Без вопросов

Это странное чувство зарождается не в сердце, животе или мозге. Это зуд, это писк над ухом, тонкое знание, что что-то изменилось, упертый меж лопаток взгляд или нацеленно идущий ведущий.  Женя обычно не сильно требователен к костюмам. В этом сезоне ничего не меняется: он накидывает идеи того, что могло бы быть, хореографы описывают свои идеи, в итоге приносят пару скетчей на одобрение, а там уж что выйдет — от того и будут плясать. В перчатках тоже нет ничего нового — у Жени каждая первая прога с ними. На учебе тоже — вечно в медицинских, неприятных, крахмалистых или липнущих от пота — привык давно, не замечает даже, просто подмечает.  Так почему сейчас кажется таким... Женя не может дать чувству имя, но оно как рефлекс — включается, когда Женя натягивает тонкую ткань.  Выглядит красиво. Хорошо. Акцент будет — и судьи оценят работу рук, и на фоне льда выделится. Женя вертит ладони туда-сюда: даже гнутся хорошо, ажурно, складки ткани не мешают картине.  На время забывается; вернее, зудит, но есть дела поважнее — программу, только-только еле-еле обкатанную надо выставлять на люди, заявлять прыжки, хореографию, концепцию. Тут уже не до свербящего ощущения — нервоз и азарт поглощают все.  После проката слышны только аплодисменты и шум крови в ушах. Потом приходит жар — на лице, и холод — лед вокруг, вспотевшее тело чувствует, как любое дуновение облизывает морозом. И руки — в холодной ледяной крошке. Упал с лутца, тормозил, слава богу, не головой. Всего лишь ладонями.  В раздевалке, после всей официальной мишуры, Женя снимает с себя костюм на последних крохах сил. Горячий душ не придает новых — наоборот, разморяет до потери последней связи с мозгом. Но домой двигаться все еще надо — руки-ноги шевелятся, значит, жив, а без мозгов люди спокойно живут.  Костюм бесформенной кучей на скамейке. Женя стонет, понимая, что надо убрать — сложить, положить в чехол, довезти до дома, не забыть сдать потом в проверенную химчистку, чтобы всю эту блестящую красоту не смыло жестким и бескомпромиссным барабаном машинки. Ощущается кошмарно тяжелым просто подойти и упасть на свое место.  Все шумят, собираются. Женя, вдохнув-выдохнув, тоже начинает — с малого: берет перчатки и... застывает. Ткань, тонкая, приятная на ощупь, струящаяся, все еще хранит в себе холод льда и этим контрастирует с горячей кожей — ощущается странно. И приятно, наверно. Чувство, поселившееся не в голове, не в сердце и не в животе, снова зудит где-то в теле, и Женя понимает: везде. Везде зудит. Это не тяжелый взгляд в спину, это сотни любопытных, изучающих, препарирующих взглядов на него — голого, обнаженного, пытающегося прикрыться.  Не стыд. Не возбуждение. Не желание.  Женя не дает характеристику — психованно-резко убирает перчатки в карман чехла. С глаз долой. Перетруженные мышцы икр напрягаются, зубы сжимаются, спина гнется — господи, как же хочется прикрыться, хотя никто — он уверен, что никто — на него не смотрит.  Дома этот зуд напоминает о себе — сразу с хлопком тяжелой входной двери. Сбросив кеды, Женя проходит дальше, вешает чехол и почти разворачивается в ванну — мыть руки, но что-то останавливает, дергает, будто он рыба, попавшая на крючок. Или бабочка, зажатая пинцетом — возможно, самовольно натыкающаяся на булавку. Молния оглушительно расстегивается в тишине однушки. Перчатки — черные, на фоне чехла грязно-желтого цвета как провал, как яма. Женя тянется и достает их — еще холодные, но уже без контраста. Просто холодные. Приятные. Знакомые. Женя надевал их столько раз за последний месяц, что они уже как вторая кожа.  Верхний свет, особенно после соревнований, где софиты бьют по глазам, Женя предпочитает не включать. Вот и сейчас только жмет кнопку включения тусклой холодной подсветки зеркала. Она делает его лицо неестественно-серым, как у трупака, а глазные впадины темными — как у трупака, да.  Зато тонкие серебристые нити, вшитые в ткань костюма, заставляют блестеть, отчего перчатки переливаются потусторонним, магнетическим свечением. Женя, конечно, их надевает.  Медленно натягивает сначала левую — до самого локтя, расправляет какие-то невидимые складки, проверяет, до конца ли натянулся каждый из пальцев, точно ли  все фаланги плотно облегает.  Бросает мимолетный взгляд в зеркало. Мимолетно думает: "Красиво." Дальше уже не думает: открывает камеру в телефоне, наводит на руку на фоне кажущейся серой плитки пола, даже не особо заморачивается с вывертом, просто щелкает. Щеки заливает румянцем. Женя кусает нижнюю губу, мусолит ее, берет телефон в обе руки, сравнивая ощущения: разные. В перчатке непривычно, кажется, будто рука не своя, неказистая, неловкая. Не своя — пожалуй, самое точное. Этот кусок самой темной ночи не может принадлежать ему.  Не думая, Женя открывает чат — единственный в закрепленных, давно уже единственный важный — и кидает туда только что сделанную фотографию. Не важно, что о нем подумают, главное, что он сам... Становится жарко. Душно. Жар прилипает к щекам.  Он выпутывается из футболки — в ванной влажно после утреннего душа и прохладно, как и во всей квартире, потому что Женя любит проветривать до критичного, но это не остужает. Он проводит растопыренной пятерней по волосам и напрягается — чернота в стекле усиливает тактильное ощущение, что эта рука — чужая.  Он медленно опускает ее на лицо. Скользит по лбу, щеке, носу. Цепляет губы.  Рука его важного контакта — не такая. Но Женя хороший актер — он может притвориться.  Глядит в телефон, отставленный на раковину. В чате нет глупых сообщений типа "Берешь реванш, борясь с невидимыми врагами в ванной?)", "Прекрати хвастаться костюмом, мы уже поняли, что тебе нравится блестящее", "Ого, внеплановая примерка — вроде нормально сидит, Жень, что ты паришься" — то есть нет ничего, что он сказал бы, происходи это в раздевалке, в спорткомплексе, среди людей.  Чат смотрит на него ровным экраном. Фотография отмечена прочитанной. Значок онлайн не мигает — горит ровным светом. Жене хочется думать, что он сейчас так же — застыл над открытой перепиской и не выходит. Смотрит. Ждет? Не оправданий, нет. Они давно не оправдываются друг перед другом.  Женя скользит рукою дальше — ткань будто царапает нежную кожу шеи, цепляется за отрастающую щетину, раздражает только затянувшиеся ранки от бритвы. Жене хорошо — приятной усталостью от проката, накатывающим теплом внизу живота.  Фотография руки на шее улетает в чат одновременно с пришедшим "я приеду?"  Это заставляет узел желания в животе вспыхнуть. Вряд ли Пете требуется ответ, но Женя, на всякий случай, записывает кружок, на котором слышно только его тяжелое дыхание и шорох ткани перчаток, скользящей по телу вниз, вниз, вниз.  *** Петя сдается этой странной игре — да еще на первой фотографии, вероятно, сдался. Женя весь красивый — искусство, притягивающее взгляд, идеал, сложенный из простых и понятных форм. Как красивая формула, где знаешь, что откуда берется и как в такую лаконичную запись приводится.  Одежда Женю красит — его любимые перчатки тоже; это кажется чем-то из старинных романов — интимная зона, прикрытая, таинство души, запретный плод, гордость и предубеждение. И то, как Женя снимает перчатки — кажется жестом оголения, не пошлым, как стягивание нижнего белья, а глубинно-правильным. Пете казалось — он показывает свою сущность, все мозоли, ранки, натертости, трещинки, всю грязь, пот и микробов.  Теперь это превращалось в акт сексуальности — не снятие перчаток, а их оставление.  Это будоражит.  Петя помнит, как однажды, в такое время, когда отопление уже отключили, а ночи все еще были холодными, Женя решил остаться в носках — не был слишком увлечен страстью или забыл, нет, прямо отказался, сказав, что мерзнут ноги, а потом Петя чувствовал шерстяные пятки у себя на пояснице, пинающие, подгоняющие, — чувствовал — что-то дорогое, драгоценное, будто он теперь не случайный (постоянный) любовник, будто они теперь старые супруги — теперь нет смысла в наигранных стонах, но есть свобода сказать: "Я останусь в носках, потому что мне холодно".  Женя просек изменившееся настроение и сделал свои выводы — например, когда они в следующий раз трахались в раздевалке, предпочел вернуть коньки на ноги и приказал целовать — что, конечно, было картинным жестом молодого любовника, желающего картинности, азарта и игры — а Петя, так-то, тоже молод, увлечен страстью и азартом — так и быть, до старых супругов они еще дойдут.  Он тогда выцеловывал ребро конька, скользил губами по жестким шнуркам, грел дыханием кожу над язычком — Женя смотрел на него между его ног с жадным огнем, тяжело сглатывал и — на грани пореза — водил лезвием по горлу и щекам Пети.  Теперь — перчатки. Удивительно, что только сейчас.  Петя открывает дверь своим ключом — знает, что Жене нравится скрежет в замке до поджимающихся пальцев ног и предвкушения, разливающегося по телу. Скидывает кроссовки рядом с Жениным автопарком всех цветов и брендов, вешает куртку на плечики в шкаф, идет медленными, ровными шагами. В спальню — потому что именно туда призывно открыта дверь.  Женя и правда там — на кровати с белым постельным, обманчиво-непринужденный, все еще в перчатке. Одной — хотя Петя видел в коридоре чехол, где должна быть и вторая.  Слов тоже особо, как будто, не требуется. Петя просто смотрит, зеркально-непринужденно оперевшись о косяк — вид и правда хороший. Сомнительный в своей жизнеспособности фонарь заглядывает в окно, освещая поверхности, выделяя резкие тени, что-то выставляя, что-то скрывая в тенях. Складки одеяла, которым Женя прикрылся, как обольстительная француженка, скрывают его возбуждение — хотя Петя уверен, что тот возбужден. Вопрос в ином — он все еще в белье? Он снимал его, скользя по телу рукой в перчатке, подцепляя ткань тканью, дрочил себе, толкаясь в черноту кулака, или только фантазировал, ждал, может быть, прослеживал кромку белья пальцем в перчатке или невесомо касался члена?  Есть ли у него фотография с черной рукой на члене — с преградой в виде боксеров или без?  — Принести тебе вторую?  — Только если в зубах.  Петя слушается.