Самый сильный в камере №42

Часть 25. «Разговор на лежанке» Новая лежанка была готова через неделю после полёта. Её строили всем блоком: Лом таскал хроно-балки (тяжёлые, даже с учётом того, что время в них застыло), Мара шила мягкие подушки из старых тюремных одеял, Тик придумывал крепления, Шепот рисовал эскизы — хотел, чтобы лежанка была красивой. Эбардо помогал магией — ускорял процесс, когда что-то не клеилось, и замедлял, когда кто-то рисковал упасть с лестницы. Оливер в основном сидел рядом и подавал инструменты. Он не умел строить, но умел быть рядом — и этого было достаточно. Когда лежанка наконец повисла под потолком — прочная, широкая, с мягкими бортиками и даже маленьким балдахином из хроно-нитей (идея Шепота) — Эбардо забрался на неё первым. Проверил. Прыгнул пару раз. Лежанка даже не скрипнула. — Заходите, — крикнул он вниз. — Вместит десятерых. — Мы не поместимся, — крикнул в ответ Тик. — Но вы с Оливером поместитесь. Она для вас. Эбардо посмотрел на Оливера. Тот стоял внизу, задрав голову, и улыбался. — Ну что? — спросил Эбардо, протягивая руку. — Летишь? Оливер взял его за руку. Эбардо распустил крылья — теперь легко, без напряжения — и взлетел, увлекая Оливера за собой. Через секунду они уже сидели на лежанке, как на облаке, глядя на весь блок сверху. — Тут хорошо, — сказал Оливер, оглядываясь. — Тут наш дом, — ответил Эбардо. — Наш. Не мой. Оливер повернулся к нему. В свете хроно-нитей его лицо казалось мягким, почти светящимся. — Эб, — сказал он. — Я хочу спросить тебя кое о чём. — Спрашивай. — Мы… мы уже давно спим вместе. На лежанке. В обнимку. Ты летаешь для меня, я сижу с тобой, когда ты болеешь. Мы целуемся. Это всё… это что-то значит? Или это просто… удобство? Эбардо замер. — Что значит «просто удобство»? — переспросил он, и в голосе его послышалась лёгкая обида. — Ну, я не хочу давить, — Оливер опустил глаза. — Ты главный здесь. У тебя куча дел. Может, я просто… один из. Которому ты разрешил быть рядом. Эбардо взял его лицо в ладони и поднял — так, чтобы глаза в глаза. — Слушай меня, Оливер, — сказал он очень серьёзно. — Ты не «один из». Ты — единственный. Единственный, кого я поднимаю на свою лежанку. Единственный, кто видел меня с крыльями в полную силу. Единственный, кому я позволяю трогать их. Единственный, ради кого я готов ускорить время, чтобы завтрак наступил быстрее, просто потому что ты проголодался. Он помолчал. — Если это не «что-то значит», тогда я не знаю, что вообще может что-то значить. Оливер выдохнул — так, будто держал воздух в лёгких несколько минут. — Значит, мы… мы пара? — спросил он тихо. — Если ты хочешь, — ответил Эбардо. — Я хочу. — Я хочу. Они поцеловались — долго, не торопясь, чувствуя, как лежанка мягко покачивается под ними. А внизу, в общем зале, кто-то (подозрительно похожий на Тика) закричал: — Они там что, обсуждают что-то важное? Или просто обнимаются? — Отстань от них, — сказал Лом. — У людей личное. — А я хочу знать! — не унимался Тик. — Эб! Оливер! Вы теперь официально? Эбардо оторвался от губ Оливера, перегнулся через край лежанки и крикнул вниз: — А тебе какое дело? — Мне — никакого! — засмеялся Тик. — Просто хочу знать, кого поздравлять! — Поздравляй нас обоих, — сказал Эбардо, и в его голосе было столько счастья, что даже хроно-балки засветились ярче. Внизу началось столпотворение. Кто-то хлопал, кто-то свистел, Шепот побежал рисовать новую картинку в блокнот — двух фигурок на лежанке, с крыльями и без, но вместе. Оливер спрятал лицо в плече Эбардо — от смущения, от счастья, от того, что это происходит на глазах у всех. — Они знают, — прошептал он. — Все знают. — Пусть знают, — ответил Эбардо, обнимая его крепче. — Я не собираюсь тебя прятать. --- Часть 26. «Официально» На следующее утро Эбардо спустился с лежанки — один, потому что Оливер ещё спал (и Эбардо не стал его будить, хотя очень хотелось). Он вошёл в общий зал, и все головы повернулись к нему. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — ответил Лом. — Ты чего такой… сияющий? — Я выспался. — Ты всегда сияешь, когда высыпаешься? — прищурился Тик. — Или когда рядом Оливер? Эбардо покраснел. Это было так заметно на его обычно спокойном лице, что все засмеялись. — Ладно, — сказал он, садясь на своё обычное место. — Раз вы всё равно всё знаете. Да. Мы с Оливером теперь… официально. — Что значит «официально»? — спросила Мара, откладывая вязание (она вязала носки из старых ниток — для всех, кто мёрзнет ночью). — Это значит, что я не сплю с ним просто потому, что он единственный, кто не храпит. Я сплю с ним потому, что я его… — Эбардо запнулся, подбирая слово. — Потому что он мой. — Его? — переспросил Тик с ухмылкой. — Мой парень, — твёрдо сказал Эбардо. — Если вам так понятнее. Лом кивнул с одобрением. Мара улыбнулась. Шепот захлопал в ладоши. Тик присвистнул. — А теперь, — сказал он, — по правилам тюрьмы, мы должны устроить вам что-то вроде… ну, не свадьбу, но отметить. — Никаких торжеств, — отрезал Эбардо. — Мы не для того… — А мы не для тебя, — перебил Лом. — Мы для себя. Мы хотим порадоваться. В тюрьме редко бывают поводы для радости. А тут — любовь. Настоящая. Это стоит отметить. Эбардо открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потому что Лом был прав. В тот вечер в общем зале устроили праздник. Не пышный — из того, что было. Мара испекла хлеб из хроно-муки (Эбардо помог ускорить процесс, чтобы тесто подошло вовремя). Тик нашёл где-то старую банку с компотом — сладким, приторным, но таким вкусным в мире, где сахар был роскошью. Шепот нарисовал большой плакат: «Эбардо и Оливер — лучшие» и повесил на стену. Лом произнёс тост: — Я не умею говорить красиво. Но скажу так. Эб, когда ты пришёл, здесь было дерьмо. Все дрались, все ненавидели всех. Ты сделал эту тюрьму домом. А потом ты нашёл того, кто делает домом и тебя. Это честно. Это правильно. Пейте компот. Все выпили. Эбардо — до дна. Оливер — отпил половину и передал кружку Эбардо, чтобы тот допил за них двоих. Когда стемнело — насколько может стемнеть в тюрьме со всегда горящими лампами — Эбардо взял Оливера за руку. — Полетели? — Полетели. Они поднялись на лежанку. Крылья Эбардо горели серебром, освещая весь блок. Внизу люди махали им руками, как будто провожали в дальнее путешествие. — Доброй ночи! — крикнул Шепот. — Удачи! — добавил Тик. — Не шумите там слишком сильно! — крикнула Мара, и все засмеялись. Эбардо укрыл их с Оливером крылом. Лежанка мягко покачивалась, хроно-нити тихо гудели, а внизу постепенно затихали голоса — люди расходились по камерам, уступая ночи. — Официально, — сказал Оливер, прижимаясь к Эбардо. — Звучит как-то… серьёзно. — Это серьёзно, — ответил Эбардо. — Я не шучу с тобой. — Я знаю. — Ты — первое, что у меня есть по-настоящему. Не сила. Не власть. Не крылья. Ты. Оливер поднял голову и поцеловал его — нежно, медленно, так, чтобы запомнить навсегда. — Ты тоже, — сказал он. — У меня никогда не было никого. А теперь есть ты. И это чудо. — В тюрьме? — В тюрьме иногда случаются чудеса. Они уснули под серебряным светом крыльев, и им снились одни и те же сны — о гепардах, которые летают выше облаков, и о том, как однажды они выйдут отсюда вместе. А может, и не выйдут. Потому что дом — не там, за стенами. Дом — там, где ты с тем, кого любишь. --- Часть 27. «Первый день новой жизни» Утром Эбардо проснулся первым. Оливер всё ещё спал, раскинувшись на подушках, его волосы разметались по груди Эбардо. Снизу доносился привычный шум — Лом гремел посудой, Тик спорил с Марой о том, как правильно заваривать чай, Шепот что-то рисовал и громко шуршал блокнотом. Эбардо смотрел на Оливера и думал о том, как странно устроена жизнь. Он пришёл в тюрьму, думая, что это конец. А оказалось — начало. Начало семьи, начала дружбы, начала любви. Он осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал Оливера в макушку. Потом выскользнул из-под одеяла, расправил крылья и спланировал вниз — прямо к столу, где уже дымилась кружка свежего чая. — Доброе утро, — сказал Лом, пододвигая кружку. — Как там ваш? Спит? — Спит, — ответил Эбардо, садясь. — Не будите его. — Мы не будим, — сказала Мара. — Вы оба заслужили отдых. Эбардо отпил чай. Сладкий. Тёплый. Вкуснее, чем любой чай на воле. — Знаешь, Эб, — сказал Тик, садясь напротив. — Ты изменился. — В каком смысле? — Раньше ты был… бронированный. А теперь мягкий. Как подушка, но с крыльями. — Это из-за Оливера? — спросил Шепот, отрываясь от рисования. — Наверное, — ответил Эбардо, и впервые сказал это вслух. — Из-за него. Он делает меня лучше. — Это называется любовь, — сказала Мара, поправляя очки (которые Эбардо ей однажды создал из времени). — Слышали о таком? — Неа, — сказал Лом. — Бывает, — усмехнулся Тик. Эбардо улыбнулся. Посмотрел наверх, где на лежанке спал Оливер, и его сердце сделало лишний удар. Он щёлкнул пальцами — совсем чуть-чуть — и время вокруг ускорилось на минуту, чтобы Оливер проснулся быстрее и спустился к завтраку. Потому что когда ты любишь, даже время работает на тебя...