Burning Desire

— Ты в своём уме? — шепчет Тэхён, и это даже не вопрос, это последняя крупица рассудка, которую он выплёвывает сквозь стиснутые зубы. Всё произошло слишком быстро и слишком грязно даже для них. Десять минут назад они стреляли друг в друга. Двадцать минут назад договаривались о перемирии за столом, который сейчас залит чужой кровью. А сейчас Чонгук — Жнец, главный палач Южной Змеи, человек, чьё имя заставляет бледнеть даже видавших виды гангстеров из Пусана — стоит вплотную к нему, прижимается всем телом, не обращая ни малейшего внимания на холодное дуло «Зауэр» 38-го калибра, которое упирается прямо в его широкий лоб. В ту самую точку, куда Белый Дьявол целится только тогда, когда хочет убить наверняка. Но Тэхён не стреляет. Его палец застыл на спусковом крючке, и этот палец дрожит. Дрожит так же, как дрожали его руки пять минут назад, когда он перекатывался по липкому полу, уворачиваясь от пуль. Только тогда это была дрожь выживания. А сейчас — дрожь чего-то совершенно иного, того, чему нет названия в словаре убийцы. Чонгук смотрит на него. Сверху вниз, потому что даже на каблуках Тэхён чуть ниже. Смотрит своими тёмными, бездонными глазами, в которых сейчас нет ни тени безумия перестрелки — только странная, пугающая ясность. Его лицо в крови: чужой, своей — разбитая губа сочится алым, на скуле свежая царапина от осколка стекла. Но он улыбается. Улыбается так, будто стоять под прицелом человека, который только что убил пятерых твоих людей — самое естественное занятие в мире. — Я в нём не бываю, — отвечает Чонгук, и его голос — низкий, с хрипотой, с кровью на губах — звучит как приговор. Тэхён сглатывает. Этот ответ — не бравада. Не шутка умирающего. Это чистая правда, которую он знает о Чонгуке с первой их встречи. Жнец никогда не был «в своём уме». Не потому что он безумен в клиническом смысле. А потому что его рассудок — это оружие, которое он затачивает каждый день о грани этого мира. Он не задаётся вопросом «а нормально ли это?». Он задаётся вопросом «а поможет ли это выжить?». И если для выживания нужно прижаться лбом к дулу врага, который за два года семь раз мог его убить и ни разу не выстрелил — он сделает это. Не колеблясь. — Ты псих, — выдыхает Тэхён, но в его голосе нет осуждения. Есть что-то похожее на восхищение. Или на обречённость. — Возможно, — Чонгук наклоняет голову, и дуло «Зауэра» вдавливается глубже в его лоб, оставляя красный след. — Но ты всё ещё не стреляешь, зверёныш. Зверёныш. Это слово Чонгук произносит как удар — не кулаком, не выстрелом, а чем-то более страшным, от чего внутри у Тэхёна всё переворачивается, а ненависть, которую он так долго и так старательно выстраивал, даёт трещину. Белый Дьявол — это прозвище для чужих, для тех, кто шепчется в переходах и боится заглянуть ему в глаза. А зверёныш — это для Чонгука. Для него одного. Чонгук начал называть его так полтора года назад, после третьей их встречи — той самой, на складе, когда Тэхён прикрыл его отход. Тогда Чонгук, выживший благодаря его странному милосердию, догнал его в переулке, схватил за воротник и прошипел в лицо: — Ты что, зверёныш, решил поиграть со мной? Тогда Тэхён ударил его — разбил губу в кровь. А Чонгук рассмеялся и сказал: — Да ты точно зверёныш. В этом слове нет оскорбления. В этом слове — признание силы, которую нельзя укротить, но можно понять. Одержимость. Дикая, грязная, животная страсть, которую они оба два года заливали кровью и порохом, но которая не умирала, а только наливалась тяжестью, как свинцовая пуля. Чонгук зовёт его зверёнышем — и каждый раз Тэхён выходит из себя. Не потому что злится. А потому что это единственное имя, от которого у него подкашиваются колени и немеют кончики пальцев.

†

Перестрелка превратилась в кровавый вихрь. Она началась не с выстрела — с треснувшего голоса. Встреча на нейтральной полосе: старый склад на южной окраине, пахло сыростью, железом и мочой бродячих собак. Клан Южной Змеи — в чёрных костюмах, с золотыми перстнями-печатками, говорят тихо и скупо. Клан Северного Вепря — в коже и нашивках, от них пахнет перегаром и дешёвым табаком. Две стороны стола. Одна сделка — поставки оружия через порт Инчхона, который уже два года был яблоком раздора. Кто-то дёрнулся первым — никто уже не вспомнит. Может, дрогнула рука у того парня с татуировкой на шее в виде змеи. Может, Чонгук слишком резко качнулся вперёд, когда его человек, Чимин, шепнул ему что-то на ухо. А потом тишина лопнула, как будто сам мир не выдержал её веса. Первый выстрел пришёл слева — Тэхён даже не понял, откуда именно, просто услышал хлопок, а через секунду кто-то из его людей рухнул лицом в стол, разбивая нос о деревянную столешницу, и кровь потекла по лакированной поверхности, смешиваясь с пролитым виски. Это был Хосок — его правая рука, верный пёс, который прикрывал спину Тэхёна четыре года. Хосок упал даже не вскрикнув, только глухо стукнулся черепом, и из-под его щеки начала расползаться тёмная лужа. Дальше всё полетело в ад. Тэхён упал за колонну, вжался спиной в бетон, сжимая «Зауэр» обеими руками, потому что пальцы вдруг стали влажными и скользкими. Мимо просвистела пуля — он услышал, как она чвакнула в стену в сантиметре от его уха, и куски штукатурки посыпались на плечо. Ещё одна. Ещё. Кто-то закричал — не от боли, от ужаса, когда понял, что ранен и не может двигаться. Тэхён высунулся из-за колонны на секунду, выцелил силуэт в чёрном — один из людей Намджуна, главы Южной Змеи, высокий, лысый, с глушителем — нажал на спуск. Тот осел, хватаясь за горло, из пальцев хлынула кровь, и он завалился набок, поджимая колени к животу, как ребёнок. Чонгук работал с двух рук — он всегда работал с двух, за что его прозвали Жнецом. Тэхён видел краем глаза: сначала Чонгук засел у входа, за перевёрнутым столом, отстреливаясь короткими очередями из двух пистолетов, потом вдруг рванул вправо, сбивая с ног одного из людей Тэхёна — молодого парня по имени Юнги, который пришёл в клан всего три месяца назад — и выстрелил тому в затылок, не глядя. Тело дёрнулось и затихло, пальцы ещё несколько секунд скребли по бетону, оставляя кровавые полосы под ногтями. Ещё один из клана Северного Вепря попытался выбежать через запасной выход, но пуля Чимина — безупречного стрелка Чонгука — догнала его под лопатку: он упал лицом в бетон, проехался носом по полу, оставляя кровавую полосу, и замер, раскинув руки в стороны. Пол стал липким. Гильзы звенели о бетон, смешиваясь с осколками стёкол из разбитых окон. Тэхён перекатился к другой колонне, чувствуя, как колено въезжает в чью-то лужицу, и тёмное впитывается в ткань брюк, холодное и густое. Он выцелил ещё одного — парень с татуировкой змеи на шее, тот самый, кто дёрнулся первым — и нажал на спуск. Пуля вошла в висок, и парень упал как подкошенный, даже не вскрикнув. Тэхён перевёл дыхание. В ушах звенело. Где-то справа булькал кто-то из раненых — может, свой, может, чужой, уже не важно. Из-за ящиков выскочил Намджун — глава Южной Змеи, высокий, с умными, холодными глазами за очками в тонкой оправе, с револьвером в руке. Он крикнул что-то своим, но голос утонул в грохоте. Тэхён видел, как Чонгук развернулся к Намджуну, как прицелился, но в этот момент Чимин — маленький, юркий, со шрамом на скуле — выскочил из-за колонны и прикрыл главу своим телом, вскидывая пистолет. Выстрелы слились в один протяжный звук. Чимин упал, схватившись за плечо, но успел откатиться за укрытие. Намджун исчез в дыму. А потом всё кончилось. Резко, как обрубленная песнь. Последний выстрел — глухой, одиночный — раздался со стороны входа, и кто-то из людей Чонгука рухнул лицом вниз. Тишина. Только звон в ушах и булькающее дыхание умирающего где-то в углу. Тэхён поднял голову и увидел только трупы. Восемь человек. Трое с его стороны — у входа, шеи вывернуты, глаза открыты в пустоту, из-под спин натекают тёмные лужи. Пятеро со стороны Чонгука — двое у стойки, трое разбросаны вдоль окон. Один без лица — изрешетило в упор. Другой ещё дёргается, пальцы скребут по бетону, из горла идёт булькающий звук, но никто не оборачивается. Тэхён стоит среди всего этого ада, дышит через раз, и «Зауэр» всё ещё в его руке — тридцать восьмой, с глушителем, короткий ствол, рукоять стёрлась под пальцами, он не меняет его уже пять лет. Руки трясутся, но он сжимает пистолет крепко, потому что не может иначе. Он — Белый Дьявол, глава Северного Вепря, человек, который превратил преступный мир Сеула в свою личную шахматную доску. И он не имеет права дрожать. Но он дрожит. А потом из-за колонны напротив выходит Чонгук. Жнец. Главный палач Южной Змеи, правая рука Намджуна, человек с татуировками на всём теле, которые рассказывают историю его жизни — каждое предательство, каждое убийство, каждую потерю. Он весь в чужой крови, с разбитым ртом, но улыбается — той улыбкой, от которой у Тэхёна сводит живот. Рубашка на нём разорвана, и сквозь прорехи видна чёрно-серая вязь татуировок, уходящая под ткань. На шее — череп с крыльями ворона, символ того, что он прошёл через смерть и вернулся. На ключицах — даты: 2018, 2020, 2021. Годы, в которые он терял близких. На предплечьях — иероглифы, означающие «Ни шагу назад». На пальцах — кольца-тату, имитация перстней, которые он носил, когда был никем.

†

Татуировки Чонгука — это карта его души, нарисованная болью и чернилами. Он набил их в семнадцать, когда сбежал из дома и попал в банду, которая кормила его, но требовала крови. Первая татуировка — на левом запястье: маленький ворон, символ того, что он никогда не вернётся домой. Потом, когда он убил своего первого врага — прямо в спину, трусливо, но иначе было нельзя — на правом предплечье появилась змея, обвивающая кинжал. Он не гордился этим убийством, но оно научило его, что в их мире мораль — роскошь. Когда Чонгук стал Жнецом — после того, как за одну ночь уничтожил целую ячейку конкурентов, работая с двумя ножами и пистолетом — на его груди расцвел целый сюжет: скелет в плаще с косой, стоящий на горе из черепов. Это была не бравада. Это было напоминание: он не убийца по призванию, он убийца по необходимости. Но гора росла с каждым годом. На левом боку — иероглифы, выведенные старым мастером из Мьяммара: «Тот, кто сеет ветер, пожнёт бурю». На правом — дата смерти матери (2020) и маленькое сердце, пронзённое стрелой. Она умерла, когда Чонгук уже был в клане, и он не успел попрощаться. Спина Чонгука — это отдельный мир. Там изображён Будда, сидящий на лотосе, но лик его искажён гримасой боли, а вокруг — языки пламени. Это татуировка означает, что даже просветление не спасает от ада, если ты живёшь во грехе. Под Буддой — три строки на корейском: «Прости меня, мама. Я не стану другим. Это путь, который я выбрал». Он сделал их после того, как Намджун предложил ему стать его правой рукой. Тогда Чонгук уже понимал, что обратной дороги нет. На пальцах — кольца-тату: на левой руке «ЖНЕЦ». Когда он сжимает пистолет, это слово становится его молитвой. Он никогда не объяснял этого никому, но Тэхён, однажды увидев его руки в бинокль, понял всё без слов. У Тэхёна татуировок меньше, но каждая — как пощёчина. На внутренней стороне левого предплечья — дата, когда он убил своего отца. 15.08.2016. Он не любит говорить об этом, но татуировка всегда с ним — напоминание о том, что даже кровная связь не спасает от пули, если ты защищаешь мать. На правом запястье — цепочка из трёх точек, которые его люди называют «слезами». Каждая точка — человек, которого он не смог спасти. Первая — его младший брат, умерший от лейкемии, когда Тэхёну было двенадцать. Вторая — его первый напарник, Хёнджин, которого расстреляли в засаде. Третья — он оставил пустой, потому что знает: этот список не закончится никогда. На груди Тэхёна, под сердцем, вытатуирован волк с оскаленной пастью. Это его тотем. Он выбрал волка не за силу — за одиночество. Волки не живут стаями, когда становятся вожаками. Они идут впереди, и их следы — единственное, что видят те, кто идёт за ними. Под волком — надпись на латыни: «Mors Vincit Omnia». Когда Чонгук впервые увидел эту татуировку — это было в подпольном клубе, Тэхён расстегнул рубашку, чтобы перевязать рану — он усмехнулся и сказал: — Смерть побеждает всё, зверёныш, но я ещё не умер. Тэхён тогда не ответил. Но запомнил.

†

Чонгук отстраняется ровно настолько, чтобы видеть лицо Тэхёна — раскрасневшееся, с прикушенной губой, с глазами, в которых плещется что-то тёмное и влажное. Он проводит большим пальцем по скуле Белого Дьявола, спускается к уголку губ, и Тэхён ловит этот палец ртом — сосёт, не отводя взгляда, медленно, будто пробует на вкус кровь и порох, смешанные с потом. Чонгук выдыхает — коротко, с хрипотой — и второй рукой сжимает его бедро, сминает дорогую ткань брюк, мнёт, тискает, оставляя синяки под тканью. Тэхён стонет ему в палец, и этот звук — низкий, грудной, голодный — развязывает Чонгуку что-то в груди. — Сколько раз я представлял это, — шепчет Чонгук, прикусывая мочку уха Тэхёна. — Сколько раз я кончал в свой кулак, думая о тебе. Тэхён дрожит, вцепляется в его плечи, чувствуя под пальцами шершавую кожу и выпуклые линии татуировок. Он знает каждую из них — он изучал их через прицел, через бинокль, через фотографии, которые приносили его информаторы. Он знает, что под левой лопаткой Чонгука вытатуирован компас, указывающий на север — потому что Чонгук всегда возвращается домой, даже если дом — это кровавая бойня. Он знает, что на рёбрах — полоски, как у тигра, по одной за каждую выжитую перестрелку. Их уже девятнадцать. Он знает, что на пояснице — лотос, распускающийся в крови, символ того, что красота может родиться даже из грязи. — Я тоже, — выдыхает Тэхён, и это признание стоит ему больше, чем любой выстрел. — Я думал о тебе каждую ночь. Я ненавидел себя за это. Я ненавидел тебя за это. — Нет, — Чонгук улыбается, сверкая белыми зубами, и этот оскал — как у хищника. — Ты ненавидел то, что не можешь меня убить. Потому что я единственный, кто смотрит на тебя не как на Белого Дьявола, а как на мужчину. Тэхён смеётся — горько, надрывно — и в этом смехе столько боли, сколько не выдержал бы ни один психотерапевт. У него внутри слишком долго сжатая пружина, что готова разжаться от любого касания, а курок спущен на половину дыхания, потому что он носит пламя вместо крови, и в каждом его жесте — скрытый шторм, когда слова срываются с оковы осколками разбитых форм, и в нём — тишина перед обрывом, натянутая, как канат, а мир, что кажется игривым, в его глазах — готовый ад, ведь он не хотел бы стать извергом, но гнев — единственный язык, которым можно справиться с берегом, когда в груди всё врозь на миг, и он не враг, а раненый воитель, чья броня въелась в плоть, он сам — потерянный житель территорий, где правит только ложь, так простите, если вдруг заденет его слепая, злая сталь, потому что под ней — мальчишка, что не в силах иначе вычерпать печаль. Это началось ещё в детстве, когда он лупил одноклассников за каждое обидное слово о своей семье. Потом, когда он убил отца, агрессия стала его щитом. Он бил стены, крушил мебель, срывался на своих людях за малейшую ошибку. Однажды он сломал руку Чимину — тогда они ещё не знали, что Чимин уйдёт к Чонгуку — только за то, что тот неправильно передал приказ. Он ненавидел себя за это. Но не мог остановиться. А потом появился Чонгук. И агрессия Тэхёна нашла фокус. Он перестал срываться на своих — все выплески доставались врагам, конкурентам, а главное — Жнецу. Каждый раз, когда Тэхён видел Чонгука, у него внутри включался режим уничтожения. Он хотел убить его. Он хотел размазать его по стене. Он хотел выстрелить ему в лицо и смотреть, как гаснут эти безумные глаза. Но одновременно — в параллельной вселенной его больного сознания — он хотел, чтобы Чонгук повалил его на пол, раздвинул ноги и вошёл в него так глубоко, чтобы стереть все границы между ненавистью и чем-то другим. Чонгук чувствовал это. Он всегда чувствовал. И поэтому называл его зверёнышем — не за жестокость, а за эту двойственность. За то, что Тэхён мог одновременно отправлять ему смерть и дарить жизнь, как тогда, на складе. За то, что от одного взгляда Чонгука у Белого Дьявола подкашивались колени, а кулаки сжимались до хруста костяшек. Зверёныш — это зверь внутри, которого невозможно приручить, но можно укротить. И Чонгук был единственным, кто знал, как это сделать.

†

Чонгук раздвигает ноги Тэхёна шире, забирается между ними, прижимается бёдрами к его бёдрам, и даже через ткань чувствуется, как оба горят. Он трётся о него — медленно, нарочито медленно, заставляя Тэхёна выгибаться и тянуться за каждым движением, как за глотком воздуха под водой. Их губы снова находят друг друга — теперь не голодно, а тягуче, глубоко, языки сплетаются, дышат, облизывают, пробуют. Чонгук кусает нижнюю губу Тэхёна — не больно, а так, чтобы осталось чувство, и тут же зализывает, втягивает её в рот, сосёт, и Тэхён дрожит всем телом, цепляясь за его плечи, будто тонет. — Ты пахнешь кровью, — шепчет Тэхён между поцелуями. — И порохом. И почему это так волнует? — Потому что мы убийцы, — Чонгук проводит языком по его шее, слизывая пот и чужую кровь, которая брызнула на Тэхёна, когда рядом взорвалась чья-то голова. — И нас волнует смерть. Это наша природа. Потом он спускается губами ниже — подбородок, шея, ямка между ключицами. Чонгук целует каждый сантиметр медовой кожи, оставляя влажные дорожки, и там, где проходят его губы, расцветают алые бутоны — засосы, следы зубов, отметины, которые будут гореть ещё несколько дней. Тэхён запрокидывает голову, открывая горло, и Чонгук принимает этот дар — сжимает зубами кадык, чувствуя, как Тэхён сглатывает под его губами, как пульсирует кровь под тонкой кожей. Он проводит языком по этой пульсации, слизывает солёный пот, и Тэхён издаёт звук — не стон, не всхлип, что-то среднее, что-то первобытное, от чего у Чонгука темнеет в глазах. — Раздень меня, — командует Тэхён, и это не просьба — это приказ. Даже сейчас, прижатый к колонне, с чужим членом, упирающимся в его пах, он остаётся Белым Дьяволом. — Как скажешь, зверёныш. Чонгук рвёт его рубашку — дорогой шёлк, который стоил тысячу долларов, летит в клочья, пуговицы разлетаются по бетону, звеня, как гильзы. Тэхён оказывается торсом, и Чонгук замирает, рассматривая его. Волк на груди. Три слезы на запястье. Шрамы — старые, белые линии от ножевых, и новые, розовые, от пуль. Чонгук проводит пальцем по самому длинному — от ребра до пупка, куда Тэхёна полоснули ножом два года назад на разборках в Кванджу. Тэхён шипит от прикосновения — не от боли, от чувствительности. — Красивый, — выдыхает Чонгук. — Даже шрамы делают тебя красивее. — Заткнись и продолжай. Чонгук усмехается, стягивает с него брюки вместе с бельём одним рывком, и Тэхён остаётся полностью обнажённым, прижатым спиной к холодному бетону, на котором ещё не высохла кровь. Его член уже твёрдый, влажный на кончике, и Чонгук смотрит на него так, будто видит впервые в жизни. — Ты даже здесь красивый, — говорит он, опускаясь на колени. — Я хочу попробовать тебя. Тэхён не успевает ответить — Чонгук берёт его в рот. Глубоко, сразу, без игры, без прелюдий. Он сосёт жадно, с влажными, громкими звуками, водит языком по головке, по стволу, по венам, и Тэхён вскрикивает, хватаясь за его волосы, вжимаясь затылком в бетон. Чонгук работает ртом как профессионал — он заглатывает почти до основания, давится, но не отстраняется, сжимает горлом, и Тэхёну кажется, что он сейчас кончит. — Стоп, — выдыхает он, дёргая Чонгука за волосы. — Стоп, или я кончу. — И тогда я всё равно продолжу, — Чонгук поднимает голову, с лица течёт слюна. — Но ты прав. Я хочу, чтобы ты кончил по-другому. Он поднимается, и в его руке появляется «Зауэр» Тэхёна — тот самый, который выпал из ослабевших пальцев минуту назад. Чонгук крутит его в руке, рассматривая, будто впервые видит. — Знаешь, — говорит он, и в его голосе появляется та самая хриплая, опасная нотка, — я всегда хотел узнать, каково это — войти в тебя не пулей. Тэхён сглатывает. Его глаза расширяются, когда он понимает, что Чонгук задумал. Это безумие. Это граничит со смертью. Но Тэхёну почему-то не страшно. Ему никогда не бывает страшно с Чонгуком. Чонгук сжимает его бёдра, раздвигает их шире, и дуло «Зауэра» — холодное, тёмное, ещё хранящее запах пороха — касается его входа. Тэхён вздрагивает от прикосновения металла к самому чувствительному месту. Чонгук не торопится. Он водит дулом по коже, дразнит, заставляет Тэхёна выгибаться и искать большего. — Проси, — шепчет Чонгук, и это не просьба. — Пожалуйста, — выдыхает Тэхён, и в его голосе нет гордости. Есть только желание. Чистое, первобытное, голодное. Чонгук медленно вводит дуло. Сначала — только кончик, холодный металл касается горячего, влажного нутра, и Тэхён шипит от контраста. Потом — глубже, на пару сантиметров, и Тэхён чувствует каждую неровность ствола, каждую царапину на металле. Это не больно. Это странно. Это пугающе и восхитительно одновременно. — Смотри на меня, — командует Чонгук. Тэхён поднимает глаза. Встречается с тёмным, безумным взглядом напротив. И не отводит. Чонгук толкает пистолет глубже — до половины ствола. Тэхён выгибается, впиваясь ногтями в бетон, но не закрывает глаз. Металл внутри него — холодный, твёрдый, неживой — и от этого контраста с живым, горячим телом Чонгука, который нависает над ним, у Тэхёна кружится голова. — Ты чувствуешь это? — спрашивает Чонгук, двигая пистолетом медленно, почти нежно. — Это та самая смерть, которой ты пугаешь весь мир. А сейчас она внутри тебя. И Тэхён чувствует. Да, он чувствует. Он чувствует, как сталь входит в него, как расширяет его изнутри, как заставляет сжиматься вокруг неё — такого чужеродного, такого неправильного предмета. И ему это нравится. Ему нравится граница между жизнью и смертью, зажатая внутри него. Нравится доверие, которое требуется, чтобы позволить врагу держать у своего сердца оружие. Нравится быть уязвимым перед единственным человеком, перед которым он хочет быть уязвимым. Чонгук двигает пистолетом — вытаскивает почти до конца, смотрит, как ствол блестит от смазки, и снова вталкивает, глубже, на этот раз до самой мушки. Тэхён ловит ртом воздух, но воздуха нет — есть только холодная сталь внутри, есть только взгляд Чонгука, горящий, безумный, и собственные пальцы, до хруста сжимающие чужую руку на своём бедре. — Ещё, — шепчет Тэхён. — Ещё, Чонгук. И Чонгук подчиняется. Он вбивает пистолет в Тэхёна — ритмично, жёстко, каждый толчок сопровождается влажным звуком и сдавленным стоном. Тэхён кончает — на пистолете, с хриплым, надрывным криком, тело выгибается дугой, и он несколько секунд не дышит — просто лежит, дрожа, с пустыми глазами, с приоткрытым ртом. Чонгук смотрит на него — обезумевшего, раскрасневшегося, с мокрыми ресницами — и медленно, очень медленно вытаскивает пистолет. «Зауэр» глухо стукается о бетон, смешиваясь с гильзами и осколками. Но это ещё не всё. Чонгук отбрасывает оружие, подхватывает Тэхёна под бёдра, приподнимает, прижимает спиной к холодной колонне, и входит в него своим членом — на весу, одним долгим, скользящим движением, без подготовки, потому что подготовкой были все эти минуты, все эти поцелуи, все эти прикосновения металла и губ, два года ненависти, которая оказалась голодом. Тэхён вскрикивает — громко, не стесняясь — и Чонгук ловит этот крик губами, втискивая язык глубоко, жадно, так, будто хочет выпить его до дна. Они целуются — теперь уже не тягуче, а исступлённо, скусывая губы до крови, слизывая железо, дыша друг другом так, словно это последний воздух на земле. Чонгук двигается внутри него — жёстко, глубоко, каждой клеткой чувствуя, как Тэхён сжимается вокруг него, как царапает спину до крови, как шепчет что-то неразборчивое между поцелуями. Нет больше ни Жнеца, ни Белого Дьявола. Есть только мужчина, который любит другого мужчину у колонны, среди трупов и гильз, и им обоим плевать, кто их увидит. Чонгук входит в него снова и снова — меняет угол, глубину, ритм, заставляя Тэхёна стонать ему прямо в рот то высоко, то низко, то срываться на беззвучный крик, когда он попадает в самую чувствительную точку внутри. Тэхён уже не держится за плечи — он вцепился в волосы Чонгука, тянет, царапает кожу головы, и Чонгук рычит ему в шею от удовольствия, входит ещё глубже, ещё жёстче. — Кончай для меня, зверёныш, — шепчет Чонгук, кусая его за ключицу, оставляя кровавый след. — Кончай, пока я внутри тебя. И Тэхён кончает — второй раз за вечер, первый на пистолете был только разминкой. Теперь оргазм накрывает его с головой, выгибает дугой, отрывает от бетона, и он кричит — не стонет, не всхлипывает, а именно кричит, выплёвывая всю боль, всю ненависть, всю любовь, которую копил два года. Чонгук чувствует, как его сжимает, как горячая влага заливает живот, и это становится последней каплей — он кончает следом, внутри, уткнувшись лбом в холодный бетон рядом с его головой, и тихо, почти беззвучно стонет Тэхёну в шею. Они замирают. Только дыхание — хриплое, рваное, смешанное — разрывает тишину склада. А где-то в углу, за ящиками, умирает человек из клана Южной Змеи — тот самый, который ещё дёргался несколько минут назад. Теперь он затих. Его глаза открыты, в них — пустота. Никто не придёт к нему на помощь. Никто не закроет ему глаза. В этом мире ты либо убиваешь, либо умираешь. И сегодня умерли восемь.

†

До этого дня они пересекались семь раз. Не считая перестрелок, не считая случайных дул на тёмных улицах — только те встречи, которые Тэхён прокручивал в голове по ночам, засыпая с «Зауэром» под подушкой. Первая. Переулок за рынком. Трубка телефона, мёртвый предатель, два пистолета, направленных друг на друга. Тогда Тэхён впервые увидел Жнеца вблизи — не через прицел, а так, что можно рассмотреть родинку над губой. И подумал: «Красивый». А потом развернулся и ушёл. Вторая. Через полгода. Подпольный клуб, где Чонгук встречался с информатором, а Тэхён пришёл за тем же человеком. Они сели за соседние столики. Никто не стрелял — слишком много свидетелей. Но весь вечер Тэхён чувствовал взгляд на затылке, а когда обернулся, Чонгук пил виски и смотрел прямо на него. Не отводя глаз. Тэхён залпом допил свой бурбон и вышел первым. Третья. Перестрелка на складе. Тэхён прикрывал отход своих, когда заметил Чонгука, зажатого в углу с пустой обоймой. Белый Дьявол мог бы добить его. Вместо этого он крикнул своим: «Отходим!» — и ушёл через чёрный ход. Чонгук выжил. И Тэхён ненавидел себя за это две недели. Четвёртая. Нейтральная полоса. Переговоры о границах. Чонгук сидел напротив и всю встречу не сводил с Тэхёна глаз. А когда всё кончилось, сказал, проходя мимо: «Хорошо выглядишь». Тэхён тогда вскочил, но Чонгук уже вышел. И почему-то этот комплимент заставил его сердце биться чаще, чем любой выстрел. Пятая. Тэхён следил за объектом с крыши. В прицел он увидел Чонгука — тот тоже следил, с соседней крыши, за тем же человеком. Они поймали взгляды через оптику. Несколько секунд. А потом оба выстрелили одновременно — не друг в друга, а в цель. Предатель упал, и они разошлись, даже не кивнув. Шестая. Подземный паркинг. Тэхён был ранен — сквозное в плечо, кровь хлестала, он прижимался спиной к бетону и уже готовился к смерти. И тогда из темноты вышел Чонгук. Посмотрел на него. Достал платок — белый, с вышитыми инициалами. Протянул. Тэхён не взял. Чонгук бросил платок ему под ноги и ушёл. Тэхён подобрал. До сих пор хранит во внутреннем кармане. Седьмая. За два дня до сегодняшней перестрелки. Пустой бар на окраине, «У Сокджина» — место, которое держал бывший врач, ушедший из криминала после того, как его брата убили на разборках. Сокджин — высокий, с широкими плечами и усталыми глазами — давно ни во что не вмешивался, но иногда позволял Чонгуку или Тэхёну заходить к нему, потому что знал: они не приносят беду в его заведение. Тэхён пил в одиночестве, когда дверь открылась и вошёл Чонгук. Не заказал ничего. Просто сел напротив и сказал: — Ты меня избегаешь. — С чего ты взял? — Тэхён не поднял глаз. — Потому что ты не пытался меня убить уже полгода, зверёныш, — Чонгук усмехнулся. — А это значит, что ты либо влюбился, либо готовишь что-то очень хитрое. Тэхён тогда промолчал. Чонгук встал, положил на стойку купюру и ушёл. Тэхён допил виски и разбил бокал об стену. А через два дня — сегодня — Чонгук вошёл в него не пулей, а самой смертью, и Тэхён принял её как ласку. Потому что от своего уже не убежишь.

†

Когда всё кончилось — и толчки, и крики, и поцелуи, — они так и остались сидеть на полу, среди гильз и трупов, привалившись друг к другу спинами. Тэхён смотрел в потолок, Чонгук крутил в пальцах гильзу. — Я мог убить тебя два года назад, — сказал Чонгук тихо. — Я знаю. — Почему не убил? — Потому что ты тоже не выстрелил, — Тэхён повернул голову. — В переулке. У тебя был чистый выстрел. — Был. — И? Чонгук усмехнулся, бросил гильзу. — И ты улыбнулся. Так, будто знал, что я не смогу. Тэхён замолчал. Чонгук повернулся к нему, взял за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза — кровавые, безумные, но в них сейчас было что-то другое. Нежность. Та самая, которую Жнец никому не показывал. — А теперь? — тихо спросил Тэхён. — А теперь ты никуда не денешься. Чонгук поцеловал его — не голодно, как только что, а медленно, почти невесомо, будто пробуя на вкус тишину после бури. Тэхён выдохнул ему в губы: — От тебя и не хочется. Где-то за стеной склада послышались сирены. Чонгук поднялся, подал руку Тэхёну. Тот взял — не колеблясь. — Уходим, — сказал Чонгук, подбирая с пола свой пистолет и протягивая Тэхёну его «Зауэр». — Нас ждёт целый мир. — Который мы завоюем, — Тэхён улыбнулся — той самой улыбкой, с которой всё началось. Они вышли через запасной выход, оставляя за спиной восемь жизней и одну тишину, которая была красноречивее любых слов. На улице их уже ждала машина — чёрный седан с тонированными стёклами. За рулём сидел Намджун — глава Южной Змеи, в очках, с холодным, расчётливым взглядом. Рядом с ним — Чимин, с перевязанным плечом, но живой, и его глаза горели адреналином. — Ты в порядке? — спросил Намджун у Чонгука, не глядя на Тэхёна. — Лучше, чем когда-либо, — ответил Чонгук, открывая дверь. — Садись. Тэхён посмотрел на Намджуна — человека, которого он ещё утром считал врагом. Тот кивнул — коротко, без улыбки. Этого было достаточно. Тэхён сел в машину. Чонгук — рядом. Чимин закинул ноги на сиденье и усмехнулся: — Ну вы и долго. Я уж думал, вы там передрались. — Мы и передрались, — ответил Чонгук, сжимая руку Тэхёна. Машина сорвалась с места, оставляя за собой склад, трупы и старую жизнь. В зеркале заднего вида Тэхён увидел, как к складу подъезжают полицейские машины, и подумал: «Восемь жизней ради одного поцелуя. Дорогая цена». Но рука Чонгука в его руке была тёплой и живой, и Тэхён понял, что заплатил бы и больше. Потому что некоторые войны стоят того, чтобы их проиграть. А некоторые враги — того, чтобы стать возлюбленными.

†

Они не поехали сразу в безопасное место. Чонгук попросил Намджуна остановиться у моста через Ханган — там, где старая промышленная зона переходит в пустыри, заросшие полынью и борщевиком. Тэхён не спросил зачем. Он уже знал. Чимин остался в машине — курить и делать вид, что ему всё равно. Намджун заглушил двигатель и вышел следом, встал в стороне, скрестив руки на груди. Его очки блестели в свете фонарей, но лица не было видно. Он всегда умел становиться тенью, когда это было нужно. Чонгук вышел из машины, потянулся, разминая затёкшие плечи, и посмотрел на горизонт — туда, где в ночном небе дымили трубы южных кварталов. Потом открыл багажник. Тэхён услышал звон стекла — Чонгук достал две канистры. Бензин. Пятнадцать литров. Хватит, чтобы превратить склад в пепел. — Зачем? — спросил Тэхён, хотя ответ знал. — Чтобы никто не копался, — Чонгук обернулся, и в его глазах отразился далёкий огонь фонарей. — Наши люди заберут своих. Их люди заберут своих. Но то, что останется… — он кивнул в сторону склада, который всё ещё дымился вдалеке, — пусть никто не увидит. — Ты боишься улик? — Я не боюсь ничего, — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке было что-то древнее, почти языческое. — Но я не хочу, чтобы кто-то смотрел на то, что между нами произошло. Это только наше. Он забросил канистры в багажник — Тэхён молча сел за руль. Намджун и Чимин остались у моста — ждать. Чонгук сказал им: «Через час». Никто не спорил. Они вернулись на склад через двадцать минут. Тэхён вёл машину молча, чувствуя, как Чонгук смотрит на его профиль — на скулу, на шею, на родинку под глазом. Смотрит так, будто запоминает на случай, если это последний раз. Но Тэхён знал: это не последний. Это — первый. Склад встретил их тишиной. Тела уже не дышали — ни те, что дёргались, ни те, что замерли. Только запах: железо, порох, кровь и что-то сладкое, тошнотворное — то, чем пахнет смерть, когда она остывает. Чонгук открыл канистры. Бензин пах резко, чисто, по-живому. Он начал поливать им пол — от входа, вдоль стен, вокруг трупов. Тэхён стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел. Не мешал. Не помогал. Просто смотрел. — Ты когда-нибудь сжигал дотла? — спросил Чонгук, не оборачиваясь. — Нет, — Тэхён помолчал. — Я предпочитаю, чтобы враги знали, кто их убил. — А я предпочитаю, чтобы о них забыли. Чонгук вылил последнюю канистру у колонны — у той самой, к которой он прижимал Тэхёна сорок минут назад. Там, на бетоне, ещё оставались влажные следы. Чонгук посмотрел на них, провёл пальцем, поднёс к носу, вдохнул — и улыбнулся. — Красивая была ночь, — сказал он. — Ещё не кончилась. Чонгук достал зажигалку — старую, серебряную, с выгравированной датой «2018». Щёлкнул. Огонёк дрожал на ветру, который врывался через разбитые окна, но не гас. Он никогда не гас в руках Чонгука. — Иди к машине, — сказал он Тэхёну. — Нет. — Я сказал: иди. — А я сказал: нет. Чонгук обернулся. В его глазах — не гнев. Что-то другое. Что-то похожее на благоговение. Он посмотрел на Тэхёна — на Белого Дьявола, который не боится стоять рядом с ним, когда вот-вот вспыхнет ад. И кивнул. — Тогда держись ближе. Он бросил зажигалку. Огонь родился не сразу. Сначала вспыхнули пары — синее, почти невидимое пламя пробежало по полу, как змея, ища путь. Потом бензин занялся. Жёлто-оранжевые языки лизнули бетон, потянулись к стенам, к ящикам, к трупам. Чонгук отступил на шаг, потом на два, положил руку на поясницу Тэхёна и повёл его к выходу. Они остановились в дверях. Огонь набирал силу. Сначала он взял стены. Старое дерево, которым были обшиты нижние ярусы, занялось мгновенно — зашипело, застонало, выбрасывая вверх снопы искр. Штукатурка на бетоне почернела, пошла трещинами, осыпалась хлопьями, которые огонь подхватывал и кружил в воздухе, как снег. Потом он взял пол. Бетон не горит, но бензин, пропитавший каждую трещину, каждую выбоину, горел яростно, и пламя стелилось низко, заглядывая в углы, вылизывая остатки крови, превращая тёмные лужицы в сухую, чёрную корку. Гильзы накалились, зазвенели, лопаясь от жара, и осколки латуни разлетались в стороны, как мелкие осколочные. А потом огонь взял трупы. Это было страшное зрелище. Чонгук смотрел на него не отрываясь. Тэхён — тоже. Огонь не щадил. Он обгладывал каждую косточку — медленно, методично, как голодный пёс, которому некуда спешить. Сначала горела одежда — чёрные костюмы людей Южной Змеи сворачивались, плавились, прилипали к коже, превращаясь в чёрную, липкую массу. Кожа трескалась, лопалась, и из-под неё выступал жир — человеческий жир, который горел ярче бензина, с синим, почти красивым пламенем. Огонь заползал в глазницы — и глаза, ещё недавно смотревшие в потолок, лопались, выпуская влагу, которая шипела и испарялась. Черепа чернели, трескались по швам, и челюсти отваливались, падали на бетон с глухим, влажным стуком. Рёбра — тонкие, хрупкие — прогорали насквозь, рассыпаясь в пепел, который огонь поднимал в воздух и развеивал по складу, как прах. Позвонки — каждый позвонок — накалялись докрасна, потом тускнели, покрывались белым налётом и рассыпались при малейшем движении горячего воздуха. Чонгук сделал шаг вперёд — ближе к огню. Тэхён схватил его за руку. — Не смей, — сказал он. — Я просто смотрю, — Чонгук не отвёл глаз от пламени. — Я всегда смотрю. Чтобы помнить. — Что помнить? — Что смерть — это не конец. Это переработка. Из одного пепла вырастает что-то новое. Огонь уже добрался до потолка. Балки перекрытий занялись с весёлым треском, и сквозь крышу начало пробиваться пламя — сначала робко, тонкими язычками, потом мощными столбами, уходящими в ночное небо. Стеклопакеты лопались один за другим — звонко, музыкально, как последний аккорд. Осколки летели наружу, падали на асфальт и разбивались вдребезги. Тэхён смотрел на Чонгука. Не на огонь. На Чонгука. На то, как в его глазах отражается пламя — не как в зеркале, а как в душе. В его глазах горел весь мир. И Тэхён понял: он смотрит не на пожар. Он смотрит на то, что этот пожар символизирует. Чонгук готов был сжечь всё. Не потому что он жестокий. А потому что он выбрал. Он выбрал Тэхёна. Это случилось не сегодня. Это случилось давно — может быть, в тот первый раз в переулке, когда Тэхён улыбнулся и Чонгук не выстрелил. А может, ещё раньше, когда они даже не знали имён друг друга, но уже чувствовали — где-то есть тот, кто станет твоим центром. И с того момента всё остальное стало просто фоном. Декорации. Расходной материал. — Если бы они попросили меня выбрать, — сказал Чонгук тихо, не оборачиваясь, и голос его был таким же ровным, как пламя, — клан или тебя… — Что? — Тэхён напрягся. — Я бы сжёг клан. — Чонгук повернулся. Его лицо было в копоти, глаза горели — не отражённым огнём, а своим, внутренним. — Не задумываясь. Не торгуясь. Не пытаясь найти компромисс. Тэхён молчал. — Ты понимаешь, что это значит? — Чонгук шагнул к нему, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Если завтра Намджун скажет: «Убей его или мы тебя убьём» — я убью Намджуна. Если Чимин, который спас мне жизнь три раза, встанет между нами — я перешагну через него. Если весь мир скажет: «Выбирай» — я выберу тебя, зверёныш. — Ты не можешь этого обещать, — прошептал Тэхён. — Я не обещаю. Я констатирую факт. Огонь взревел за их спинами — рухнула крыша, и столб пламени взметнулся в небо, освещая всё вокруг багровым, адским светом. Склад доживал последние минуты. Внутри трещало, стонало, падало — металлические балки корёжились от жара, бетон крошился, и сквозь этот какофонический оркестр смерти пробивался один звук: тихий, ровный голос Чонгука. — Ты стал моим выбором, когда впервые не выстрелил, — сказал он. — А я стал твоим, когда бросил тебе платок. Всё остальное — просто ожидание. — Ожидание чего? — Этого. — Чонгук обвёл рукой пылающий склад, трупы, превращающиеся в пепел, небо, которое горело отражённым светом. — Момента, когда мы оба поймём, что готовы сжечь всё, лишь бы быть вместе. Тэхён посмотрел на огонь. На то, как пламя обгладывает последние косточки — черепа уже рассыпались, позвонки превратились в белую золу, рёбра прогорели и исчезли. От восьми человек остались только тёмные силуэты на бетоне — тени, которые огонь выжег в камне. Память. Единственное, что не сгорает. — Ты прав, — сказал Тэхён. — Я тоже выбрал. Давно. Просто боялся себе признаться. — А теперь? — А теперь смотри. Тэхён шагнул к огню. Не в огонь — к огню. Остановился в метре от пламени, которое лизало бетон, и протянул руку — ладонью вверх, как будто просил благословения. Жар обжёг кожу, но он не отдёрнул. Он смотрел, как пламя играет на его пальцах, как тени пляшут по татуировкам — по волку на груди, по трём слезам на запястье. — Я сожгу любого, кто встанет между нами, — сказал он, не оборачиваясь. — Любого. Друга. Врага. Семью. Весь мир, если понадобится. — Знаю, — Чонгук подошёл сзади, обнял за талию, прижался грудью к спине, щекой к затылку. — Потому что я — твой мир. А ты — мой. — А если мир станет моим врагом? — Тогда мы сожжём его вместе. Они стояли так — обнявшись, перед пылающим складом, — пока огонь не начал стихать. Пока последние косточки не рассыпались в пепел. Пока небо на востоке не начало светлеть, обещая новый день. Потом Чонгук разжал объятия, взял Тэхёна за руку и повёл к машине. Не оглядываясь. Потому что оглядываться было не на что. Всё, что осталось позади, — это пепел, тени и восемь жизней, которые стали ценой за один выбор. Но Чонгук заплатил бы и больше. Он заплатил бы всем миром. И Тэхён знал: это не фигура речи. Это обещание. Самое страшное и самое прекрасное обещание, которое можно дать. Машина тронулась, когда рассвет уже золотил верхушки деревьев. Чимин спал на заднем сиденье, свернувшись калачиком, с пистолетом в руке. Намджун вёл молча, но в зеркале заднего вида Тэхён видел его глаза — они смотрели на них с Чонгуком, и в них не было осуждения. Было понимание. Потому что Намджун тоже когда-то делал выбор. И сжёг свой мир. И не пожалел. Чонгук сидел рядом с Тэхёном, их пальцы переплелись на сиденье, и никто не говорил ни слова. Не нужно было. Всё было сказано огнём, пеплом и тем, как они смотрели друг на друга, когда вокруг горел мир. А мир горел. И это было красиво.