Минус на минус: Абсолютный плюс

      Пружина внутри Хёнджина ослабевала только тогда, когда Феликс оказывался в поле его зрения — желательно на расстоянии вытянутой руки.       Весеннее солнце Сеула сегодня казалось слишком ярким, почти агрессивным, когда Хёнджин припарковал свою черную Ауди у бокового входа в клинику. Дневной стационар пах кварцевыми лампами, едва уловимым спиртом и тем давящим, стерильным покоем, от которого у Хёнджина, привыкшего к запахам дорогой полиграфии, кофе и кожаных кресел переговорных, неприятно покалывало в затылке.       Феликс вышел не сразу. Он двигался медленно, словно экономя каждую кроху сил, оставшуюся в теле после изнуряюще долгой первой капельницы. На нем был нежно-голубой костюм, в котором его фигура казалась совсем нереальной. Тонкие пальцы придерживали рукав, слегка подтянутый вверх, обнажая сгиб локтя, где белел свежий, аккуратный медицинский пластырь.       Хёнджин среагировал мгновенно. Он бесшумно толкнул тяжелую стеклянную дверь, шагнул навстречу и мягко, но уверенно перехватил Феликса за талию, притягивая к своему боку. Его собственный альфий запах — густой, древесно-металлический, с тонкими нотами дорогого табака только что выкуренных сигарет, тут же окутал омегу плотным защитным коконом.       — Привет, — тихо выдохнул Феликс, утыкаясь носом в жесткое плечо хёнджинова пальто. Его плечи заметно расслабились. — Ты рано. Я думал, у тебя еще совещание с аналитиками.       — К черту аналитиков, — Хёнджин аккуратно заглянул мужу в лицо. Бледный. Под глазами залегла едва заметная синева, губы суховаты, но взгляд — живой и теплый. Альфа осторожно провел ладонью по его спине, увлекая к машине. — Как всё прошло? Как самочувствие?       — Уже намного лучше, — Феликс позволил усадить себя на пассажирское сиденье. В салоне иномарки было прохладно и пахло только Хёнджином. — Капельница с физраствором и витаминами творит чудеса. Физически я просто выжат, но голова наконец-то не кружится.       Хёнджин обошел машину, сел за руль, но заводить мотор не спешил. Он повернулся к Феликсу, внимательно разглядывая пластырь на его локте, и бережно взял его ладонь в свои.       — Рад слышать. Я места себе не находил в офисе, — Хёнджин поднес его руку к своим губам, оставляя невесомый, теплый поцелуй на костяшках пальцев. — Как отреагировала заведующая на работе? Не пришлось выслушивать гневных тирад?       На губах Феликса впервые за день появилась слабая, но искренняя улыбка. Он откинул голову на кожаный подголовник, прикрывая глаза.       — Нет, не пришлось. Мне невероятно повезло, Хёнджин-и. Госпожа Кан... она ведь тоже омега, хоть и пожилая, строгая до жути. Столько лет в медицине. Когда я пришел к ней со всеми бумагами и честно признался, она даже договаривать не дала. Посмотрела на меня поверх очков своим этим фирменным взглядом, от которого у интернов коленки трясутся, и сказала: «Ты хороший врач, Ли Феликс, но если ты загонишь себя сейчас, то просто не сможешь помогать людям потом. У тебя внутри новая жизнь, а ординатура никуда не убежит. Один дополнительный выходной в неделю я тебе подпишу, но с условием, что ты будешь спать, а не штудировать истории болезней дома».       Хёнджин тихо выдохнул, чувствуя, как с плеч свалился огромный невидимый камень. Он снова поцеловал ладонь Феликса, чувствуя непреодолимое желание спрятать этого упрямого омегу от всего мира.       — Золотая женщина. Я отправлю ей в отделение лучший набор мраморного мяса, который только смогу найти в Сеуле, — полушутя, полусерьезно пробормотал он, наконец заводя двигатель.       Машина мягко тронулась с места, вливаясь в ровный поток столичного трафика. Феликс молча прислонился виском к прохладному стеклу двери, наблюдая за тем, как мимо пролетают серые фасады зданий. Его рука по-прежнему лежала в широкой ладони Хёнджина, который уверенно вел машину одной рукой.       — Хёнджин, — негромко позвал Феликс, не открывая глаз. — Мы ведь едем к папе?       — Да. Открытие в пять. Уён прислал подтверждение, что пресса уже собирается, — Хёнджин бросил быстрый взгляд на мужа. — Но если ты чувствуешь, что не потянешь эту толпу и вспышки камер, мы можем просто поехать домой. Папа поймет. Я отправлю ему цветы и...       — Нет, — Феликс повернул голову, и в его карих глазах отразилась мягкая, но несокрушимая решимость. — Мы поедем. Папа сегодня делает огромный шаг. Это его первая собственная выставка, его картины, его личная победа. После всего, что произошло с твоим отцом... после того, как их брак фактически превратился в руины, папа заслуживает поддержки. И он заслуживает знать, что его жизнь не рушится. Что она продолжается в нас. В его будущем внуке или внучке.       Хёнджин сжал руль чуть крепче. Тема развода родителей всё еще отзывалась в нем глухой, ноющей болью, но слова Феликса попали в самую цель. Сонхва действительно заслуживал этой крупицы чистого счастья среди бракоразводного ада.       — Ты хочешь рассказать ему прямо там? На выставке? — Хёнджин замялся, притормаживая на светофоре. На его лице отразилось сомнение. — Ликси, я не знаю... Там будет куча репортеров, спонсоры, Сан, отец припрется ради пиара. Вокруг папы будет крутиться десятки человек. Вдруг эта новость собьет его с рабочего настроения? Он ведь будет на взводе. Может, лучше перенесем? Устроим тихий ужин в ресторане на выходных, без этого пафоса и шума, и спокойно всё расскажем?       Феликс мягко погладил большим пальцем тыльную сторону руки Хёнджина, успокаивая его внутреннюю тревогу.       — Хёнджини, ресторан — это прекрасно, но это будет потом. А сегодня папа будет стоять перед всеми этими чужими, холодными людьми, держать лицо ради «Хван Глобал», улыбаться твоему отцу для хороших кадров в новостных лентах... Ему будет чертовски одиноко внутри, поверь мне. Я чувствую это. И если мы отведем его в сторону и шепнем ему это на ухо... это даст ему силы выстоять этот вечер. Это будет подло — скрывать от него такое сейчас, зная, как сильно он нас любит и как ему нужна эта опора.       Хёнджин посмотрел в теплые, умоляющие глаза мужа. В них было столько мудрости и любви, что спорить дальше казалось кощунством. Он сдался, мягко улыбнувшись уголками губ.       — Ладно. Твоя правда, — Хёнджин перехватил руку Феликса и прижал её к своим губам. — Расскажем сегодня. Но с одним условием, ты не отходишь от меня ни на шаг, не молчишь, если переутомляешься, а если закружится голова — мы тут же уезжаем домой отдыхать. Договорились?       — Договорились, — тихо рассмеялся Феликс, и этот звук окончательно разогнал остатки напряжения в салоне автомобиля, уносящего их навстречу шторму, который уже разворачивался в стенах художественной галереи.

***

      Здание галереи современного искусства наводняли приглушенные разговоры, шорох шелковых тканей и негромкий, убаюкивающий джаз. Мягкий свет софитов был направлен строго на экспонаты, заставляя стены тонуть в уютном полумраке, но настоящим сердцем этого пространства были картины. Сонхва вложил в них всего себя. С холстов дышали глубокие, штормовые оттенки синего, переходящие в глухой индиго и тревожный лазурный. Одинокие скалы, бьющиеся о них яростные волны и бесконечная, затягивающая глубина — в каждом мазке угадывался немой крик его раненой души, скрытый под слоями профессионального глянца.       У входа царила рабочая суета. Уён, отвечающий за рекламную кампанию и организацию выставки, носился между гостями со скоростью урагана. В одной руке у него был зажат планшет в кожаном чехле, другой он то точечно корректировал расстановку фуршетных столов, то жестами отдавал строгие указания официантам. Заметив входящих Хёнджина и Феликса, Уён на секунду замер, его лицо просияло. Он сделал стремительный шаг навстречу, ловко увернувшись от зазевавшегося критика, подмигнул Феликсу и с заговорщицким видом перехватил с подноса проходящего мимо официанта высокий стакан.       — У нас тут сегодня имеется меню безалкогольных напитков, — произнес Уён, а сам незаметно сунул в пальцы Феликса стакан с прохладной водой, на дне которого плавала сочная долька лимона. — Пей это, Ликси. И привет. Выглядишь потрясающе.       — Спасибо, Уён-и, — искренне выдохнул Феликс, делая спасительный глоток. Прохлада и легкая кислинка мгновенно привели его в чувство, гася подступающий к горлу душный спазм.       Хёнджин благодарно кивнул Уёну, собственнически приобнимая мужа за талию и помогая ему сориентироваться в толпе.       Чуть дальше, у центрального триптиха, уже прогуливалось семейство Ли. Они приехали пораньше, чтобы выразить Сонхва свою безусловную поддержку. Минхо, одетый в идеально сидящий темно-серый костюм, неторопливо вел под руку Джисона, который то и дело восторженно всплескивал руками, обсуждая колористику картин. Но настоящей звездой их компании был маленький Ники. Шестилетний альфа выглядел невероятно элегантно в своем строгом темно-синем костюмчике-тройке и крошечной черной бабочке. Волосы мальчика были аккуратно уложены назад, а в маленькой ладошке он с предельной важностью держал бокал с яблочным соком. Ники изо всех сил старался подражать манерам отца: он выпрямил спину, слегка приподнял подбородок и с вежливым, едва заметным кивком головы здоровался с проходящими мимо знакомыми бизнесменами.       — Минхо-я, посмотри на него, — тихо, со смесью обожания и смеха, прошептал Джисон, утыкаясь носом в плечо мужа. — Твой мини-клон сейчас лопнет от собственной важности. Он даже дышит в такт твоим шагам.       Минхо сдержанно хмыкнул, но в его теплых глазах вспыхнула безграничная отцовская гордость. Он мягко опустил ладонь на плечо сына.       — Он Ли, Джисон-и. Ему положено держать марку. Но бабочку я ему всё-таки ослаблю.       В этот момент в конце зала послышался шелест перешептываний, а у входа замигали первые вспышки профессиональных камер. В свет софитов вошел сам виновник торжества.       Сонхва выглядел как ожившее божество, сошедшее с его собственных холстов. Белоснежный, летящий костюм свободного кроя выгодно подчеркивал его высокую, невероятно утонченную фигуру и широкий разворот плеч. Светлые, как платина, волосы мягкими волнами вились до самых плеч, а на длинных, изящных пальцах тускло поблескивали тяжелые золотые кольца. Он держал спину безупречно прямо, но Хёнджин, знавший папу как никто другой, сразу заметил это — стальное, звенящее напряжение в линии плеч и то, как сильно были напряжены уголки его красивых губ.       — Папа, — Хёнджин шагнул вперед, преграждая путь репортерам, и протянул Сонхва роскошный, собранный на заказ букет из нежно-голубых гортензий и белых роз. — Поздравляю. Это невероятный день.       — Хёнджин-и... Ликс-и, — голос Сонхва на мгновение дрогнул, становясь мягким и домашним. Он принял букет, вдыхая тонкий аромат, и на секунду прижал Хёнджина к себе, ощущая такую необходимую ему сейчас родную опору. — Спасибо, мои хорошие. Я так рад, что вы пришли.       Но семейная идиллия длилась недолго. Вспышки камер стали ярче, пресса заволновалась, расступаясь в стороны. В зал вошли спонсоры — тяжелая артиллерия в лице верхушки «Хван Глобал» и «Чхве Групп». Хонджун шел впереди. Как всегда безупречный, властный, в черном классическом двубортном костюме, он нес в руках охапку темно-бордовых, почти черных роз. Следом за ним, ленивой и уверенной походкой, шел Чхве Сан, приковывая к себе взгляды половины присутствующих омег.       Камеры взревели затворами. Репортеры буквально окружили бывших супругов, требуя совместных кадров для утренних газет и новостных лент. Хонджун с вежливой, отрепетированной до мелочей улыбкой шагнул к Сонхва, протягивая ему розы.       — Поздравляю с открытием, Сонхва. Прекрасная работа, — звучно произнес Хонджун, чтобы его расслышали журналисты. Он приобнял Сонхва за талию, притягивая к себе для кадра. Сонхва послушно повернулся к объективам, его лицо озарила безупречная, сияющая улыбка истинной светской персоны. Пальцы Хонджуна на секунду задержались на изгибе его бедра, чуть сжав ткань белого костюма — жест собственника, который никак не мог смириться с потерей. Но стоило вниманию прессы сместиться чуть в сторону — Сан как раз демонстративно подошел к организаторам, объявляя о покупке самой дорогой картины выставки, чтобы подчеркнуть статус «Чхве Групп», как сказка мгновенно закончилась.       Улыбка Сонхва испарилась в ту же секунду. Его лицо обдало таким холодом, что Хонджун невольно вздрогнул. Сонхва резко, с едва сдерживаемым отвращением вырвал свою руку из ладони бывшего мужа, буквально стряхивая его прикосновение.       — Не смей трогать меня перед этими людьми, Хонджун, — едва слышно, одними губами процедил Сонхва, обжигая альфу ледяным взглядом. — Твой лимит на красивые семейные фото исчерпан.       Не дожидаясь ответа, Сонхва развернулся и стремительным, летящим шагом направился в глубь зала, оставляя Хонджуна стоять посреди вспышек софитов с застывшей, фальшивой улыбкой, которая медленно, уродливо сползала с его лица, обнажая глухое, злое одиночество.       Хёнджин проводил отца тяжелым взглядом и шумно выдохнул. Но его внимание быстро переключилось на стоявшего неподалеку Ёсана.       Ёсан был здесь по долгу службы, как заместитель вице-президента «Хван Глобал», он обязан был сопровождать Хёнджина на столь крупном спонсируемом мероприятии. Одетый в строгий черный смокинг, который делал его и без того хрупкую фигуру почти прозрачной, омега выглядел болезненно бледным. Он отчаянно, изо всех сил пытался избегать любого пересечения траекторий с Саном, но в замкнутом пространстве галереи это напоминало попытку увернуться от дождя.       Ёсан стоял у высокого фуршетного столика, его пальцы нервно сжимали тонкую ножку хрустального бокала. Он осушил его почти залпом, чувствуя, как холодное шампанское обжигает горло, но не приносит желанного успокоения. Омега незаметно скользнул рукой в карман смокинга, нащупывая пластиковый корпус старой электронки. Он безумно хотел затянуться, чтобы унять дрожь в руках, но понимал: стоит ему достать ее здесь, под прицелом сотен глаз, и особенно под тяжелым, контролирующим взглядом отца, который периодически оборачивался в его сторону, и скандала не избежать.       Ёсан стиснул зубы, провожая глазами Сана, который вальяжно беседовал с кем-то из акционеров, и взял с подноса проходящего официанта четвертый бокал. Война на выживание только начиналась, и алкоголь пока оставался его единственным щитом.       Алкоголь уже не приносил желанного онемения, лишь разгонял по венам тяжелую, липкую тревогу. Ёсан чувствовал, как воротник белоснежной рубашки сдавливает горло, а шум светских разговоров превращается в сплошной, давящий гул. Ему жизненно необходим был воздух. Чистый, холодный воздух весеннего Сеула и хотя бы пара минут тишины. Он скользнул взглядом по залу. Отец, увлеченно спорил о чем-то с папой, на секунду ослабив свой тотальный контроль, а Хёнджин был полностью поглощен бледным, уставшим Феликсом с Сонхва. Это был его шанс.       Спрятав ладонь в глубокий карман брюк, где лежала электронка, Ёсан осторожно двинулся в сторону неприметной стеклянной двери, ведущей на открытый балкон галереи. Он почти дошел. Оставалось миновать лишь тяжелую бархатную портьеру, отделявшую выставочный зал от темного коридора, как прямо перед его носом выросла высокая, непреодолимая преграда.       Чхве Сан.       От неожиданности Ёсан едва не плеснул шампанским на свой безупречный смокинг. Сан выглядел вызывающе идеально, но эта безупречность была опасной, надломленной. Дорогой галстук на его шее был слегка ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а в обычно расчетливых, темных глазах лихорадочно, зло блестели искры. Он пах черным чаем, дорогой кожей и терпким деревом — запах, который Ёсан когда-то вдыхал, уткнувшись в чужую ключицу, пытаясь спрятаться от всего мира. Сейчас этот запах бил по рецепторам, заставляя внутренности болезненно сжиматься.       Сан сделал шаг вперед, лишая Ёсана пространства для маневра, и жестко, сухими и горячими пальцами перехватил его тонкое запястье, останавливая бокал у самых губ омеги.       — Ты слишком много пьешь для того, кто завтра должен вести утреннюю планерку, заместитель Ли, — его голос прозвучал тихо, хрипло, но в нем отчетливо слышался металл контроля, который он больше не имел права проявлять.       Ёсан замер. Каждое прикосновение Сана ощущалось как легкий разряд тока, проходящий сквозь кожу прямо к сердцу, но внешне омега не выдал себя ни единым вздрагиванием. Он лишь медленно опустил взгляд на державшую его руку, а затем поднял глаза на альфу. В этих глазах не было ни страха, ни тепла — только глухой, арктический холод. Тот самый взгляд ледяной, неприступной суки, о котором Сан еще недавно в бешенстве рассказывал Хёнджину.       — Пустите, председатель Чхве, — ровно, безэмоционально произнес Ёсан. Каждое слово ложилось между ними замороженными глыбами.       Сан не отпустил. Напротив, его взгляд сместился вниз, к карману брюк Ёсана, из которого сиротливо виднелся кончик потрепанной электронной сигареты, с корпуса которой уже слезла краска. Альфа мгновенно узнал ее. Пальцы Сана непроизвольно дернулись к собственному карману пиджака, где прямо сейчас лежала точно такая же курилка — новое устройство Ёсана, которое тот обронил у его дома в ночь их окончательного разрыва. Сан безумно хотел вытащить ее прямо сейчас, швырнуть омеге в лицо, заставить его признать, что этот пластик — единственное, что связывает их разбитое прошлое. Заставить его перестать притворяться чужим.       Но ледяное спокойствие Ёсана отрезвляло лучше ледяного душа.       — Это не ваше дело, председатель Чхве, — Ёсан произнес это так тихо, что слова едва расслышал бы кто-то третий, но для Сана они прозвучали подобно пощечине. — Мой босс — Хёнджин. И мою продуктивность на завтрашней планерке оценивать будет он. Его всё устраивает.       Омега сделал резкое, выверенное движение рукой. Словно змея, он выскользнул из захвата Сана, забирая свое запястье. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице, когда он демонстративно поставил недопитый бокал шампанского на проходящий мимо поднос официанта, развернулся и пошел прочь — не на балкон, а обратно в зал, теряясь в толпе гостей. Он предпочел остаться под удушающим контролем отца и коллег, лишь бы не находиться в одном пространстве с Саном сейчас.       Альфа остался стоять один в полумраке у портьеры. Его пальцы, всё еще хранившие мимолетное тепло чужого запястья, медленно сжались в кулак. Внутри него бушевал настоящий пожар, требующий немедленного выхода. Ему хотелось закричать, разбить хрустальный бокал, который он держал, о бетонную стену галереи, разнести к чертям эту выставку с ее фальшивыми улыбками. Гордость душила его. Она стояла между ними непреодолимым хребтом, и ни один из них не готов был сделать первый шаг, чтобы не показаться слабым.       Сан медленно опустил руку в карман пиджака и коснулся подушечками пальцев гладкого пластика чужой курилки, которую носил уже пару дней с собой постоянно. Он тяжело, прерывисто выдохнул, заставляя себя успокоиться.       «Не сейчас, — подумал он, провожая хрупкую черную фигуру Ёсана злым, лихорадочным взглядом. — Я отдам ее тебе позже. Когда ты будешь готов смотреть на меня, а не сквозь меня».

***

      Шум светской суеты, звенящий вокруг них стеклом и фальшивыми поздравлениями, казался Хонджуну чем-то далеким, почти нереальным. Глава огромной корпорации, мужчина, привыкший подчинять своей воле советы директоров и подписывать миллионные контракты одним росчерком пера, чувствовал себя здесь, на этой выставке, глухим и слепым. Камеры ослепляли, а люди вокруг казались безвкусными декорациями. Его взгляд раз за разом возвращался к Сонхва, который плавно лавировал между гостями, утонченный, ослепительно-белый, пахнущий чем-то до боли родным и одновременно безнадежно далеким.       Хонджуну нужен был повод. Он не умел подходить и просто говорить о том, как у него ноет в груди от этой звенящей тишины в их огромном особняке. Он не умел просить прощения — этот навык был атрофирован за ненадобностью еще тридцать лет назад. Поэтому он выбрал единственный доступный ему способ коммуникации: критику и контроль, завернутые в сухую обертку светской беседы.       Он медленно подошел к картине, у которой задержалось больше всего ценителей. Одинокий маяк на краю обрыва, упрямо противостоящий бушующей стихии. Небо над ним исходило тяжелыми, почти черными тучами, а море внизу пенилось всеми возможными оттенками ледяного, штормового синего. В этом полотне было столько удушающей тоски и обреченной силы, что Хонджун невольно сжал пальцы на бокале с виски.       Почувствовав за спиной знакомое присутствие, он даже не обернулся. Он знал его шаги. Знал, как звучит шорох этого летящего белого костюма.       — Ты стал использовать слишком много холодных тонов, Сонхва, — сухо, почти безразлично произнес Хонджун, глядя прямо на штормовые волны на холсте. В его голосе, против его собственной воли, проскользнула властная, собственническая хрипота. — Раньше твои холсты были теплее. В них было золото, охра, свет. Сейчас здесь только лед.       Сонхва остановился в шаге от него. Он не повернул головы, устремив взгляд на ту же картину, но его профиль казался высеченным из мрамора. На пальцах, покоившихся на изящном бедре, тускло блеснули тяжелые золотые кольца — те самые, которые он так любил перебирать, когда нервничал. Но сейчас его руки были абсолютно неподвижны.       — Раньше у меня дома был очаг, Хонджун, — тихо и безжалостно ответил Сонхва. Каждое его слово падало между ними с тяжелым, леденящим стуком. — А теперь там сквозняк. Синий цвет очень хорошо передает температуру нашей супружеской спальни в последние годы. Именно поэтому я сменил наш некогда общий дом на маленькую квартирку в городе. Там, по крайней мере, тепло регулируется вручную, а не зависит от настроения президента Хвана.       Хонджун почувствовал, как внутри него что-то с силой оборвалось. Сонхва больше не пытался сглаживать углы, не пытался молчать ради «статуса семьи» или его репутации. Он бил наотмашь, прямо в цель, обнажая ту гниль, которую они годами маскировали за дорогими брендами и идеальными фасадами.       — Квартирка в городе? — Хонджун наконец повернулся к нему, его челюсть судорожно сжалась, а в глазах полыхнул злой, упрямый огонь альфы, теряющего контроль. — Ты Хван, Сонхва. И твое место в главном поместье, а не в безликих бетонных коробках, где тебя может встретить любой репортер. Это смешно. Ты устраиваешь цирк на глазах у всего Сеула ради... чего?       Сонхва наконец повернулся и посмотрел бывшему мужу прямо в глаза. В его взгляде не было злости. В нем было нечто гораздо более страшное для Хонджуна — абсолютное, выкристаллизованное равнодушие, сквозь которое проглядывала легкая, почти жалостливая усмешка.       — Я скоро перестану быть Хван, Хонджун. Бумаги уже у юристов, если ты забыл из-за своих важных совещаний, — Сонхва сделал полшага назад, увеличивая дистанцию между ними до непреодолимой пропасти. — И этот «цирк», как ты выразился — моя первая личная победа. Наслаждайся выставкой, господин президент. Вы ведь так щедро ее спонсировали. Спасибо вам большое, — омега покланялся, изобразив своей фигурой почти что прямой угол и ушел, оставив Хонджуна стоять у картины с одиноким маяком. Великий Хван Хонджун, перед которым трепетал весь совет директоров, сейчас выглядел потерянным, брошенным ребенком в дорогом двубортном костюме. Он сделал глоток виски, но алкоголь показался ему безвкусной, обжигающей водой.       В нескольких метрах от них, зажав в руке бокал с лимонной водой, стоял Хёнджин. Он видел всю сцену от начала и до конца. Его пальцы, обнимающие талию Феликса, непроизвольно сжались чуть крепче на голубом пиджаке, словно он пытался убедиться, что его омега здесь, рядом, живой и настоящий.       Наблюдая за тем, как его отец, ссутулившись больше обычного, сверлит взглядом холодный синий холст, Хёнджин ощутил внутри ледяной сквозняк. Это было наглядное, жестокое пособие по тому, как делать нельзя. Он смотрел на своих родителей и видел двух несчастных людей, чьи гордость, амбиции и абсолютное неумение уступать превратили некогда цветущий сад в выжженную пустыню.       — Хёнджин-и? — тихо позвал Феликс, почувствовав, как напряглось тело мужа. Он мягко накрыл его ладонь своей. — Ты как?       Хёнджин перевел взгляд на Феликса. В его теплых, карих глазах отражался мягкий свет софитов, а на бледных губах играла едва заметная, заботливая улыбка. Альфа шумно выдохнул через нос, прижимая мужа к себе еще ближе, утыкаясь носом в его макушку, пахнущую домашним покоем.       — Всё хорошо, солнышко, — негромко ответил он, и в его голосе прозвучала клятва, которую он давал себе каждую секунду. — Всё просто отлично. Пойдем к папе. Нам нужно кое-что ему рассказать.

***

      Сонхва стоял спиной к залу, пытаясь унять внутреннюю дрожь после тяжелого разговора с Хонджуном. Его пальцы, унизанные тяжелыми кольцами, скользили по краю фужера, когда на его плечо мягко опустилась теплая, широкая ладонь Хёнджина.       — Папа, — тихо позвал альфа, его голос звучал приглушенно, но в нем была та особенная забота, которую он проявлял только к самым близким. — Уделишь нам пару минут? Мы хотим поздравить тебя без лишних глаз.       Сонхва обернулся, его ледяная светская маска мгновенно растаяла, уступая место мягкой, любящей улыбке. Он посмотрел на Хёнджина, затем на Феликса, который обеими руками держал стакан с лимонной водой и заговорщицки улыбался.       — Конечно, мои хорошие, — выдохнул старший омега. — Идемте. Я знаю одно место, куда прессу точно не пустят.       Они скользнули за тяжелую бархатную портьеру, проходя в глубь галереи, где располагался небольшой, скрытый от основной публики VIP-зал. Это было камерное пространство с приглушенным янтарным светом, созданным специально для демонстрации графики. На темных стенах здесь висели самые личные, интимные и откровенные эскизы Сонхва — уголь, сангина, тонкие линии, воспевающие красоту обнаженного человеческого тела, сплетения рук и страстные, глубокие объятия. В этих набросках было столько неприкрытой чувственности, что воздух здесь казался теплее.       Они не успели сделать и нескольких шагов, как портьера за ними снова колыхнулась, и в зал буквально ворвались Джисон и Минхо, который вел за руку важного Ники. Минхо с порога оценил экспозицию VIP-зала и его брови взлетели вверх. Заметив, куда уставился его шестилетний сын, альфа среагировал молниеносно. Он резко шагнул вперед и свободной ладонью намертво закрыл Ники глаза.       — Так, юный альфа, тебе на это смотреть еще как минимум лет десять нельзя, — строго, но сдерживая смех, пробормотал Минхо. — Сонхва-я, о боже, ты рисуешь такое?! Это же чистый разврат для неокрепшей детской психики!       — Папа, пусти! Там дядя красиво обнимает другого дядю! — возмущенно запищал Ники, пытаясь убрать тяжелую ладонь отца от своего лица.       — Так, сходи посмотри чем занимается дядюшка Хонджун-и, и проследи, чтобы он не сильно хулиганил! — сказал Минхо, подталкивая упрямого, надувшего щеки мальчишку в спину из зала.       Джисон же, проигнорировав эскизы, устремил на Хёнджина и Феликса горящий, полный нетерпения взгляд. Его буквально трясло от переполнявших эмоций. Не выдержав, он всплеснул руками и выпалил на одном дыхании:       — Ну наконец-то! Господи, ну наконец-то! А то я уже делать вид не могу, что ничего не знаю! Не хотел сам говорить, ждал, пока вы расскажете, а поговорить с Сонхвашей об этом очень хотелось, между прочим! Что вы со мной делаете, я чуть не лопнул от этой информации за последние дни!       Минхо собственнически приобнял мужа свободной рукой за талию, притягивая к своему боку, и со смешком проворчал:       — Я же просил тебя потерпеть, Джисон-и. Я еле сдерживал его все это время, Сонхва. Буквально следил, чтобы он не проговорился по телефону или при встрече. Мы хотели, чтобы дети сами сообщили эту новость.       Сонхва удивленно переводил взгляд с шумных супругов Ли на Хёнджина и Феликса. На его красивом лице отразилось замешательство, которое медленно сменялось робкой догадкой. Он затаил дыхание, глядя, как Феликс медленно опускает взгляд на свой живот, а Хёнджин бережно кладет ладонь поверх руки мужа.       — Папа, — негромко произнес Хёнджин, и его голос дрогнул от переполнявшей его гордости. — Феликс беременен. У нас будет малыш. Ты станешь дедушкой. Представляешь?       В VIP-зале на секунду воцарилась абсолютная, хрустальная тишина. Сонхва замер. Каждое слово сына эхом отозвалось в его сознании, пробивая броню усталости, стресса и боли от рушащегося брака. На мгновение его тонкие пальцы в кольцах судорожно сжались, костяшки побелели, а бокал, который он все еще держал, едва не выскользнул из рук. Для Сонхва, чей собственный мир сейчас разлетался на куски со звоном разбитого стекла, эта новость стала одновременно и уколом острой, щемящей боли, и огромным, спасительным кругом. Среди всего этого пепла его личной жизни, среди судов, разделов имущества и холодного молчания Хонджуна, прямо сейчас зарождалось что-то абсолютно чистое, новое и прекрасное. Будущее. Его продолжение.       У Сонхва задрожали губы. Он поспешно поставил бокал на ближайшую консоль и прикрыл рот тонкой ладонью, но сдержать слезы не смог. Искренние, хрустальные слезы покатились по его безупречно накрашенным щекам. Это была смесь пережитого за последние месяцы колоссального стресса и внезапной, ослепительной радости, которая затопила его омежье сердце до самых краев.       — О боже... — прошептал Сонхва, его голос сорвался навзрыд.       Он сделал шаг вперед и бережно, словно хрупкую фарфоровую статуэтку, привлек Феликса к себе. Сонхва уткнулся носом в мягкие волосы зятя, жадно вдыхая его успокаивающий, чистый запах, смешанный с едва уловимым ароматом больницы, который из-за работы там приследовал его по пятам, впитавшись в кожу. Его плечи мелко подрагивали от беззвучных рыданий.       — Мой милый... Ликси, — шептал Сонхва, покрывая поцелуями виски и лоб Феликса. — Спасибо тебе. Спасибо... Теперь у меня есть ради кого быть сильным. О боже, я так счастлив.       Феликс, тронутый такой реакцией до глубины души, крепко обнял старшего омегу в ответ, чувствуя, как его собственные глаза наполняются слезами.       — Папа, всё хорошо, не плачь, — тихо шептал Феликс, утыкаясь в белое плечо его костюма. — Только... мне иногда так страшно. За работу, за ординатуру. Вдруг я не справлюсь? Вдруг придется бросить медицину?       Сонхва отстранился всего на секунду, чтобы взять заплаканное лицо Феликса в свои ладони. Его взгляд, еще минуту назад ледяной и потерянный, сейчас горел невероятной, защищающей силой. Он мягко улыбнулся сквозь слезы и нежно поцеловал Феликса в лоб.       — Глупости не говори, Ликси. Ты потрясающий, талантливый врач. И ты ни за что не бросишь свое призвание, я тебе не позволю, — Сонхва бережно смахнул слезинку со щеки младшего омеги. — Я буду сидеть с малышом столько, сколько потребуется. Каждую свободную минуту. Ты будешь лечить детишек, спасать жизни, а я... я буду раскрашивать его мир красками. Мы со всем справимся, слышишь меня? Вместе.       Эмоциональный подъем от пролитых слез радости и крепких объятий еще вибрировал в воздухе VIP-зала, когда Сонхва, медленно отстранившись от Феликса, достал из кармана белоснежного пиджака шелковый платок. Он аккуратно, едва касаясь кожи, промокнул уголки глаз, стараясь не повредить безупречный макияж, и глубоко вздохнул. На его губах все еще блуждала мягкая улыбка, но в какой-то момент его взгляд скользнул в сторону плотной портьеры, за которой остался шумный выставочный зал. На секунду Сонхва словно вернулся в реальность.       Он повернулся к Хёнджину, убирая платок, и на его лицо легла едва заметная, грустная усмешка.       — А Хонджун?.. — Сонхва тихонько поправил тяжелое золотое кольцо на указательном пальце. — Отец... он уже знает?       Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Ему мгновенно стало неловко под пристальным, выжидающим взглядом папы, да и Минхо с Джисоном за его спиной тут же притихли, уловив перемену в атмосфере.       — Да, — Хёнджин невольно отвел взгляд в сторону, а затем, шумно выдохнув, снова посмотрел на папу. — Я сказал ему вчера утром. В офисе. Когда он... — Альфа замялся на долю секунды, подбирая слова, но скрывать правду дальше не имело смысла. — В общем, он сообщил, что хочет сделать меня президентом «Хван Глобал» в самое ближайшее время. Снимает с себя полномочия, а сам уедет в Европу. Сказал, что нужно лично заняться расширением рынка и налаживанием связей с партнерами.       В VIP-зале повисла гробовая, звенящая тишина. Словно весь воздух разом выкачали из помещения.       — Президентом?.. — Феликс ошарашенно охнул, его ладонь взлетела к губам, прикрывая приоткрытый в изумлении рот.       В карих глазах Феликса отразился целый спектр сменяющих друг друга чувств: от мгновенной, законной гордости за своего альфу до внезапного, удушающего страха. Пост президента огромной семейной корпорации — это не просто новая табличка на двери кабинета. Это колоссальный, круглосуточный стресс, бесконечные суды, перелеты, интриги акционеров и безумная ответственность. И всё это должно было обрушиться на плечи Хёнджина прямо сейчас, когда Феликс был беременен, слаб после капельниц и больше всего на свете нуждался в муже рядом.       Минхо за спиной Хёнджина коротко и как-то совсем не по-светски выругался сквозь зубы, а Джисон шокированно переглянулся со своим альфой. Но сильнее всех эта новость ударила по Сонхва.       — Уехать в Европу? — переспросил он, и его голос прозвучал удивительно тихо, почти бесцветно.       Хёнджин молча кивнул.       Сонхва на мгновение окаменел. Белый летящий костюм словно превратился в гипсовый панцирь. В его глазах, секунду назад сиявших нежностью, отразилась целая буря подавленных, рвущих душу эмоций.       Хонджун сбегает. Налаживать связи в Европе — какой красивый, благородный, чисто «хвановский» предлог. Сонхва знал своего бывшего мужа слишком хорошо, читал его как раскрытую книгу. Хонджун просто не умел проигрывать. Развод для его упрямого, эгоистичного альфийего естества был колоссальным, позорным поражением. И вместо того, чтобы остаться здесь, в Сеуле, переступить через свою гордость и попытаться по-человечески склеить отношения с сыном, стать нормальным папой для Хёнджина и, наконец, любящим дедушкой для будущего внука, он выбирает привычный, проверенный годами способ. Побег в работу. Побег в другую часть света, лишь бы не видеть своего краха.       На красивом лице Сонхва проскользнула горькая, глубоко раненая улыбка. Хонджун, занятый своей бесконечной войной за влияние и поглощенный бракоразводным процессом, снова умудрился забрать себе всё внимание. Снова оказался тем, кому самые важные новости достаются одному из первых — просто по праву «главы семьи», пусть даже это право давно стало лишь пустой формальностью на бумаге.       Сонхва горько усмехнулся, принимаясь судорожно поправлять золотые кольца на пальцах. Это было его старым, неосознанным жестом, помогающим унять дрожь в руках, когда эмоции грозили вырваться наружу.       — Европа... — Сонхва покачал головой, и в его усмешке сквозило чистое, выкристаллизованное разочарование. — Как типично для него. Сбежать туда, где его никто не знает как плохого мужа. Где можно снова примерить маску идеального, неприступного лидера. Он всегда... он всегда умел забирать себе всё самое важное, Хёнджин. Даже право первым узнать о моем внуке он умудрился перетянуть на себя.       Его голос на секунду дрогнул, в нем отчетливо послышались слезы, но уже совсем другие — горькие, опаленные годами одиночества в их холодном особняке. Но Сонхва вовремя заметил, как затрепетали ресницы Феликса, как напрягся Хёнджин, готовый в любую секунду броситься на его защиту.       Ради детей. Ради их чистого, еще такого хрупкого счастья, которое ни в коем случае не должно было пострадать от ядовитых осколков его собственного разрушенного брака, Сонхва сделал глубокий вдох. Он буквально заставил себя расправить плечи и взять свои чувства в стальной кулак.       Он сделал шаг вперед и бережно взял Феликса за обе руки, легонько сжимая его холодные ладони. Его голос всё еще слегка дрожал, но взгляд стал теплым, сильным и бесконечно любящим.       — Но это не важно, слышите меня? — Сонхва посмотрел сначала на Феликса, а затем перевел твердый взгляд на сына. — Это всё совершенно не важно. Главное — это вы двое. И то чудо, которое вы сейчас носите. Хёнджин... — Старший омега подошел к сыну и мягко положил ладонь ему на щеку, заставляя Хёнджина посмотреть себе прямо в глаза. — Ты справишься, сынок. Я знаю, какая это ноша, и знаю, как тебе сейчас страшно за Феликса и за корпорацию. Но ты справишься. Потому что ты — не он. В тебе нет его слепой, разрушительной гордости. Ты умеешь любить, умеешь слушать и беречь то, что имеешь. Ты будешь самым лучшим президентом, какого только видела эта чертова корпорация... и ты будешь самым лучшим отцом на свете. Я в тебя верю.

***

      Шум светского раута долетал до Хонджуна словно сквозь толщу тяжелой штормовой воды.       Он всё ещё стоял у дальней, глухой стены галереи, вполоборота к сверкающему залу. Официанты несколько раз пытались предложить ему легкое игристое, но Хонджун лишь не глядя отмахивался. В его широкой ладони был зажат тяжелый стакан из толстого стекла с двойной порцией янтарного односолодового виски. Он проигнорировал шампанское. Дешевая сладость пузырьков не могла заглушить ту металлическую, ржавую горечь, что скопилась у него на языке за сегодняшний вечер.       Из своего темного угла, скрытого тенью раскидистой декоративной пальмы, Хонджун смотрел вдаль — туда, где за плотной портьерой VIP-зоны скрылись те, кто когда-то был или должен был быть его семьей. Он знал, почему они ушли. И знал, почему Сонхва плачет там, за тканью занавеса. Хёнджин рассказал ему сегодня утром. Хонджун знал, что прямо сейчас они празднуют зарождение новой жизни. Обсуждают его будущего внука. Делятся чистой, хрустальной радостью, обнимаются, смеются, греются друг об друга.       Но Хонджун также отчетливо понимал, что он в этот круг тепла не допущен. Он остался за бортом. Всю свою жизнь он методично, кирпичик за кирпичиком, выстраивал вокруг себя неприступную, ледяную стену из власти, статуса и глухого молчания. Он гордился этой крепостью. А теперь, когда стена была завершена, оказалось, что внутри нее нет ничего, кроме вечной мерзлоты. Ему приходилось стоять снаружи собственного триумфа и мерзнуть на глазах у сотен чужих людей.       Хонджун сделал медленный, обжигающий глоток виски. Его взгляд снова переместился на картину Сонхва, висевшую чуть наискосок. Одинокий маяк в бушующем синем море. Только сейчас, вглядываясь в яростные мазки мастихина, Хонджун до конца осознал суть этого холста. Этот маяк — Сонхва. Он выстоял. Растрепанный ветром, израненный холодными брызгами, но сохранивший внутри себя свет. А он, Хонджун... Он не был штормом. Он был просто старым, потрепанным кораблем, чье днище давно изъедено корабельными крысами под именем «совесть». И теперь этот разбитый корабль берет курс на далекую, туманную, чужую Европу — совершенно одинокий, со сломанным компасом.       Внутри Хонджуна, под дорогой тканью безупречного двубортного костюма, впервые за долгие годы что-то глухо заныло. Это было не злость на Сонхва и не обида на Хёнджина. Это было зарождающееся, пока еще пугающее его самого желание измениться. Осознание того, что если он уедет сейчас вот так — он потеряет их навсегда.       От тяжелых мыслей его отвлек тихий шорох шагов.       Ники, ведомый словами отца проконтролировать дядюшку Хонджуна, послушно отправился выполнять поручение. Ники шел неторопливо, с невероятно важным видом обходя расступившихся гостей. Его темно-синий костюмчик сидел безупречно, бабочка слегка съехала набок, а в ладошке был зажат бокал с яблочным соком. Он остановился прямо перед Хонджуном, встав на безопасном расстоянии, но глядя на него без тени того священного трепета, который испытывали перед председателем Хваном взрослые мужчины.       Хонджун медленно опустил взгляд. Он посмотрел на ребенка своим фирменным, тяжелым, контролирующим взором, от которого у начальников его департаментов перехватывало дыхание.       — Ну здравствуй, Ники, — негромко, своим ровным голосом произнес Хонджун. — Как ты здесь? Не скучно среди взрослых?       Ники ни на секунду не смутился. Он вежливо, с легким достоинством поклонился, в точности копируя манеру своего отца Минхо, и серьезно произнес:       — Здравствуйте, дядюшка Хонджун-и. Папа сказал, что вы сегодня очень грозный и подшучивать на камеры над вами нельзя. Но я тут и не для этого. Я просто пришел сказать, что хочу отметить картины вашего омеги дядюшки Сонхва. Они — самые красивые на свете. Вы ведь тоже так думаете?       Хонджун замер, так и не донеся бокал с виски до губ. На секунду его парализовало этой детской, бьющей наотмашь непосредственностью. Его поразило то, как удивительно правильно и взросло шестилетний ребенок строит предложения — этот самый Ники, который обычно в ресторанчике семейства Ли беззаботно носится между пустыми столиками по вечерам, а потом, забираясь к Хонджуну на колени, пачкает своими кроссовками его коллекционные, идеально отглаженные брюки и нагло подшучивает над великим президентом «Хван Глобал» на пару с Минхо.       Хонджун хорошо относился к мальчику. Пожалуй, Ники был единственным человеком во всем Сеуле, которому позволялось нарушать его личные границы. Но даже его Хонджун подсознательно держал на дистанции, боясь подпустить ближе. Боясь оттаять. Но сейчас в ледяной броне председателя Хвана со звоном поползла глубокая, ветвистая трещина.       — Да, — Хонджун сглотнул вязкий ком в горле, и его голос прозвучал непривычно мягко, почти хрипло. — Я тоже так думаю. Они очень красивые.       Ники удовлетворенно кивнул, словно получил подтверждение важной государственной сделки, сделал солидный глоток своего яблочного сока и важно пошел дальше, шурша крошечными светящимися при каждом шаге подошвами кроссовок.       Хонджун долго провожал его взглядом.       В груди пекло. На одну короткую, болезненную секунду в лице Ники он увидел то тепло, ту детскую искренность и доверие, которые он сам когда-то, много лет назад, так и не сумел подарить собственному сыну. Он вспомнил маленького Хёнджина, который рос в атмосфере вечных деловых ужинов, гувернанток и холодного, требовательного взгляда отца, ожидавшего от него только идеальных оценок и соответствия статусу наследника. Хонджун никогда не брал его на колени просто так. Никогда не позволял пачкать свои костюмы. Сделав еще один тяжелый глоток виски, Хонджун посмотрел на свои пальцы. Они были сухими и холодными.       «Ты будешь лучшим президентом... и лучшим отцом», — эти слова Сонхва, сказанные Хёнджину в VIP-зале, Хонджун не слышал, но подсознательно чувствовал их присутствие в воздухе.       Он понял, что безумно, до крика в легких, не хочет уезжать в Европу чужим человеком. Не хочет быть дедушкой, которого его собственный внук будет бояться и приветствовать формальным поклоном. Хонджун опустил голову, глядя на темное дно своего бокала. Первый шаг к признанию собственных ошибок был сделан. И этот шаг пах яблочным соком и детской верой в то, что мир Сонхва — самый красивый на свете.

***

      Вежливые кивки, фальшивые поздравления и дежурные улыбки в разговорах с Сонхва и спонсорами выжали из Сана последние остатки терпения. Стоило репортерам переключить софиты на очередную порцию прибывших гостей, как альфа бесшумно выскользнул из душного, залитого светом зала. Его вел один-единственный ориентир — хрупкий силуэт в строгом черном смокинге, который он заметил сквозь панорамное остекление галереи.       Ёсан стоял на просторном бетонном балконе в полном одиночестве. Вечерний Сеул у его ног рассыпался миллионами неоновых огней, а холодный, резкий весенний ветер безжалостно трепал полы его тонкого пиджака. Омега мелко дрожал от холода, но упрямо игнорировал температуру. Он сжимал в пальцах пластиковую курилку и отчаянно затягивался, но та лишь слабо мигала синим светодиодом на конце, отказываясь выдавать дым.       — Ну же, уродливая ты жестянка... — тихо, хрипло прорычал Ёсан, его голос дрожал от злости и выпитого алкоголя. Он раздраженно тряхнул курилку. — Выдай мне хоть затяжку, или я прямо сейчас разобью тебя об это чертово бетонное ограждение, клянусь.       Сан бесшумно подошел со спины. Наблюдая за этим отчаянным, почти детским бунтом, он почувствовал, как в груди разливается глухое, собственническое тепло, смешанное с глухим раздражением. Альфа плавным движением снял со своих плеч длинное, тяжелое пальто из дорогого кашемира и бережно, но уверенно накинул его на узкие, дрожащие плечи Ёсана, а сам встал сбоку от него, опираясь ладонями о холодные, бетонные перила.       В ту же секунду Ёсан буквально застыл, лишившись дара речи. Его зрачки мгновенно расширились на всю радужку, затапливая темную глубину глаз.       Физиология сработала быстрее, чем включился трезвый разум. Ёсан оказался заперт в плотном, тяжелом коконе из запаха Сана. Черный чай, дорогая выделанная кожа и терпкое дерево — этот аромат хлынул ему в легкие, когда он на долю секунды неосознанно сделал глубокий, жадный вдох. Всё его тело, каждая клетка, помнившая ласки этого альфы, мгновенно среагировали на этот запах как на абсолютную, долгожданную «безопасность». Сердце ухнуло куда-то вниз, а по спине разлилась теплая волна, унимая озноб. Но разум тут же закричал, заставляя его очнуться и обороняться. Ёсан резко дернул плечом, пытаясь сбросить дорогую вещь, и зло зашипел, даже не поворачивая головы к альфе:       — Убери это с меня, Сан. Живо. Или твое драгоценное кашемировое тряпье полетит на этот пыльный, грязный пол.       Сан лишь тихо фыркнул, даже не шелохнувшись. Он перевел взгляд на ночной город, равнодушно скользя глазами по небоскребам.       — Не полетит, заместитель Ли. Ты дрожишь так, словно тебя сейчас унесет этим ветром. Твоя гордость слишком дорого тебе обходится. Оставь пальто, пока не подхватил пневмонию на радость конкурентам.       Ёсан, чья голова уже приятно и тяжело кружилась от четвертого бокала шампанского, горько усмехнулся. Алкоголь стер границы его обычной сдержанности, обнажая старые обиды. Он повернулся к Сану всем телом, глядя на него снизу вверх мутным, колючим взглядом:       — Спорим, что скину? И вообще... Чхве Сан, у тебя проблемы с памятью? Мы закончили. Всё. Финита ля комедия. Поэтому сделай одолжение — иди туда, откуда пришел. К своим инвесторам, спонсорам... куда угодно. Оставь меня в покое.       Сан медленно повернул к нему голову. Его галстук по-прежнему был расслаблен, а в глазах плясали опасные искры. Вместо ответа он неторопливо запустил руку в карман своих брюк и достал оттуда тонкую, глянцевую электронку Ёсана.       Глаза омеги округлились. Вся его напускная холодность испарилась, уступая место детской, хмельной радости.       — О-о-о... — протянул Ёсан, его губы непроизвольно расплылись в глупой улыбке. Он выхватил устройство из пальцев Сана. — А я ведь искал тебя, сучка.       Он тут же прижал пластиковый мундштук к губам и сделал глубокую, жадную затяжку. Кончик сигареты ярко загорелся в темноте балкона, и спустя секунду Ёсан с тихим, блаженным вздохом выдохнул плотное облако сладкого пара, которое тут же унес порывистый ветер.       — Ты неисправим, — негромко произнес Сан, наблюдая за тем, как расслабляются плечи омеги. — Забираешь свои игрушки, но продолжаешь делать вид, что меня здесь нет.       — Потому что тебя здесь и не должно быть, — Ёсан сделал еще одну затяжку, и его взгляд снова стал ледяным, колючим. Напряжение между ними вспыхнуло с новой, разрушительной силой. Гордость, обида и невысказанная боль снова начали душить обоих. — Ты вернул вещь. Молодец. Теперь уходи. Я не хочу дышать с тобой одним воздухом.       — Ёсан, прекрати этот детский сад, — в голосе Сана послышался опасный металл. — Ты пьян. И едва стоишь на ногах.       — А это не твое дело! — выплюнул Ёсан.       В порыве отчаянной, болезненной самозащиты, чтобы заглушить этот предательский, усыпляющий запах черного чая и дерева, который манил его обратно в объятия Сана, омега резко, с силой сорвал тяжелое кашемировое пальто со своих плеч. Это выглядело как рваный, надрывный жест плечами. Пальто с глухим шорохом полетело прямо на грязный, покрытый уличной пылью и пеплом бетонный пол балкона.       — Убирайся, Чхве Сан, — глухо выдохнул Ёсан, развернулся и, слегка покачиваясь от выпитого алкоголя, стремительно ушел обратно в теплый зал галереи.       Сан остался стоять на ветру в одной рубашке. Он посмотрел на перепачканное, дорогое пальто, лежащее у его ног. Желваки на его лице заходили ходуном, а пальцы сжались так, что побелели костяшки. Сделав глубокий вдох, он нагнулся, поднял вещь за воротник и встряхнул ее.       У выхода на балкон, стараясь быть максимально незаметным, переминался с ноги на ногу его личный помощник. Сан шагнул к нему и швырнул пальто ему в руки.       — Завтра в прачку, — ледяным тоном приказал альфа. — С утра. Чтобы ни одной пылинки не осталось.       — Да, господин Чхве, — испуганно закивал бета, прижимая кашемир к груди.       Сан повернулся к панорамному стеклу, провожая Ёсана долгим, тяжелым и абсолютно нечитаемым взглядом.       В ярком свете выставочного зала он отчетливо видел, как хрупкого, заметно шатающегося Ёсана прямо у колонны перехватил Джисон. Старший омега, который и сам за вечер успел прилично пригубить шампанского за здоровье будущего внука, выглядел шумно и весело. Он тут же приобнял Ёсана за плечи, что-то эмоционально ему выговаривая, а из-за его спины уже медленно вырастала монументальная фигура Минхо. Старший альфа смотрел на своего пьяного сына с тяжелым, чисто отцовским недовольством, скрестив руки на груди.       Сан криво, горько усмехнулся. Похоже, Ёсану сегодня не удастся тихо сбежать на такси. Сегодня его, изрядно хмельного и разбитого, домой повезут родители — туда, где тепло, шумно и где его укутают в настоящую заботу. Туда, куда Сану вход был закрыт.

***

      Шум праздника, вспышки софитов и бесконечная череда светских улыбок наконец остались позади. Галерея медленно погружалась в полумрак, а на парковке один за другим заводились представительские седаны. Суета разъезжающихся гостей уступала место глубокой весенней прохладе сеульской ночи.       Легкая иномарка Минхо мягко и почти бесшумно тронулась с места, выезжая на залитую неоновым светом трассу. В салоне царил полумрак, разбавляемый лишь скользящими по кожаным сиденьям бликами уличных фонарей. На приборной панели мягко светился климат-контроль, наполняя пространство сухим, уютным теплом.       На заднем сиденье было непривычно тихо.       Ёсан спал, тяжело и хмельно уткнувшись лицом в плечо сопящего рядом Ники. Алкоголь и пережитое на балконе эмоциональное насилие над самим собой окончательно лишили его сил. Его некогда безупречно уложенные темные волосы растрепались, пара прядей упала на бледный лоб, а воротник смокинга был небрежно расстегнут. Ники, убаюканный мерным покачиванием машины, уткнулся носом в бок старшего брата, сжимая в кулачке рукав его пиджака.       От Ёсана густо пахло вишнево-жвачным паром электронки, горьковатым дорогим шампанским и... чем-то еще. Чем-то чужим, тяжелым и слишком узнаваемым.       Джисон, чья звонкая болтливость и светская веселость на выставке испарились в ту же секунду, как за ними закрылась дверь машины, устало откинулся на пассажирском сиденье. Он развернулся вполоборота, долго и с невыразимой нежностью глядя на своих спящих сыновей. Его омежье сердце болезненно сжималось каждый раз, когда он видел эту хрупкую, изломанную линию плеч Ёсана.       Здесь, внутри этой машины, закрытой от всего жестокого мира, не было места осуждению. Ёсан мог быть слабым. Он мог напиться в щи, мог совершать глупости и падать на самое дно своего личного ада — родители никогда бы не отвернулись от него. Они были его безопасной гаванью. Его безусловным тылом.       Джисон тихо, чтобы не разбудить детей, вздохнул и повернулся к мужу. Минхо уверенно вел машину одной рукой, его взгляд был сосредоточен на ночной дороге, но напряженная линия челюсти выдавала его внутреннее состояние.       — Минхо-я, — совсем тихо, почти шепотом позвал Джисон, протягивая руку к коробке передач. — Он снова пахнет гарью и Чхве Саном. Я чувствую этот чайный запах от его одежды даже отсюда. Они... они просто убьют друг друга своей гордостью.       Минхо на секунду скосил глаза на зеркало заднего вида. В отражении он увидел бледное лицо Ёсана, который во сне судорожно вздохнул и уткнулся носом глубже в плечо маленького Ники, словно пытаясь спрятаться от преследующего его запаха черного чая и кожи.       Челюсть Минхо сжалась так сильно, что на скулах заходили желваки. Руль под его широкой ладонью скрипнул.       — Ёсан упрямый. Весь в меня, — глухо, с тяжелым отцовским вздохом произнес Минхо, и в его низком голосе проскользнула редкая, тщательно скрываемая боль за своего ребенка. — Пока сам лоб в кровь не разобьет — не успокоится. Будет до последнего доказывать свою независимость, даже если внутри всё горит синим пламенем.       Альфа на мгновение замолчал, а затем его взгляд в зеркале стал по-настоящему опасным.       — Но если этот Чхве сделает ему больно еще раз... если я увижу своего сына в таком состоянии из-за него снова, Джисони... я забуду про деловой этикет. И мне плевать на контракты «Хван Глобал» и «Чхве Групп». Семья для меня всегда на первом месте.       Джисон мягко улыбнулся — грустно, но с безграничной любовью и облегчением. Он накрыл напряженную, теплую ладонь мужа своей ладонью, переплетая их пальцы на рычаге переключения передач и слегка сжимая.       — Знаю, дорогой. Знаю, — прошептал Джисон, поглаживая тыльную сторону его руки большим пальцем. — Но давай пока просто довезем его домой. Уложим спать. А завтра... завтра мы сделаем ему его любимый похмельный суп и просто побудем рядом.       Минхо почувствовал, как под мягким прикосновением мужа ледяное напряжение в его плечах начинает медленно таять. Он перевернул ладонь, крепко сжимая пальцы Джисона в ответ, и коротко кивнул.       Машина плавно свернула на тихую улицу, унося их семью прочь от блеска софитов и чужой, удушающей гордости. И пока этот седан скользил по ночному Сеулу, Ёсан мог спать спокойно. Пусть Чхве Сан остался там, на холодном бетонном балконе со своим разбитым сердцем и грязным кашемировым пальто, у Ёсана была стена, которую ни один альфа в мире не смог бы пробить. Его семья держала его за руку.

***

      Шум бурлящего Сеула остался далеко позади, отрезанный толстыми бронированными стеклами Ауди. В салоне царил глубокий, убаюкивающий полумрак, изредка разбавляемый мягким, скользящим светом уличных фонарей да неоновым сиянием приборной панели. Из динамиков едва слышно, почти на грани восприятия, лился тихий, тягучий инструментальный джаз.       Феликс спал.       Он спал так глубоко и беззащитно, как спят только люди, полностью исчерпавшие свой дневной лимит сил. Первая капельница в дневном стационаре, последовавшее за ней волнение на выставке, слезы Сонхва и оглушительная новость о грядущем президентстве Хёнджина — всё это тяжелым грузом опустилось на его хрупкие омежьи плечи. Феликс спал, уютно свернувшись на пассажирском сиденье и практически полностью укутавшись в тяжелое, пахнущее деревом и дорогим табаком шерстяное пальто Хёнджина. Из-под темного подола пальто виднелись только кончики пальцев левой руки — они расслабленно, инстинктивно и оберегающе покоились на его животе. Там, под слоями мягкой одежды, теплилась их новая, еще совсем крошечная жизнь.       Хёнджин остановил машину на затяжном красном светофоре у моста Мапо. Он не стал переключать передачу, просто держал ногу на педали тормоза, и медленно повернул голову к мужу.       Внутри альфы сейчас шел свой собственный, невидимый и очень тяжелый бой. Сонхва был прав: президентство в такой махине, как «Хван Глобал» — это огромная, сокрушительная власть. Но это еще и колоссальный, удушающий стресс. Сделки, интриги совета директоров, бесконечные перелеты и хищные оскалы акул бизнеса, которые только и ждут, когда молодой преемник оступится. Хонджун уезжает в Европу, фактически оставляя сына один на один с этой безжалостной корпоративной машиной.       Но глядя на спящего Феликса, Хёнджин почувствовал, как вся его внутренняя тревога, все сомнения и страхи медленно отступают, оседая на дно бесполезной пылью.       Он смотрел на бледное, умиротворенное лицо своего омеги, на его чуть приоткрытые губы, на то, как мерно и плавно вздымалась его грудь. И в этот момент Хёнджин отчетливо, до звенящей ясности в голове понял: он выдержит абсолютно всё. Пускай акционеры точат свои зубы, пускай конкуренты строят козни — у него есть то, ради чего стоит стоять насмерть.       Он не повторит ошибок своего отца. Хонджун всю жизнь бежал — от чувств, от близости, от ответственности за тех, кого приручил, прячась за холодными стенами кабинетов и бесконечными филиалами. Хонджун позволил власти и суровой родне сожрать свою человечность и разрушить брак. Хёнджин сжал руль чуть крепче, давая себе немую, нерушимую клятву: он никогда не позволит этой чертовой корпорации встать между ним и его семьей. Кабинет президента будет лишь местом работы, но его настоящим домом, его святыней навсегда останется этот омега и их будущий ребенок.       Светофор переключился на зеленый. Ауди мягко тронулась с места, бесшумно преодолевая последние километры до их жилого комплекса. Когда Хёнджин аккуратно припарковал машину на подземном паркинге, он не стал сразу будить мужа. Он заглушил двигатель, погружая салон в абсолютную тишину, и несколько минут просто сидел, слушая ровное дыхание Феликса. Альфа мягко отстегнул свой ремень безопасности, потянулся к пассажирскому сиденью и невесомо, стараясь не потревожить чужой сон, убрал упавшую на лоб Феликса светлую прядь волос. Он наклонился и прижался губами к его теплому виску, оставляя там долгий, нежный и бесконечно благодарный поцелуй.       — Я с тобой, солнышко, — едва слышно прошептал он в мягкую кожу. — Ничего не бойся.       Хёнджин бесшумно вышел из машины, обошел её и открыл пассажирскую дверь. Он действовал предельно аккуратно: просунул одну широкую ладонь под лопатки Феликса, вторую — под его колени, и легким, привычным движением поднял мужа на руки вместе с накинутым пальто. Феликс лишь сонно причмокнул губами, уткнулся носом в изгиб хёнджиновой шеи и обвил его плечи одной рукой, неосознанно ища знакомое тепло своего альфы.       Хёнджин без труда донес его до лифта, а затем и до двери их квартиры. Приложив палец к сенсорному замку, он толкнул дверь плечом и шагнул в тихий, пахнущий уютом коридор.       На пороге их тут же встретило тихое, приветственное попискивание. Кимми, их сонная собака, лениво потягиваясь и шумно смачно зевая, принялась кружиться у ног Хёнджина, тихонько стуча когтями и тявкая от радости, что хозяева наконец вернулись домой.       — Тш-ш-ш, маленькая, — шепотом приструнил её Хёнджин, осторожно шагая по полу там, куда еще не успела шагнуть собака.       Он прошел в спальню, где шторы были предусмотрительно задернуты, и бережно опустил Феликса на мягкий матрас. Освободив мужа от обуви и аккуратно укутав его в домашнее теплое одеяло, Хёнджин лег рядом, прямо в одежде, и притянул омегу к себе со спины, утыкаясь носом в его затылок.       Шторм этого долгого, безумного дня окончательно утих. В этой постели, под мерное сопение Феликса и тихое поскуливание устроившейся в ногах Кимми, Хёнджин точно знал — они со всем справятся. Вместе.