скажи мне, убийца монстров, что ты видишь, глядя на меня?       Геральт из Ривии остановил плотву. Его кошачьи зрачки сузились, сканируя фигуру атамана. Медальон на груди ведьмака мелко дрожал, словно рядом находился не человек, а магический разлом. — Я вижу человека, который так долго играл со смертью, что она в итоге решила поселиться у него внутри, — ответил Геральт хриплым голосом. — Ведьмачья мудрость, Ольгерд, проста, как удар мечом: «Если ты долго носишь маску чудовища, твое лицо под ней начинает умирать. А когда маска прирастет к костям, ты обнаружишь, что внутри больше некому кричать о помощи».       Ольгерд усмехнулся, и в этой усмешке было больше холода, чем в подвалах Каэр Морхена. — Справедливо. Но что делать, если само сердце стало тем самым серебром, которое должно убивать монстров? Ведьмак сплюнул в придорожную пыль. — Ты совершил сделку, фон Эверек. И теперь ты — самое опасное существо на этом тракте. Не потому, что ты мастер клинка. А потому, что тебе нечего терять. Даже самого себя.

***

      Вечером того же дня Ольгерд вернулся в лагерь. Слова ведьмака зудели, как заживающая рана. Чтобы унять этот зуд, он приказал привести к нему сразу троих пленниц.       Очередной разбой перерос в оргию. Вино лилось рекой, перемешиваясь с грязью и кровью. Ольгерд предавался плотским утехам с неистовством обреченного. Он искал в стонах женщин, в хрусте костей своих врагов и в блеске золота ту самую точку опоры, которая позволила бы ему снова почувствовать тяжесть собственного существования. Ведьмак сказал бы: «Секс и насилие для такого, как ты — это просто способ доказать себе, что ты еще не призрак».

***

      И Ольгерд доказывал. Он грабил храмы, сжигая алтари, на которых люди молились о милосердии. Он убивал тех, кто просил о пощаде, просто чтобы посмотреть, изменится ли выражение их глаз в последнюю секунду. Он забывал лицо Ирис, заменяя его масками тех, кого он брал силой в палатках, пахнущих конским потом. Но каждый раз, когда экстаз или ярость должны были достигнуть пика, он натыкался на стену. Внутренний алхимик в его груди превращал любое золото чувств в свинец безразличия.       Ольгерд фон Эверек поднял с земли увядшую розу, которую когда-то подарил жене, а теперь просто носил в сумке как сувенир из другой жизни. Он сжал её в кулаке. Шипы вонзились в кожу, потекла кровь, но он лишь смотрел на нее с любопытством ученого. — Знаешь, ведьмак, — прошептал он в темноту, где ему мерещилась тень Гюнтера о'Дима. — Каменное сердце — это не только проклятие. Это еще и абсолютная свобода. Свобода от всего человеческого.        В небе над Реданией крикнула ночная птица, и Ольгерд снова отправился в путь. Разбойник, дворянин, мертвец. Человек, который нашел бессмертие, но потерял смысл просыпаться по утрам. Ведь, как говорят ведьмаки: «Бессмертие без души — это просто бесконечная очередь на эшафот, где палач постоянно опаздывает».