Минус на минус: Абсолютный плюс

      Раннее воскресное утро просачивалось в квартиру неохотно, тонкими, еще совсем не жаркими иглами света сквозь кружевной белый тюль. В комнате стояла та самая глубокая, звенящая тишина, которая бывает в мегаполисах только в седьмом часу утра выходного дня, когда город еще не успел задохнуться в дорожной пыли и многочисленных гудках машин.       В небольшой омежьей квартире было непривычно.       Непривычно тихо и... уютно.       Ёсан открыл глаза медленно, без резкого привычного рывка, который обычно сопровождался судорожным вдохом. Первое, что он осознал — его обоняние, обострившееся до предела после того, как он окончательно перестал принимать подавляющие гормоны блокаторы, буквально взрывалось от обилия новых, чистых красок. Его собственный омежий запах — тонкий жасмин, больше не задыхался в одиночестве, не прятался испуганно за химической горечью таблеток. Наоборот, жасминовые ноты, мягкие и абсолютно спокойные, дремали, лениво переплетаясь с чужим, но ставшим за последние дни невероятно родным ароматом. Древесный, глубокий, с едва уловимой ноткой сухого табака и дорогого селективного парфюма аромат Сонхуна заполнял собой всё пространство спальни. Он укутывал Ёсана, словно тяжелое, но невесомое шерстяное одеяло, даря давно забытое, почти детское ощущение абсолютной безопасности.       Омега сел на постели, прислушиваясь к своему телу. Побочные эффекты от отмены препаратов всё еще давали о себе знать: в теле копошилась легкая, вязкая слабость, а пальцы рук слегка подрагивали, но внутренне Ёсан чувствовал себя обновленным. Впервые за несколько месяцев в его голове не стучал набатом панический страх.       С кухни донеслись едва слышные звуки: негромкий стук керамической кружки о столешницу, шуршание бумажного полотенца.       Ёсан тихо поднялся, накинул на плечи просторный домашний кардиган и, бесшумно ступая босыми пятками по прохладному паркету, вышел в кухню-гостиную. На пороге он замер, невольно залюбовавшись открывшейся картиной.       Пак Сонхун — блистательный директор аналитического отдела, всегда безупречно застегнутый на все пуговицы, в накрахмаленных рубашках от кутюр и с идеальной укладкой сейчас выглядел до невозможности домашним, уютным и оттого немного забавным. Его широкие, развитые плечи туго обтягивала старая домашняя футболка, а короткие штаны открывали лодыжки, делая его фигуру в условиях маленькой, компактной кухоньки Ёсана слегка неуклюжей. Волосы альфы были мокрыми и растрепанными. Ёсан впервые видел его без воска и лака: пряди непослушно падали на лоб, и крупная капля воды, сорвавшись с кончика темно-каштановой челки, скользнула по шее, задерживаясь на четко очерченной ключице, и скрылась под воротником футболки. От Сонхуна пахло свежестью, кофе и... гелем для душа самого Ёсана.       Альфа уже приготовил простой завтрак. На тарелке аккуратной горкой лежали поджаренные тосты. Сам Сонхун лениво подпирал бедром кухонную столешницу, держа в руке большую кружку с дымящимся кофе из кофемашинки. Вокруг плиты царил легкий беспорядок: Сонхун явно не знал, где у Ёсана лежат салфетки, ложки и нож для хлеба, а потому искал все наугад, оставив пару ящиков приоткрытыми.       Заметив омегу, Сонхун мягко улыбнулся, и в его глазах вспыхнул теплый, утренний свет.       — Доброе утро. Не хотел тебя будить. Кофе?       — Доброе, — Ёсан прошел вперед, садясь на высокий барный стул и подтягивая к себе острые колени. Он шумно втянул носом воздух, хитро прищурившись. — Сонхун-а... От тебя пахнет моим гелем для душа. Розовая лаванда с цитрусом? Серьезно? На директоре-аналитике-Паке это звучит как минимум комично.       Сонхун на секунду смутился, но тут же подхватил флирт, поставив перед омегой кружку с дымящимся кофе. Он опустил взгляд на одолженную еще вчера у Ёсана футболку, словно действительно мог увидеть там запах, а затем тихо, с бархатистой хрипотой в голосе, рассмеялся:       — Твой гель — единственное, что не заставило бы меня пахнуть плохо, Ли. Так что... виновен.       — Ты мне теперь должен, — Ёсан прикусил нижнюю губу, чувствуя, как внутри него просыпается давно забытый азарт легкой, ни к чему не обязывающей игры. Этот вайб легкости пьянил не хуже алкоголя.       — Я готов отдать любой долг, — Сонхун поставил свою кружку на столешницу и сделал медленный, уверенный шаг вперед к омеге на стуле. Его голос стал заметно ниже, вибрируя на грани шепота. — Проси все, что угодно. Я сделаю для тебя абсолютно всё, Ёсан.       Расстояние между ними сократилось до непозволительного. Это было мягкое, но вполне осязаемое нарушение личных границ. Сонхун наклонился чуть ниже, заставляя Ёсана слегка закинуть голову. Древесный аромат альфы, смешанный с лавандой, ударил в рецепторы с новой силой. Сердце Ёсана пропустило удар, а затем пустилось вскачь, глухими ударами отдаваясь в ушах.       Сонхун бережно, едва касаясь подушечками пальцев, подхватил Ёсана за подбородок, приподнимая его лицо к себе. Секунда. Они дышали общим, наэлектризованным воздухом с запахом кофе и геля для душа. Губы Сонхуна, приоткрытые и теплые, были в паре сантиметров. Омега завороженно смотрел в немигающие, темные глаза альфы, чувствуя, как сладость и истома стягиваются внизу его живота.       Сонхун подался вперед, собираясь накрыть его губы своими, и в эту самую долю секунды...       «Ты мой, слышишь?! Ты никуда от меня не денешься! Ты всё равно всегда будешь возвращаться ко мне.»       В памяти Ёсана, словно раскаленное клеймо, вспыхнуло фантомное воспоминание. Тяжелая, до синяков сжимающая запястья рука Сана. Его удушающий запах чая. Вспышка ярости, крики. В миллисекунду до поцелуя Ёсана прошиб холодный пот. Ему показалось, что если он сейчас ответит Сонхуну, если позволит себе эту слабость, то совершит что-то ужасное. Преступление. Измену.       «Измену? Но какого черта?» — мысленно закричал Ёсан, борясь с подступившей тошнотой. Они с Саном больше никто друг другу. Они расстались целую вечность назад. Но израненный мозг, пораженный синдромом заложника, продолжал диктовать свои извращенные правила, внушая вину.       Ёсан дернулся. Мягко, но поспешно он отвернул голову вбок, разрывая контакт. Пальцы Сонхуна соскользнули с его кожи. Омега судорожно схватил свою кружку с кофе и сделал большой глоток, тут же обжигая кончик языка и едва не закашлявшись. Верхушки его щек моментально вспыхнули предательским, ярко-розовым румянцем, но не от смущения, а от стыда за собственную реакцию. Сонхун все понял без слов. В его взгляде не было ни злости, ни уязвленного альфьего самолюбия, только бесконечная, глубокая печаль и понимание. Он отступил на полшага назад, давая Ёсану так необходимое тому пространство. Альфа неловко кашлянул в кулак, сжал пальцы другой руки в карманах штанов и тихо, но твердо произнес:       — Извини. У меня и в мыслях не было давить на тебя, Ёсан-а. Если ты не готов... я не стану торопиться. Я буду ждать столько, сколько тебе нужно. Столько, сколько захочешь ты сам.       Ёсан замер, пряча лицо за краем керамической чашки. Ожог на языке неприятно саднил, но внутри горело сильнее. Он не привык к бескорыстной доброте. В жестоком мире чеболей, где он крутился годами, за каждым красивым жестом, за каждым «я подожду» всегда следовал скрытый счет к оплате. Альфы ничего не делали просто так. Сан тоже когда-то казался ему понимающим. Внутри Ёсана мгновенно сработал старый, проверенный годами защитный механизм. Чтобы не обжечься снова, чтобы не позволить себе поверить и открыться, нужно было обесценить искренность стоящего перед ним человека. Показать когти. Напасть первым.       Ёсан медленно опустил кружку, его взгляд стал холодным, расчетливым, почти чужим.       — Сонхун-а, — прямо спросил он, глядя альфе в глаза. — Скажи мне честно. Ты ведь делаешь это все только для того, чтобы насолить Чхве Сану? За ваше общее прошлое? Хочешь утвердиться за его счет, забрав меня? Я ведь прав?       Сонхун не перебивал, но его аристократичные черты лица на секунду словно окаменели.       — Не стоит, — продолжал Ёсан, подливая в голос яд, чтобы скрыть собственную уязвимость. — Это плохая идея. Ты ведь прекрасно знаешь, что я далеко не беззащитная кукла. Я имею огромное влияние на вице-президента Хвана. Предыдущий директор аналитического отдела вылетел со своего теплого места только потому, что я один раз пожаловался на него Хёнджину. Не играй со мной, Пак.       Сонхун замер, смотря на омегу с высоты своего немалого роста. Между ними повисла тяжелая, густая пауза. Альфа медленно отставил свою чашку на стол. Он не стал кричать, не стал с пеной у рта доказывать свою правоту или оскорбляться. Вместо этого он сделал уверенный шаг вперед, сокращая расстояние, и, прежде чем Ёсан успел отпрянуть, аккуратно взял его маленькие, совершенно ледяные ладони в свои сухие и горячие. Сонхун начал медленно, едва ощутимо поглаживать большими пальцами тыльную сторону ладоней Ёсана и его запястья, там, где судорожно и часто бился пульс, пытаясь его успокоить.       — Конечно, — тихо, но удивительно серьезно заговорил Сонхун. — Учитывая то, что происходило между мной и Чхве в прошлом, ты имеешь полное право так думать. Твоя логика абсолютно ясна, Ёсан. И я не виню тебя за эти мысли. Но... — он заглянул омеге в глаза, — у меня никогда не было подобных намерений. Мне не нужно ничего доказывать Сану, и уж тем более использовать тебя как трофей в наших старых разборках. Моя влюбленность в тебя... она чистая. Без корысти. Мне нужен ты, а не победа над кем-то.       Этот контраст, обжигающее тепло рук Сонхуна против холодного, выстроенного Ёсаном щита, сработал безотказно. Лед внутри омеги дал трещину.       Ёсан скептически посмотрел на альфу снизу вверх, но в глубине его карих глаз, за завесой напускной строгости, наконец-то зажглись теплые, живые смешинки. Напряжение, сковавшее плечи, бесследно испарилось.       — Ладно, — Ёсан слегка потянул руки на себя, но Сонхун отпустил их не сразу, напоследок мягко сжав пальцы. — Я посмотрю на твое поведение, аналитик Пак.       Сонхун облегченно улыбнулся, и эта улыбка сразу сделала его моложе на несколько лет.             — Я тебя не разочарую, заместитель Ли. Обещаю.

***

      Феликс сидел посреди их огромной двуспальной кровати, по-турецки поджав под себя ноги, и шмыгал носом, комкая в кулаке несчастную бумажную салфетку. Кончик его аккуратного, веснушчатого носика заметно покраснел, а из-за гормонального отека слизистых, который мучил его уже пару дней, голос звучал ужасно забавно — низко, немного в нос, с простудными нотками.       Хёнджин, стоявший у ростового зеркала и застегивавший ремешок дорогих часов, мгновенно нахмурился, едва услышав этот звук. Он резко развернулся, в два широких шага преодолел расстояние до постели и нагнулся перед мужем, прикладывая тыльную сторону прохладной ладони к его лбу, тщательно проверяя температуру. Феликс послушно замер под этим прикосновением, даже перестал жевать губу, а затем мягко перехватил запястье альфы, убирая его руку от своего лица.       — Джинни, ну я не заболел, честно, — гундосо, но бесконечно ласково проворчал омега, заглядывая в тревожные темные глаза напротив. — Врач же сказал на прошлом приеме, что это из-за прогестерона и отека. Обычный ринит беременных. Муму просто забирает себе все ресурсы, вот мой организм и капризничает.       Хёнджин шумно выдохнул, но полностью контролировать свое беспокойство так и не смог. Он буквально трясся над каждым вздохом Феликса, готовый по первому щелчку вызвать бригаду лучших врачей Сеула. Убедившись, что лоб мужа не горячий, Хёнджин вернулся к зеркалу, поправляя легкий, идеально сидящий по фигуре графитовый джемпер, который подчеркивал его широкие, развернутые плечи и узкую талию. Феликс, не отрывая взгляда, внимательно следил за каждым движением альфы. Внутри него, подстегиваемое бушующими гормонами, внезапно проснулось легкое, собственническое омежье ворчание.       — И зачем ты так тщательно уложил волосы? — Феликс смерил мужа оценивающим, слегка прищуренным взглядом. — Вы же просто с Саном собираетесь посидеть в альфьей компании. Обычный бар. Зачем этот джемпер? Он слишком... слишком хорошо на тебе сидит.       Хёнджин замер на секунду, уловив эти ревнивые нотки. На его губах моментально расплылась довольная ухмылка. Он снова подошел к постели, наклонился к Феликсу так близко, что омеге пришлось закинуть голову, упираясь ладонями в матрас позади себя.       — Хочешь, я вообще никуда не поеду? — вкрадчиво предложил Хёнджин, заглядывая в любимые глаза. — Останусь дома. С тобой и Муму. Буду весь вечер кормить тебя маринованной редькой и целовать твой сопливый нос.       Феликс картинно, шумно вздохнул, забавно гоняя сопли в носу, и, не выдержав этой дразнящей ухмылки, схватил декоративную подушку, несильно хлопнув альфу по плечу.       — Ну уж нет, иди давай, — но в противоречие своим словам Ликси потянул Хёнджина за край джемпера вниз, вынуждая того сесть на край матраса. — Чхве там сто процентов совсем закис и приуныл, раз впервые за столько времени вспомнил, что у него вообще-то есть лучший друг. Но волосы! — Феликс резко запустил пальцы, на которых еще остался едва уловимый след от увлажняющего крема, в безупречно зачесанные назад пряди Хёнджина. Безжалостно, собственнически он взъерошил идеальную укладку, превращая строгого, лощеного вице-президента «Хван Глобал» в домашнего, растрепанного и невероятно сексуального мужа. — Никакие омеги в этом баре не должны на тебя смотреть. Ты только мой, Хван Хёнджин, — удовлетворенно хмыкнул Феликс, глядя на результат своего труда. Но тут же, опустив взгляд на джемпер, который все еще предательски подчеркивал идеальный рельеф тела мужа, Ликси тихо сдулся. Из-за изменившегося тела, округлившегося животика, который уже выделялся под просторной футболкой, и лица, казавшегося ему самому из-за отеков круглым, как луна, Феликса на секунду накрыла волна чистой, уязвимой неуверенности. Опустив плечи, он тихо пробормотал. — Ты такой красивый уезжаешь... А я тут как сыч опухший, с соплями и салфетками сижу. Скоро в дверь боком проходить буду.       Хёнджин мгновенно стал серьезным. Весь его шутливый тон испарился. Он перехватил ладони Феликса, бережно сжимая их в своих руках, и заглянул омеге прямо в душу, выжигая всю его минутную слабость. Он ухмыльнулся. Той самой фирменной, немного наглой улыбкой, в которую Феликс влюбился еще подростком в старшей школе.       — Солнце, посмотри на меня, — твердо потребовал Хёнджин, дожидаясь, пока муж поднимет на него глаза. — Какая мне разница, кто там в баре? У меня на других омег тело биологически не реагирует. Как со школы на тебя одного каменно встал, так до сих пор и стоит. И стоять будет только на тебя, понял? Даже когда мы старыми дедами станем, и ты будешь ворчать на меня еще сильнее. Ты для меня самый красивый. Всегда. А сейчас, когда ты носишь нашего Муму — ты вообще святой.       Феликс вспыхнул густым, смущенным румянцем до самых ушей. Попытался спрятать глупую, счастливую улыбку, шмыгнул носом и снова слабо ткнул Хёнджина подушкой в бок, прогоняя остатки грусти.       — Дурак ты, Хван. И шутки у тебя дурацкие.       Когда Хёнджин начал подниматься, чтобы уже окончательно обуваться и ехать, Феликс неожиданно со стоном слегка прогнулся в пояснице, утыкаясь лбом в плечо мужа и судорожно потирая поясницу ладонями.       — Ох... — выдохнул он сквозь зубы. — Муму сегодня к вечеру какой-то запредельно тяжелый. Поясницу тянет просто жутко, как будто я мешок риса весь день на себе таскал. Он хоть и весит сейчас меньше килограмма, но я никак не могу привыкнуть к этим его скачкам роста. Растет как на дрожжах.       Хёнджин замер, так и не встав с кровати. Лицо альфы мгновенно сосредоточилось. Он аккуратно пересел к Феликсу за спину, заставляя того выпрямить и расслабить ноги. Большие, горячие ладони Хёнджина уверенно забрались под домашнюю футболку омеги, ложась прямо на обнаженную, напряженную кожу поясницы. Альфа начал медленно, с умеренным давлением разминать уставшие мышцы большими пальцами, совершая круговые движения. Феликс от этого блаженно прикрыл глаза, шумно выдохнул через нос и расслабленно обмяк, откидывая голову на плечо мужа.       Пока Хёнджин размеренно массировал поясницу, в его голове запустился судорожный, экстренный мыслительный процесс.       «Так, это не дело. Ему тяжело. Что там говорил врач? Подушка? Точно, нужна та огромная ортопедическая подушка для беременных в форме буквы U, про которую я читал. И бандаж. Специальный поддерживающий бандаж, чтобы снять нагрузку со спины. Надо заказать прямо сейчас, с экспресс-доставкой на дом. И массажиста сертифицированного найти, который умеет работать с беременными омегами» — Хёнджин мысленно поставил напротив этих пунктов жирные галочки, сделав их главным приоритетом на завтрашнее утро.       — Ну всё, всё, беги, а то Сан там точно с ума сойдет в одиночестве, — Феликс мягко похлопал мужа по бедру, прерывая массаж, хотя уходить из этих теплых рук очень не хотелось. — Возвращайся побыстрее, ладно?       — Скоро буду, малыш, — Хёнджин наклонился, оставляя нежный, долгий поцелуй на открытой шее Феликса, прямо возле пульсирующей жилки.       Феликс в ответ потерся носом о его плечо, оставляя на коже и одежде Хёнджина свой густой, сладкий, абсолютно домашний аромат, щедро разбавленный феромонами Муму. Этот запах въелся в джемпер альфы плотным щитом — клеймо, заявляющее любому чужому человеку, что этот альфа занят, зацелован и счастлив в браке, где ждет ребенка.       Окутанный этим семейным теплом, любовью и мыслями, Хёнджин наконец поднялся, взял ключи от Ауди и вышел из квартиры.

***

      Закрытый, погруженный в густой полумрак VIP-зал дорогого сеульского бара встречал привычной, проверенной годами атмосферой приватности. В этом месте, скрытом от назойливых глаз прессы и камер папарацци, они с Саном коротали редкие свободные вечера еще с тех времен, когда Сан вернулся из Англии. Из скрытых в стенах динамиков лился ленивый, тягучий джаз, обволакивая пространство и убаюкивая своей монотонностью. На тяжелой столешнице из темного дуба сиротливо поблескивала бутылка коллекционного односолодового виски, а в двух массивных стаканах медленно, с едва слышным шуршанием таял прозрачный лед.       Хёнджин выглядел абсолютно расслабленным. В каждом его плавном движении, в широком вороте джемпера, открывающим вид на шею и фигурные ключицы, и мягкой линии плеч сквозило то неповторимое домашнее тепло, которое альфа впитал всего полтора часа назад в своей спальне. Он то и дело косился на экран лежащего рядом смартфона, ожидая весточки из дома, и каждый раз, когда дисплей загорался, его губы невольно трогала глупая, бесконечно нежная улыбка.       На экране светилось свежее сообщение от Феликса: фотография, на которой Кимми забавно, до мелких морщинок на длинном носу, жевала кусочек сочного яблока. Чуть ниже бежала строчка текста: «Посмотри на эту проглотку! Джинни, возвращайся скорее, мы с Кимми и Муму скучаем»       Хёнджин тихо фыркнул, чувствуя, как внутри разливается сладкое, щемящее концентрированное счастье.       — Ты меня вообще слышишь, Хван? — глухой, пропитанный раздражением голос Сана безжалостно разрезал джазовую гармонию.       Хёнджин поднял взгляд от телефона, и его улыбка мгновенно погасла. Чхве выглядел откровенно паршиво. Его безупречный дизайнерский костюм-тройка был небрежно помят, узел галстука безжалостно ослаблен и сдвинут набок, а темные волосы, обычно уложенные волосок к волоску, сейчас были хаотично взъерошены пальцами. Сан пил слишком быстро и много. Он не смаковал дорогой алкоголь, а буквально глушил его, короткими, рваными глотками опустошая стакан за стаканом. В каждом его жесте, во вздувшихся на шее венах и тяжелом дыхании сквозила агрессивная, раненая маскулинность. Его штормило. Штормило от уязвленного эго и бешеной ревности.       Сан начинал этот разговор издалека, пытаясь сохранить лицо, но алкоголь быстро сорвал маску чебольского лоска, обнажая кровоточащую гордость. Он отчаянно искал поддержки у человека, который знал их с Ёсаном со школы.       — Я искренне не понимаю, что этой принцессе еще нужно, — зло выплюнул альфа, со стуком опуская пустой стакан, где звякнули подтаявшие кубики льда, и тут же потянувшись к бутылке. — В нем вообще остался хоть грамм здравого смысла? Я ведь всё делаю правильно. Как надо. Пытаюсь вернуть то, что у нас было в школе, Хёнджин! Всё могло быть по-настоящему. Он ведь даже тест на беременность делал, анализы сдавал... Я был уверен, что он залетел. Надеялся, что ну всё, теперь он точно мой. А он... — Сан горько, цинично усмехнулся, пытаясь спрятать за этой маской панический страх потери контроля. — Он мне после вашей этой приторной гендер-пати в лицо швырнул результаты. Сказал, что чист, не беременен. И посмотрел на меня так, будто я пустое место. Пыль под его ногами!       На слове «беременность» Хёнджин замер. Стакан с виски застыл у самых его пухлых губ. Одинокий кубик льда тихо, со звоном ударился о хрустальную стенку. В голове вице-президента Хвана мгновенно, со страшным, оглушительным свистом сложился пазл, который он до этого момента в упор не замечал, ослепленный собственной семейной эйфорией. Перед глазами замелькали обрывки воспоминаний последних недель: бледное, почти прозрачное лицо Ёсана на празднике, его трясущиеся руки, то, как омегу буквально уводило в сторону, стоило Сану сделать шаг в его направлении. Хёнджин вспомнил, как Ёсан в последнее время отпрашивался с работы. Вспомнил слова Феликса о том, что ему тревожно из-за поведения Ёсана. И вот сейчас случилось прозрение. Горькое, отрезвляющее. Былая дружеская слепота и снисходительность к собственническим замашкам лучшего друга разбились вдребезги, оставив после себя лишь глухую, поднимающуюся откуда-то со дна желудка ярость.       Хёнджина перекрыло. Перекрыло так сильно, что в ушах зашумело. Он только что приехал из дома. Он только что гладил округлившийся животик своего мужа, чувствовал тепло их Муму. Для Хёнджина беременность сейчас была священным, хрупким таинством, требующим от альфы максимального трепета, заботы и благоговения. А Сан... Сан только что пренебрежительно выплюнул:       «Залетел... Надеялся, что теперь будет мой».       Для Чхве ребенок был не чудом. Не продолжением любви. Ребенок для него был наручниками. Поводком. Способом сломать крылья гордому омеге и запереть его в клетке, как вещь, как трофей. На контрасте с той нежностью, которую Хёнджин испытывал к Феликсу, это прозвучало как абсолютное, грязное святотатство. До Хвана наконец дошло: пока он бережно нянчит своего омегу, его лучший друг детства буквально уничтожает родного брата его мужа. И делает это хладнокровно, прямо у него под носом, мысля как кастрированный в плане эмпатии, эмоционально искалеченный чеболь. Сан ни на грамм не повзрослел с их школьных времен. Он остался тем же эгоистичным, избалованным мальчишкой, привыкшим ломать игрушки, если они не хотят с ним играть.       Хёнджин с глухим стуком поставил стакан на дубовую столешницу. Он сделал это с такой силой, сдерживая рвущуюся наружу ярость, что янтарная жидкость выплеснулась через край, пачкая его ладонь и рукав джемпера. Альфа даже не вытер руку. Вся его минутная расслабленность испарилась, плечи напряглись, а взгляд стал стальным, леденящим.       —... и этот Пак еще крутится рядом, — продолжал рычать Сан, не замечая перемены в друге, ослепленный собственной злостью. — Строит из себя спасителя, сука. Думаешь, я не вижу, как Ёсан на него смотрит? На меня он так в школе смотрел, верил каждому слову... А сейчас смотрит на меня как на палача!       Сан сжал зубы до хруста. В глубине души он прекрасно понимал свою неполноценность перед Сонхуном. Понимал, что Пак стабильнее, правильнее, чище. Но вместо того чтобы признать свои ошибки и попытаться измениться, Сан по привычке включал тупую, разрушительную агрессию.       — Ты совсем сошел с ума, Чхве? — голос Хёнджина прозвучал негромко, но в этой тишине он резанул, как скальпель. — Послушай себя со стороны. Ты сейчас сидишь передо мной и бесишься из-за того, что парень не беременен от тебя? Ты хотел повязать его ребенком, заведомо зная, в какой ад превратил его жизнь? Ты себя вообще слышишь?       Сан осекся на полуслове, уставившись на друга диким, непонимающим взглядом. Он ждал сочувствия, ждал привычного:       «Да уж, брат, ну и ситуация, держись».       Но вместо этого получил хлесткую оплеуху.       — Ты его своей высокородной семье до сих пор боишься показать, — Хёнджин подался вперед, и его аура альфы буквально придавила Сана к креслу. — Боишься прийти в их чебольское гнездо, ударить кулаком по столу и сказать: «Это мой омега, и я женюсь на нем!». У тебя кишка тонка, Сан! Ты прятал его по углам все эти годы. Ты и сейчас продолжаешь его прятать, потому что до дрожи в коленях боишься осуждения своего круга и гнева отца. И после этого ты смеешь заикаться о ребенке? С таким пренебрежением?       — Хван, ты не имеешь права... — Сан попытался вклиниться в монолог, его лицо перекосило от ярости, но Хёнджин жестко оборвал его, даже не повысив голоса:       — Сядь и заткнись. Ты хочешь запереть его дома, чтобы он принадлежал тебе как вещь.       Взгляд Сана на мгновение стал абсолютно мертвым, пустым. Вся его агрессия разбилась о безжалостную правду Хёнджина. Он глухо, едва шевеля губами, произнес:       — Ты не знаешь, каково это, Хван. Легко тебе говорить. Твой отец сам передал тебе бразды правления, он доверяет тебе. А мой... мой за каждый неверный шаг, за каждый слух готов стереть меня в порошок. Лишить всего, ради чего я пахал годами без сна и отдыха. Я... я пытался защитить Ёсана от своей семьи. Защитить его от их грязи и давления.       Хёнджин горько, издевательски усмехнулся, и эта усмешка окончательно добила Сана.       — Защитить? — Хван покачал головой. — Хреново у тебя вышло, Чхве. Ты защищал свой трон, свои акции и свое теплое кресло в совете директоров, а не его. И в итоге ты сам сделал ему в тысячу раз больнее, чем когда-либо смог бы сделать твой отец. Ты довел его до этого ада... Да он эти чертовы блокаторы горстями глотал только потому, что от одного твоего запаха его наизнанку выворачивает! Он дышать боится в твоем присутствии, лишь бы на нем твоего клейма не осталось. Я вчера видел, как его трясло, когда ты просто подошел ближе в коридоре офиса. Ты ведешь себя как гребаный тиран, а не как альфа. Проснись, Сан, мы больше не в школе. Хотя даже в школе, когда ты лажал, у тебя хватало мозгов включить голову, признать вину и расположить его к себе заново. Сейчас ты просто его душишь своими стальными клешнями.       — Да ты просто стал мягкотелым подкаблучником, Хван! — в отчаянии выкрикнул Сан, хватаясь за последнюю соломинку своего эго. — Ты вообще перестал соображать, Ёсан мой омега, он...       Хёнджин медленно поднялся со своего места. Он поправил низ своего джемпера, расправил плечи и посмотрел на друга детства сверху вниз холодным, отстраненным взглядом. Казалось, будто джаз на фоне стал совсем тихим.       — Да, я подкаблучник, Чхве. И мне охренительно, — спокойно, с абсолютным превосходством ответил Хёнджин. — Знаешь почему? Потому что мой омега счастливо улыбается и целует меня, когда я прихожу домой. А твой пьет химикаты, чтобы не задохнуться от твоего присутствия. Подумай об этом на досуге, председатель Чхве. Включи свою заплывшую гордостью башку. Все равно, какая разница, кто подкаблучник, если любимому человеку от этого хорошо? — Хёнджин залез в карман, достал крупную купюру и небрежно бросил ее на дубовый стол, прямо в лужицу разлитого виски. — Ёсан — брат моего мужа. Он член моей семьи. И если ты не уберешь свои руки и продолжишь его уничтожать, я сам заберу его и спрячу так, что ты его никогда не найдешь. И мне будет абсолютно плевать на нашу многолетнюю дружбу, Сан. Приди в себя, пока ты окончательно не сломал человека и не потерял его навсегда. И запомни, если Пак Сонхун заберет его себе и даст ему ту безопасность, которую ты дать побоялся — я пальцем не шевельну, чтобы тебе помочь.       Хёнджин развернулся и твердым шагом вышел из VIP-зала, оставив Сана в полной, удушающей тишине. Чхве остался сидеть, уставившись мертвым взглядом на мокрую купюру на столе. Его челюсти сжались с такой силой, что на щеках заходили дикие, острые желваки. Слова Хёнджина, словно яд, начали медленно проникать в его сознание, запуская страшный, ломающий эго мыслительный процесс, который заставит его пить всю эту ночь напролет.       Выйдя на ночную, прохладную улицу Сеула, Хёнджин судорожно вздохнул. Его до сих пор потряхивало от ярости. Он достал телефон и на ходу быстро набрал номер своего личного водителя:       — Подгоняй Ауди к главному входу. Живо.       Повесив трубку, Хёнджин выудил из кармана пачку сигарет и зажигалку. Пальцы слегка подрагивали. Он вообще-то старался не курить в последнее время, снова и снова пытаясь бросить эту пагубную привычку ради Феликса и Муму. Но сейчас слова Сана настолько выбили его из колеи, настолько обожгли изнутри, что не закурить было выше его сил.       Он чиркнул зажигалкой. Огонек на мгновение осветил его резкие черты лица. Первая затяжка была быстрой, жадной, дым обжег горло горьким, терпким вкусом. Хёнджин прикрыл глаза, медленно выпуская серую струю в прохладный ночной воздух. Постепенно, спустя пару минут, вспышка чистой ярости начала утихать, оставляя после себя тяжелую, свинцовую думу. Когда к тротуару бесшумно притерлась его черная Ауди, Хёнджин курил уже медленнее, задумчиво разглядывая тлеющий огонек между указательным и средним пальцами.       «Если Ликси учует запах табака, точно будет ругаться», — с теплой, виноватой усмешкой подумал Хван. Став врачом, Феликс начал с утроенной силой следить за здоровьем своего альфы, контролируя каждый его шаг, хотя когда они были подростками в школе, его вообще ничего не смущало в этой пагубной привычке.       Когда от сигареты осталось совсем мало, Хёнджин аккуратно придавил его о бок урны, туша уголек, выбросил фильтр и шагнул в просторный, пахнущий дорогой кожей салон автомобиля, опускаясь на заднее пассажирское сиденье.       Машину плавно повело вперед по ночным проспектам. Голову Хёнджина слегка туманило от выпитого алкоголя, и дикая злость окончательно уступила место глубокому, взвешенному решению. Он до сих пор не мог поверить в то, что услышал. Он ведь видел их отношения в школе. Видел эту сумасшедшую, болезненную любовь на расстоянии, их бесконечные, громкие расставания и страстные воссоединения. Они всегда боролись друг за друга, как умели. Но чтобы Сан действительно докатился до такого... чтобы мыслил категориями «поводков» и принуждения. Это в голове не укладывалось.       Хёнджин повернул голову к окну, разглядывая размытые огни Сеула. В этот момент он принял окончательное, железобетонное решение. Да, Феликс — его главная задача, его дом, его омега, его любимый муж, ради которого Хёнджин без колебаний сотрет в порошок любого. Но Ёсан теперь тоже часть его семьи. Его родная кровь через Феликса. И Хёнджин обязан защитить этого израненного омегу. Даже если ради этого придется заживо похоронить многолетнюю дружбу со своим лучшим другом детства.       Хёнджин ввел код от входной двери и максимально медленно провернул ручку, затаив дыхание. Массивная входная дверь поддалась с едва слышным, мягким щелчком. На часах давно перевалило за полночь, и квартира встретила своего хозяина сонной, обволакивающей тишиной и глубоким полумраком. Горел лишь один-единственный настенный ночник в прихожей, отбрасывая длинные, причудливые тени на матовые стены.       Первое, что сделал Хёнджин, едва переступив порог — шумно потянул носом воздух, судорожно пытаясь уловить степень собственного «криминала». На душе скребли кошки. Ему было чертовски, до колик стыдно перед Феликсом за ту минутную слабость на улице у бара. Горький, въедливый запах табачного дыма, смешанный с тяжелым шлейфом дорогого виски, казался самому Хёнджину кричащим, удушающим... и скрыть его в замкнутом пространстве было практически невозможно.       Стараясь не издавать ни звука, альфа быстро, резким движением стянул через голову графитовый джемпер, оставаясь в одной легкой майке, и скинул его в корзину с бельем в прачечной. В его голове уже зрел идеальный план перехвата: бесшумно, как ниндзя, добежать до ванной комнаты, залезть под обжигающие струи душа, тщательно вымыть волосы с мятным шампунем, почистить зубы раза три подряд, и только потом, абсолютно стерильным, скользнуть под одеяло к мужу, избежав справедливого омежьего гнева.       Но планам вице-президента «Хван Глобал» не суждено было сбыться.       Со стороны спальни раздался тихий, сонный шорох, а затем дробный, ритмичный стук когтей по паркету. Из темноты коридора, радостно виляя всем телом и подметая пол длинными рыжими ушами, выбежала Кимми. Собака ткнулась влажным носом в лодыжку Хёнджина, обнюхивая, а после преданно заглядывая в глаза, но лаять не стала — слишком хорошо знала правила этого дома.       А следом за собакой показалось и само домашнее чудо Хёнджина.       Феликс выглядел до невозможности трогательным, домашним и беззащитным. На нем была огромная, безразмерная серая футболка альфы, которая едва ли не доходила до колен и смешно топорщилась на аккуратном животике. Золотистые волосы с чуть отросшими корнями были очаровательно растрепаны после сна, торча в разные стороны, а глаза казались припухшими. Омега сошел с ковра на прохладный паркет прихожей, зябко поджимая голые пальцы ног, и в один шаг сократил расстояние между ними. Не говоря ни слова, Феликс просто уткнулся лбом прямо в грудь Хёнджина. Он повел плечами, посильнее вжимаясь в родное тепло, и тут же сделал глубокий вдох, чутко дернув покрасневшим носом. Тот был уже замучан бумажными салфетками и припух.       — Курил? — голос Феликса из-за отека слизистых прозвучал совсем глухо, низко и с забавным, сопливым ворчанием. Он поднял голову, сердито и обиженно глядя на мужа снизу вверх, и смешно шмыгнул носом. — Джинни... Ну ты же обещал, что бросишь. Мы же договаривались.       Хёнджин замер, чувствуя себя пойманным с поличным школьником. Он виновато, с бесконечной нежностью окольцевал талию Феликса руками и старался дышать чуть в сторону, чтобы лишний раз не травить омегу запахом перегара. Альфа прижался губами к макушке мужа, вдыхая родной, чистый аромат геля и едва уловимого крема от растяжек.       — Прости, малыш, — горячо и поспешно зашептал Хёнджин, поглаживая Феликса по скрытым под хлопком лопаткам. — Разговор с Саном... он просто оказался слишком тяжелым. Меня перекрыло, я не сдержался. Всего одна сигарета, честно. Я сейчас быстро в душ, всё смою, ты даже не почувствуешь...       Он приготовился выслушать долгую лекцию о вреде пассивного курения для плода, о сосудах и здоровье, но Феликс лишь тихо, как-то совсем устало вздохнул. Омега не стал ругаться. Он просто крепче обнял Хёнджина за пояс, пряча лицо в изгибе его шеи, прямо там, где под кожей горячо пульсировала вена.       — Ладно... — сонно пробормотал Феликс, утыкаясь носом в теплую кожу альфы, словно этот жест мог перекрыть любой запах табака. — Иди, чисти зубы, смывай свою гадость и ложись спать. Без тебя вообще не засыпается... Муму тяжелый, поясницу ломит, как не лягу — не удобно. И мне холодно без тебя.       Эти простые, тихие слова, сказанные сонной омегой в ночной тишине прихожей, ударили Хёнджина под дых сильнее, чем любые глупые слова Сана в баре. Внутри альфы, где еще час назад бушевала темная, разрушительная ярость, внезапно воцарился абсолютный, звенящий покой. Он посмотрел на растрепанную макушку своего мужа, перевел взгляд на его округлившийся животик, где под сердцем Феликс бережно носил их общее продолжение.       — Я быстро, Ликси. Одна минута, и я с тобой, — Хёнджин нежно поцеловал Феликса в кончик покрасневшего носа, заставив омегу забавно зажмуриться, и, мягко отпустив его, быстрым шагом направился в ванную, унося в груди решимость, готовую свернуть горы.       Хёнджин принял душ за считанные минуты. Смывая под обжигающими струями воды остатки тяжелого вечера, он не жалел мятного геля, отчаянно пытаясь уничтожить едкий шлейф табачного дыма. Выйдя из ванной, альфа лишь слегка промокнул полотенцем мокрые волосы, оставив их растрепанными прядями падать на лицо, и в одних боксерах, не скрывающих плотного рельефа мышц и четких линий тела, бесшумно вернулся в спальню.       В комнате царил мягкий сумрак. Хёнджин ожидал увидеть мужа спящим, но, едва приблизившись к постели, заметил, что Феликс ворочается, кутаясь в одеяло.       — Почему мой любимый еще не спит? — тихо, едва слышным шепотом спросил Хёнджин.       Он аккуратно скользнул под тяжелое одеяло, принося с собой свежесть мятного геля и едва уловимую, глубокую горчинку дорогого виски, которую не смог до конца заглушить ни один парфюм. Хёнджин собственнически и трепетно притянул Феликса к себе со спины. Его большая, горячая ладонь уверенно легла на теплый животик омеги, бережно накрывая Муму, а вторая рука по-хозяйски, но нежно обняла мягкое бедро, фиксируя мужа в своих объятиях.       Феликс тихо, измученно вздохнул и сразу же развернулся в этих крепких руках, устраиваясь лицом к Хёнджину. Он по-кошачьи уткнулся носом прямо в основание его шеи, туда, где ярче всего пульсировал природный, чистый и густой аромат альфы, сквозь который едва пробивалась мятная отдушка геля.       — Без тебя теперь вообще не спится... — сонно пожаловался Феликс, утыкаясь еще сильнее и тихо, сипло шмыгая носом. — Стоит тебе уйти, и Муму начинает ёрзать, будто требует, чтобы папа вернулся на место.       Хёнджин ласково прижался губами к его виску, прислушиваясь к этому тяжелому дыханию.       — Как твой носик, малыш? Сильно заложило?       — Сойдет... — сипло пробормотал Феликс сквозь сон, лениво перебирая пальцами ткань на плече мужа. — До утра доживу. С тобой легче дышится.       Омега уже погружался в тягучую дремоту, укачанный родным теплом, но даже сквозь подступающий сон его чуткие инстинкты сработали безотказно. Феликс уловил, как напряжены широкие плечи Хёнджина. Он почувствовал эту тяжелую натянутость, которая исходила от альфы едва уловимыми волнами. Хёнджин лежал рядом, но его мысли все еще были там, в полутемном баре, среди осколков чужой, разрушенной жизни. Феликс не стал спрашивать про Сана. Он был мудрым омегой и глубоко уважал личные, сугубо секретные разговоры Хёнджина с лучшим другом, понимая, что если муж захочет — он расскажет сам. Вместо расспросов Ликс просто сильнее, всем телом прижался к Хёнджину, закидывая на его бедро свою ногу и практически растворяясь в его руках.       — Джинни... — тихо, почти невесомо прошептал Феликс в полумрак спальни, и этот шепот прозвучал искренне, до боли обнаженно. — Спасибо тебе. Спасибо, что ты у меня такой. Что с тобой... вообще не страшно. Ничего не страшно.       Эти слова, сорвавшиеся с губ засыпающего мужа, ударили Хёнджина под дых с такой силой, что у него на мгновение перехватило дыхание. В груди болезненно екнуло.

«С тобой не страшно».

      В ушах Хёнджина набатом снова зазвучал отчаянный голос Сана: «Я думал, он залетел... Надеялся, теперь будет мой».       В глазах за секунду пронеслась картина того, как Ёсан, бледный и затравленный, горстями глотал опасные химикаты, разрушал свое здоровье блокаторами только чтобы от него не пахло Саном, чтобы скрыться, защититься, не позволить Сану повязать себя ребенком как наручниками. Ёсану было страшно. Ему было смертельно страшно рядом с альфой, который должен был быть его вселенной, его главной опорой.       Хёнджин крепче, до дрожи в мышцах, сжал Феликса в объятиях, утыкаясь носом в его золотистые волосы. На контрасте с кошмаром, в котором жил Ёсан, хрупкое счастье в их собственной спальне казалось Хёнджину священным сокровищем. Он медленно, с благоговением поцеловал Феликса в шею, чувствуя, как под его ладонью было тепло Муму. В эту секунду Хёнджин дал себе безмолвную, самую важную клятву. Он костями ляжет, но вытащит Ёсана из этого круга ада. Он поможет ему обрести точно такую же безопасность, покой и уверенность в завтрашнем дне. И если Сан не сможет сломать свое эго, если не сможет повзрослеть и измениться ради омеги — Хёнджин лично поможет Сонхуну в завоевании внимания омеги.

***

      Ночь медленно опускалась на город, окрашивая небо над Сеулом в глубокие, чернильно-сизые тона. Сонхун уехал уже несколько часов назад, отправившись спать домой, но его невидимое, теплое присутствие всё еще отчетливо осязалось в каждой детали маленькой квартиры. На кухне царил идеальный, почти стерильный порядок: вся посуда была тщательно вымыта и расставлена по местам, капли воды на глянцевой столешнице вытерты досуха, а на плите стоял накрытый крышкой свежий ужин, который альфа заботливо приготовил перед уходом. Но самым странным, пугающим и одновременно манящим было то новое, фантомное ощущение на губах Ёсана, которое омега безуспешно пытался переварить весь оставшийся день. Стоило ему прикрыть глаза, как он снова чувствовал бережное, невесомое прикосновение горячих пальцев к своему подбородку и слышал бархатистый, вибрирующий шепот:       «Моя влюбленность в тебя... она чистая».       Ёсан сидел на широком подоконнике в кухне-гостиной и обняв руками колени. На нем был мягкий домашний кардиган, в который он кутался, как в кокон. Его собственный жасмин пах необычайно спокойно — хрупкие, нежные ноты распускались в комнате лениво и плавно. Ёсан глубоко вздохнул, и грудную клетку больше не сдавливал невидимый стальной обруч. Он мог дышать. В тонких, слегка подрагивающих пальцах омега крутил мобильный телефон. Темный стеклянный экран отражал блеклый свет уличных фонарей.       На дисплее было абсолютно, звеняще пусто. От Чхве Сана не было ни одного пропущенного вызова, ни одного сообщения за последние несколько часов. Ёсан не знал и не мог знать, что в этот самый момент Сан сидит в глухом VIP-зале бара, захлебываясь собственным бессилием и ломая желваки после безжалостных, хлестких слов Хёнджина. Омега просто смотрел на чистую панель уведомлений. И внезапно, посреди этой воскресной тишины, Ёсан поймал себя на ошеломляющей, дикой мысли: впервые за долгие, мучительные годы ему не было страшно от этого молчания. Внутри не сжимался в тугой узел панический страх перед последующей бурей, предчувствие допросов и вспышек чужой агрессии. Вместо привычной тревоги в груди копошилось что-то совершенно иное. Навеянное древесным шлейфом Сонхуна, который все еще едва уловимо витал в квартире, это чувство было легким, прозрачным и чистым.       Ему было свободно.       Вдруг гаджет в руке резко, требовательно завибрировал, нарушая тишину. Ёсан крупно вздрогнул, и сердце по старой, въевшейся в подкорку привычке испуганно пропустило удар. Мышцы мгновенно подобрались, а в голове пронеслась паническая мысль:       «Чхве. Это он».       Омега судорожно разблокировал экран, готовый увидеть на дисплее имя своего персонального палача. Но на экране высветился совсем другой контакт.       Это был Сонхун.       Ёсан выдохнул сквозь приоткрытые губы, чувствуя, как мгновенно обмякли напряженные плечи. Строчка короткого сообщения гласила: «Надеюсь, ты поужинал и не оставил то, что я приготовил, остывать. Отдыхай больше, Ёсан-а, завтра сложный рабочий день! Спокойной ночи».       Простая. Абсолютно банальная, незамысловатая забота, в которой не было ни капли контроля, ни скрытого требования, ни желания подавить. Сонхун не спрашивал, где он, с кем он и почему не отвечает. Он просто хотел убедиться, что Ёсан сыт и в безопасности.       От этой глупой, короткой фразы на экране внутри омеги словно перевернулся какой-то важный, заржавевший рычаг. На губах Ёсана сама собой расплылась мягкая, искренняя улыбка. В памяти мгновенно, яркой вспышкой воскресло это неловкое, домашнее утро на его крошечной кухне: растрепанные мокрые волосы Сонхуна, капля воды на его ключице, тесная футболка, подчеркивающая широкие плечи, и маслянистый след от тоста на кружке. Этот безупречный, аристократичный аналитик Пак, который в его квартире превращался в заботливого, немного неуклюжего альфу, готового сделать для него абсолютно всё.       Внизу живота разлилось густое, сладкое, томительное тепло. Нежное чувство медленно поднялось выше, пробираясь медленно к легким и самому сердцу. Оно внезапно сжало их в один тугой, горячий жгут, перехватывая дыхание, но не от тревоги, как это бывало с Саном, а от невероятного, кружащего голову трепета. Ёсану на секунду показалось, что он разучился вдыхать воздух, оглушенный этой чистой, бескорыстной заботой.       Он прижал телефон к груди, прикрывая глаза, и впервые за семь лет позволил себе просто верить в то, что его тоже могут беречь.

***

      Понедельник в головном офисе корпорации «Хван Глобал» начался с деловой суеты высшего уровня. В просторном, залитом утренним светом кабинете президента Хван Хонджуна пахло крепким эспрессо и дорогими чернилами свежих контрактов. Ёсан сидел в глубоком кожаном кресле напротив массивного стола руководителя, держа на коленях раскрытый планшет. Рядом, закинув ногу на ногу, расположился вице-президент Хёнджин.       Старший альфа, размеренным, авторитетным голосом зачитывал ключевые пункты новых соглашений, к которым они совместно пришли с советом директоров холдинга Чхве Сана. Ёсан профессионально, с абсолютной концентрацией делал пометки в документе, сверяя юридические формулировки. Работа была его спасительным якорем. В эти минуты он не был израненным, уставшим омегой — он был высококлассным специалистом, чьему мнению доверяли первые лица компании.       После завершения утреннего разбора полетов, когда Хонджун отпустил их, Хёнджин и Ёсан вместе вышли в широкий, отделанный мрамором и стеклом коридор, направляясь в сторону своего крыла. Хёнджин шел размашистым шагом, на ходу листая что-то в телефоне и привычно распределяя оперативные задачи.       — Так, Ёсан, — Хван на секунду остановился у панорамного окна, повернувшись к своему заместителю. — Финансовые приложения к этому договору нужно пересчитать в первую очередь. Проверь логистические риски, которые они заложили в третьем параграфе. Остальное — таблицы по налогам и графики поставок, можешь отложить на вторую половину дня, там не к спеху.       — Понял. Сделаю до обеда, — коротко кивнул Ёсан, собираясь идти дальше, но Хёнджин вдруг замер.       Лицо вице-президента мгновенно посерьезнело, лоск сошел, обнажая личную, глубокую тревогу. Хван вспомнил их вчерашний тяжелый, яростный разговор с Саном в баре и свое решение. Хёнджин сделал шаг ближе и заговорил тихим, но веским, пропитанным альфьей защитой голосом:       — Ёсан... Я вчера виделся с Саном. И мы очень... занятно поговорили. Я просто хочу, чтобы ты знал: я тебя защищу. Что бы ни произошло, как бы он ни давил — за твоей спиной стою я и вся юридическая служба «Хван Глобал». Если он перейдет черту, я сделаю всё, но защищу тебя от него.       Ёсан на секунду замер, и его пальцы крепче сжали пластиковый корпус планшета. Внутри шевельнулось сложное, противоречивое чувство. С одной стороны, забота Хёнджина была искренней, но с другой... она болезненно задела его профессиональное и личное эго.       — Спасибо, Хёнджин-а, — несмело, сдерживая вздох, ответил омега, заставляя себя вежливо улыбнуться. — Я ценю твою поддержку. Правда. Но... я со всем справлюсь сам. Я не маленький. Мне двадцать три, и я способен решать свои проблемы.       Хёнджин понимающе, но немного снисходительно кивнул, похлопал его по плечу и скрылся за дверью своего кабинета. Ёсан же дошел до приемной, на ходу бросил секретарше: «Меня ни для кого нет», зашел в свой кабинет и плотно закрыл за собой стеклянную дверь. Сразу же, не снимая пиджака, он подошел к столу и нажал на кнопку блокировки. Прозрачное до этого стекло мгновенно, с тихим шуршанием налилось густым, непроницаемым матовым. Ёсану до крика, до тошноты захотелось уединиться, скрыться от всего этого огромного, давящего офиса.       Омега сел за свой рабочий стол, включил компьютер и погрузился в рутину: отвечал на скопившиеся электронные письма, заполнял сложные квартальные графики и сводил таблицы. Но на подкорке, словно навязчивая мелодия, продолжала крутиться тема Сана и слов Хёнджина. Ёсана откровенно, глубоко оскорбило это желание Хвана защитить его.       «Я защищу тебя», — пронеслось в голове.       Почему все альфы вокруг видят в нем какую-то немощную, сломанную куклу? Маленького, беззащитного омежку, которого нужно прятать за широкими спинами? Ёсан годами терпел полный пиздец, он выжил, он построил карьеру, он сам, черт возьми, может постоять за себя! Ему не нужны спасители, которые будут жалостливо гладить его по голове.       Вбивая очередную цифру в таблицу Эксель, Ёсан не выдержал. Он с силой нажал на клавишу Enter и глухо, зло рыкнул себе под нос:       — Какого хрена вообще... За кого он меня принимает?       От этой вспышки чистой, концентрированной злости его природный аромат, не сдерживаемый химией, мгновенно активизировался. Нежный, прохладный жасмин в секунду стал плотным, терпким, зазвучав остро, с явными нотками колючего раздражения. Запах заполнил всё пространство кабинета, оседая на мебели и стенах.       Неожиданно из бури собственных мыслей Ёсана вырвал негромкий, размеренный стук в матовую стеклянную дверь. Омега резко вскинул голову. Сквозь матовую поверхность невозможно было разглядеть лицо, но по высокому, статному и широкому силуэту, который мягко перекрывал свет из коридора, Ёсан мгновенно, безошибочно догадался, кто стоит по ту сторону.       Сонхун.       Внизу живота омеги, вопреки всей его минутной злости, мгновенно, сладко и предательски потеплело от одного осознания присутствия этого альфы. Но Ёсан тут же мысленно ударил себя по рукам, жестоко душа эти истинно омежьи, податливые инстинкты. Он выпрямил спину, сжал губы и сухим, ровным голосом произнес:       — Войдите.       Стеклянная дверь мягко открылась в сторону, и в кабинет вошел Пак Сонхун. Ёсан невольно затаил дыхание. На альфе сегодня не было строгого пиджака. Вместо него Сонхун надел тонкую, идеально сидящую черную рубашку поло. Мягкий трикотаж плотно облегал его широкую, мощную грудную клетку и подчеркивал рельефные, сильные предплечья, на которых отчетливо проступали дорожки вен. Это было незаконно красиво для рабочей обстановки.       — Здравствуйте, директор Пак, — Ёсан попытался сказать это строго, но против воли его губы дрогнули в мимолетной, нежной улыбке. Чтобы скрыть это секундное помешательство, омега слегка прикусил нижнюю губу, мысленно ругая себя последними словами: «Да о чем ты думаешь, придурок! Соберись!» Он мигом опустил взгляд на бумаги, делая вид, что безумно занят, и напустил на себя официальный тон. — Что-то хотели, Сонхун-а? По поводу новых соглашений с «Чхве Групп»?       Сонхун ничего не ответил. Он плавно закрыл за собой стеклянную дверь, и электронный замок снова перевел ее в полностью матовый режим. В ту же секунду они оказались абсолютно отрезаны от всего внешнего мира, запертые в пространстве одного кабинета. Альфа сделал всего один шаг внутрь и тут же замер, глубоко, шумно втянув носом воздух. Острый, раздраженный жасмин Ёсана буквально ударил Сонхуна по рецепторам. Но альфа не нахмурился, не выказал недовольства. Вместо этого на его лице расплылась мягкая, бесконечно понимающая полуулыбка. Он чуть повел носом, улавливая оттенки чужих эмоций, и бархатистым, тихим голосом произнес:       — Кто-то посмел испортить тебе утро, заместитель Ли? Твой жасмин сейчас звучит так, будто готов в одиночку пойти войной на весь совет директоров и разнести этот офис в щепки.       Эта фраза, сказанная без тени снисходительности, а с легким, уважительным восхищением его яростью, мгновенно сбила с Ёсана всю спесь. Всё его накопленное раздражение на Хёнджина как-то резко сдулось, оставив после себя лишь растерянность. Сонхун не пытался его пожалеть. Он видел его силу.       Альфа неторопливо подошел к рабочему столу, но не стал нависать над Ёсаном сверху вниз, демонстрируя доминантность. Вместо этого он аккуратно, грациозно присел на самый край массивной деревянной столешницы, прямо сбоку от омеги. В руке Сонхун держал плотный крафтовый стаканчик, от которого исходил умопомрачительный, пряный аромат цитрусового чая с бергамотом и чабрецом. Он мягко поставил его на чистый лист перед Ёсаном.       — Я знаю, что ты сильный, Ёсан-а, — тихо, но чертовски уверенно заговорил Сонхун, глядя омеге прямо в глаза. — Я знаю, что ты со всем всегда справляешься сам, и вся работа «Хван Глобал», по сути, держится на твоих отчетах. Но даже самым сильным людям... иногда нужно, чтобы им просто вовремя принесли горячий чай. Без лишних слов и спасательных операций. Держи.       Для Ёсана это был настоящий, культурный шок. Сердце пропустило удар, а в груди разлилась щемящая нежность. Сонхун не строил из себя героя. Он признавал его авторитет, его статус, его независимость, а не пытался выставить его слабой жертвой, которую нужно опекать. Он просто... заботился. На равных.       Пытаясь скрыть накатившее, удушающее смущение и то, как идеально этот альфа считал его внутреннее состояние, Ёсан судорожно опустил голову и начал хаотично, бездумно перебирать разложенные на столе бумаги. Его тонкие пальцы заметно, мелко подрагивали, выдавая волнение с головой.       Сонхун, разумеется, это заметил. Не говоря ни слова, он медленно протянул свою большую, теплую ладонь и уверенно, мягко накрыл ею подрагивающие пальцы Ёсана, прижимая их к столешнице. Точно так же, как делал это в то волшебное воскресное утро на его кухне. Этот жест и плотный, древесного шлейфа кедра и сандала, который мгновенно окутал Ёсана, подействовали как мощнейшее успокоительное. Омегу наконец-то отпустило. Весь его искусственный боевой настрой, желание рычать на мир и защищаться от вымышленных врагов растаяли без следа. Ёсан шумно, со свистом выдохнул через рот, расслабил плечи и просто бессильно уткнулся лбом в свою свободную руку, согнутую в локте. Он просто чертовски устал бороться со всем миром.       Сонхун понимающе молчал, лишь медленно, успокаивающе поглаживал большим пальцем тыльную сторону его ладони, даря незыблемое ощущение почвы под ногами.       — Помнишь, что я обещал тебе в воскресенье? — раздался над ухом вибрирующий голос альфы. — Я не разочарую тебя, Ёсан-а. Никогда. И я не Сан. Мне не нужно ломать тебя, запирать или контролировать каждый твой вздох, чтобы просто быть рядом. Мне достаточно того, что ты позволяешь мне греть твои руки.       Омежьи инстинкты Ёсана внутри буквально запели, ликуя от этой мысленной капитуляции. Внизу живота снова сладко, тягуче заныло, требуя большего. Ёсан медленно поднял голову, его взгляд заскользил по мощным предплечьям Сонхуна в черном поло, перевел на красивые, четко очерченные губы альфы. Он отчетливо понял, насколько этот мужчина стал ему дорог и приятен всего за несколько недель. Напряжение между ними в матовом кабинете стало почти осязаемым, густым, как сироп. Сонхун, уловив этот ответный, плывущий взгляд омеги, начал медленно, плавно наклоняться к его лицу...       На рабочем столе с резким, агрессивным жужжанием загорелся неоновый индикатор селектора внутренней связи. Звук безжалостно разрезал интимную тишину. Ёсан вздрогнул, чертыхнулся про себя и, нехотя отняв руку от ладони Сонхуна, нажал на кнопку приема.       Из динамика раздался взволнованный, слегка испуганный голос секретарши:       — Ёсан-ним, прошу прощения за беспокойство... К вам посетитель. Председатель Чхве Сан. Он без записи, но очень жестко настаивает на личной встрече по поводу утренних соглашений, которые вы обсуждали с президентом Хваном. Говорит, это срочно. Пропустить его к вам?       Ёсан и Сонхун одновременно замерли, глядя друг другу прямо в глаза. Воздух в кабинете мгновенно изменился. Природный запах Сонхуна в долю секунды потерял свою мягкость, став тяжелым, терпким и опасно-защитным, заполнив пространство. Ёсан молчал, не зная, что ответить. Внутри привычно шевельнулся липкий шлейф прошлого, но присутствие Сонхуна не дало ему разрастись.       Большая, горячая рука Пака плавно легла поверх ладони Ёсана, которая всё еще удерживала кнопку селектора. Альфа мягко, ненавязчиво нажал на нее, временно отключая микрофон, но не разрывая связь. А затем Сонхун резко, решительно подался вперед. Его вторая рука взлетела вверх, длинные пальцы уверенно, но невероятно нежно обхватили подбородок Ёсана, приподнимая его лицо.       Сонхун накрыл приоткрытые в удивлении губы омеги своими в глубоком, собственническом и одновременно голодном поцелуе. Альфа внутри себя понимал: он бы безбожно соврал, если бы сказал, что не ждал этого момента весь прошлый день и всю сегодняшнюю мучительную ночь. Поцелуй был горячим, влажным и тягучим. Ладонь Сонхуна плавно скользнула с подбородка на щеку Ёсана, оглаживая нежную кожу, а затем спустилась ниже, по тонкой шее, заставляя тело омеги мгновенно покрыться табуном покалывающих, сладких мурашек. Ёсан ответил на поцелуй практически сразу, тихо застонав в чужие губы. Через пару секунд он все же первым, прерывисто отстранился, тяжело дыша. Его порозовевшие, припухшие губы блестели, а на нижней остался едва заметный влажный след. Омега чувствовал, как от одной этой недолгой ласки, от близости Сонхуна его белье между ног стало влажным, а колени окончательно превратились в вату.       — Ты... — тихо, хрипло выдохнул Ёсан, глядя на альфу потемневшими глазами. Он безумно хотел спросить, не хочет ли Сонхун сегодня вечером снова приехать к нему, остаться, приглядеть за ним в его квартире, защитить этой ночью от опасных монстров... Но селектор на столе снова взорвался требовательным, настойчивым жужжанием. Время вышло. Ёсан заставил себя нажать на кнопку, так и не успев озвучить свое сокровенное желание, оставив в воздухе лишь это короткое, сорванное «ты».       — Ёсан-ним! — голос секретаря уже срывался на панику. — Председатель Чхве очень... очень просит аудиенции. Он уже идет по коридору к вашей приемной. Что мне делать?       Ёсан судорожно прикусил изнутри щеку, пытаясь вернуть лицу рабочее выражение. Сонхун медленно, плавно поднялся со стола. На его губах играла торжествующая, хищная улыбка альфы, который только что получил самое главное подтверждение. Он жестами, приложив пальцы к губам, а затем указав на дверь, показал Ёсану, что ему пора уходить, чтобы не устраивать здесь сцен. И отдельно указал на крафтовый стаканчик, беззвучно одними губами артикулируя:       «Пей чай. Обязательно».       Пока секретарша на проводе продолжала лепетать о том, что глава «Чхве Групп» буквально рвется внутрь, Ёсан сделал глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак, и ответил в микрофон:       — Пропускай. Пусть входит.       Сонхун развернулся и твердым шагом направился к выходу. Стоило ему нажать на ручку, как именно в этот момент на пороге вырос Чхве Сан.       Два статусных альфы столкнулись в дверях практически лоб в лоб. Между ними мгновенно проскочила такая яростная, осязаемая искра, что воздух, казалось, затрещал от напряжения. Чхве Сан, выглядевший уставшим, со слегка покрасневшими после бессонной ночи глазами, мгновенно раздул ноздри, шагнув внутрь.       Сонхун, ни на секунду не потеряв своего аристократичного лоска, спокойно, едва заметно склонил голову в чисто официальном, холодном приветствии:       — Председатель Чхве. Доброе утро.       — Директор Пак, — процедил сквозь зубы Сан, его взгляд на секунду стал абсолютно диким, ломаясь об уверенность соперника.       Сонхун прошел мимо него, но, уже закрывая за собой дверь с внешней стороны, он на секунду заглянул через плечо Сана, посмотрел прямо на Ёсана и еще раз выразительно указал глазами на стаканчик с чаем, напоминая о своей заботе.       Ёсан, глядя на это, не выдержал и поспешно опустил голову, пряча глупую, абсолютно неуместную сейчас счастливую улыбку.       Матовая дверь с мягким щелчком закрылась. Сонхун ушел. Атмосфера в кабинете в ту же секунду кардинально, удушающе изменилась, становясь тяжелой, давящей и колючей. Прошлое и настоящее столкнулись в замкнутом пространстве.       Сан сделал несколько тяжелых шагов к столу. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в движениях все еще сквозила та самая чебольская, привычная властность. Он резко, со стуком положил на полированную поверхность стола перед Ёсаном тяжелую черную папку из крокодиловой кожи. Одну руку Чхве демонстративно засунул в карман дорогих брюк. Верхние пуговицы его темно-синей офисной рубашки были небрежно расстегнуты, галстук отсутствовал. Альфа тяжело, шумно выдохнул, его взгляд намертво прикипел к порозовевшим, зацелованным губам омеги, а затем сместился на крафтовый стаканчик с чаем.       Сан горько усмехнулся, и его голос, пропитанный уязвленной до крови гордостью, разрезал тишину кабинета:       — Смотрю, вы очень хорошо ладите с директором Паком, заместитель Ли. Прямо в рабочее время.       Сан прекрасно понимал, что именно здесь происходило буквально минуту назад. Плотный, пьянящий аромат чужого альфы, смешанный с удушающе сладким откликом жасмина, буквально кричал об этом. Желваки на лощеном лице Чхве на мгновение резко ходили под кожей, пальцы в кармане брюк сжались в кулак до побелевших костяшек. Но Сан сдержался. Внутри него глухо взвыл первобытный инстинкт — зарычать, перевернуть этот чертов стол, прижать Ёсана к стене и силой вытравить из него запах Пак Сонхуна. Однако он подавил этот порыв, заставляя себя оставаться на месте.       На его язвительную фразу о директоре Паке Ёсан даже не подумал оправдываться. Раньше омега сжался бы, замер в ожидании чего угодно, но сейчас за его спиной стояла монолитная, железобетонная сила — искренняя поддержка Хёнджина и надежное, обволакивающее тепло Сонхуна. Это дало ему внутренний стержень. Ёсан поднял прямой, абсолютно холодный и профессиональный взгляд, в котором не было ни капли прежнего омеги:       — Мы работаем в одной компании, председатель Чхве. И наши личные или рабочие отношения не входят в пакет документов по соглашению с Хван Хонджуном. Садитесь. Что у вас в папке?       Сан не сел. Но, вопреки обыкновению, он не стал нависать над столом, пытаясь подавить омегу своими габаритами. Вместо этого он сделал осознанный, тяжелый шаг назад, увеличивая дистанцию и добровольно давая Ёсану то самое личное пространство, которого лишал его годами. Это была его неуклюжая попытка не давить. Взгляд Сана скользнул по столу и зацепился за крафтовый стаканчик. На картонном ободке застыла крошечная, блестящая капля чая. Чхве медленно перевел тяжелый взор на губы Ёсана — влажные, слегка припухшие, которые омега только что судорожно облизывал, пытаясь скрыть следы чужого поцелуя. В груди Сана разлилась такая концентрированная, выжигающая легкие горечь, что на мгновение ему стало трудно дышать. Но он заставил себя остаться внешне спокойным.       — Здесь... правки по логистическому узлу, — голос Сана прозвучал наводяще, заметно глуше и тише его обычного уверенного тембра. — Подумал, что лучше сам их занесу.       Ёсан подавил желание сказать о том, что это председатель Чхве мог и делегировать подчиненным. Он же так любит это делать. Вспомнить хотя бы все те разы, когда альфа говорил, что перегонит авто Ли, но это делали его люди?       Ёсан тихо фыркнул, пряча кривую линию губ за ободком стаканчика с чаем.       Сан открыл папку, и они принялись сверять пункты контракта Хонджуна. Но напряжение в кабинете достигло такого апогея, что буквы и цифры на бумаге просто расплывались у Ёсана перед глазами, превращаясь в бессмысленные черные строчки. Сан читал абзац, сбивался, начинал заново. Воздух казался наэлектризованным. Наконец, прямо посреди юридического термина, Сан резко замолчал. Он закрыл глаза на несколько секунд, массируя переносицу пальцами, тяжело выдохнул и негромко, сбросив маску председателя, произнес:       — К черту. Я не могу просто читать это, Ёсан-а. — В его голосе не было обвинения. Жесткие, отрезвляющие слова Хёнджина, высказанные вчера в баре, словно вскрыли Сану грудную клетку, заставив посмотреть на себя со стороны. Он посмотрел на Ёсана — открыто, беззащитно, растеряв всю свою чебольскую спесь. Сейчас перед омегой стоял не грозный руководитель многомиллионного холдинга, а тот самый парень из их школьного прошлого. Парень, который сейчас фатально запутался в собственных чувствах. — Мне очень не нравится то, что я сейчас здесь почувствовал, — искренне, без обиняков признался Сан, и его пальцы чуть дрогнули. — Мне чертовски не нравится, как Сонхун смотрит на тебя. И то, что он был здесь, в твоем кабинете, за закрытыми дверями... Меня наизнанку выворачивает от ревности, Ёсан, я не буду врать и строить из себя святого. Но я... я пытаюсь. Хёнджин вчера вылил на меня ушат ледяной воды. Я пришел домой и полночи просто сидел в темноте, думал. Обо всем, что я натворил. — Сан сделал короткие полшага вперед, повинуясь инстинктивному желанию стать ближе, но тут же заставил себя остановиться, уважая очерченные Ёсаном границы. Его голос стал поразительно мягким, в нем обнажилась глубокая, кровоточащая уязвимость. — Я знаю, что наломал дров. Знаю, что до смерти напугал тебя своим поведением и ублюдской историей с беременностью... Я вел себя как законченный идиот, Ёсан. Но я вел себя так только потому, что до безумия испугался, что совсем, окончательно тебя потерял. Мой контроль — это просто трусость. Потому что я все еще чувствую к тебе слишком много. Меня до сих пор штормит и выкручивает суставы от одного твоего взгляда точно так же, как в школе. Мои чувства никуда не делись, Ёсан-а... Они стали только тяжелее и глубже с годами. Я не знаю как мне это контролировать, — Сан посмотрел прямо в расширившиеся глаза омеги. В его темных зрачках не было ни тени приказа, ни привычного требования подчиниться, там сквозила немая, отчаянная просьба. — Пожалуйста... просто не руби с плеча. Не бросайся в сторону Пака только ради того, чтобы сделать мне больно, отомстить или защититься от меня. Дай мне шанс показать, что я могу иначе.       Ёсан замер, боясь даже вздохнуть. Его сердце заколотилось в горле. Такой Сан — искренний, оголенный, признающий свою слабость и сжигающую ревность без кулаков, битья посуды и яростных криков, пугал его гораздо сильнее, чем Сан-тиран. К Сану-деспоту у Ёсана за семь лет выработался иммунитет. Против его агрессии у омеги были наготове острые когти, холодные щиты и глухая броня. Но против такой абсолютной уязвимости у Ёсана не было защиты.       Он слишком хорошо помнил, когда видел Сана таким в последний раз. Это было в школе. В тот ужасный день, когда по коридорам разлетелось видео-признание, и вчерашнего правую руку лидера компании все начали презрительно и жестоко называть «Чмо-Саном». Тогда Сан стоял перед ним точно так же — содранный до мяса, униженный всеми и бесконечно одинокий.       Природный жасмин Ёсана в мгновение ока снова изменил свой оттенок. Из колючего, яростного и оборонительного он стал растерянным, мягким, с тонкими, едва заметными нотками щемящей грусти. Запах выдал его смятение с потрохами.       Сан горько, едва заметно улыбнулся, чутко уловив эту перемену в воздухе и заметив растерянность в глазах напротив. Он был благодарен уже за то, что его выслушали и не выставили за дверь. Альфа понимал, что и так выдал сейчас слишком много, перешагнув через собственную гордость, которую собирал по крупицам с конца школы. Он медленным, размеренным движением поправил манжету дорогой рубашки, неуловимо возвращая себе привычный, строгий образ председателя холдинга.       — Правки к контракту я оставил в папке, — спокойно произнес Сан, кивнув на черную папку. — Посмотри их на свежую голову, когда освободишься. До встречи на общем собрании, заместитель Ли.       Сан развернулся и твердым, размеренным шагом вышел из кабинета, аккуратно закрыв за собой матовую дверь.       Ёсан остался в абсолютной, звенящей тишине. Он медленно опустился на стул, чувствуя, как мелко дрожат колени. На столе сиротливо стоял уже остывающий чай Сонхуна, а в воздухе кабинета, вступая в тихую борьбу с кедром, медленно оседал шлейф тяжелого, терпкого и глубоко тоскующего аромата черного чая Чхве Сана.

***

      Понедельник принес в квартиру Хван долгожданное, шумное оживление. Когда в прихожей раздался трель дверного звонка, Феликс, шлепая босыми ногами по паркету и забавно кряхтя, поспешил открыть. На пороге стояли его родители.       — Ого! Папы? — Феликс удивленно округлил припухшие глаза, переводя взгляд со старшего альфы на сияющего Джисона. — Как это ты, отец, решился оставить ресторан без своего строгого шефского присмотра в самый разгар обеда? Земля сошла со своей оси?       Минхо, выглядевший как всегда безупречно и статно в своей легкой льняной рубашке, лишь снисходительно хмыкнул, проходя в квартиру и по-хозяйски целуя сына в лоб.       — Ну, знаешь ли, — проворчал старший альфа, разуваясь. — Мы для чего, по-твоему, наняли Ян Чонина? Этот парень — золото, а не управляющий. Вцепился в ресторан своей жесткой хваткой, так что мы теперь вообще горя не знаем. Можно наконец-то и расслабиться перед старостью, уделить время внукам. Где этот твой вице-президент ходит?       Не дожидаясь ответа, Минхо уверенным шагом направился прямиком в просторную кухню-гостиную. Для него, как для профессионального шеф-повара, это пространство было священным. Он подошел к магнитной ленте на стене, придирчиво вытащил один из ножей и провел подушечкой большого пальца по лезвию, оценивая заточку. Для Минхо это был главный, неоспоримый маркер: если ножи в доме острые, значит, Хёнджин реально помогает Феликсу по хозяйству, оберегая его нежные руки. Если тупые, значит, Хван выступает в этой квартире исключительно в роли дорогого, красивого приложения к интерьеру. Удовлетворенно кивнув (Хёнджин явно берег пальцы своего омеги), старший альфа с чувством выполненного долга плюхнулся на глубокий, мягкий диван прямо перед огромной плазмой.       Минхо щелкнул пультом, мгновенно выуживая какой-то спортивный канал с футбольным матчем, и тут же похлопал себя по бедрам. Рыжая Кимми, до этого крутившаяся у ног гостей, радостно взвизгнула и в один прыжок запрыгнула к нему на колени. Минхо принялся со знанием дела чесать её за длинными шелковистыми ушами, серьезно и важно заглядывая собаке в морду:       — Ну что, Кимми, как этот длинноногий альфа тут за моим сыном ухаживает? Мясо ему нормальное покупает или этой своей травой из доставок кормит? Ты следи за ним, поняла? Чуть что... кусай за лодыжки.       Кимми в ответ лишь преданно заскулила и лизнула Минхо в подбородок, словно действительно понимала каждое слово своего сурового «дедушки» и была с ним абсолютно согласна.       В это время в прихожей Джисон, едва сбросив обувь, переключил всё свое внимание на сына. Стоило ему увидеть припухшее, круглое личико Феликса, его покрасневший веснушчатый носик и услышать тяжелое, гундосое шмыганье, как внутри старшего омеги мгновенно включился режим гиперопекающего папочки.       — Ликси, боже мой, да на тебе лица нет, — всплеснул руками Джисон, подлетая к сыну и трогая его щеки ладонями. — Неужели простыл?       Несмотря на то, что за панорамными окнами стояла удушающая, липкая жара корейского лета, Джисон моментально схватил с кресла пушистый шерстяной плед и принялся укутывать в него Феликса, словно тот находился где-то на заснеженном полюсе.       — Пап, ну какая простуда, тут такая духота, — слабо протестовал Феликс, пытаясь увернуться от шерстяных объятий. — У нас чуть ли не в каждой комнате по кондиционеру работает, мне вообще жарко!       — Вот именно, что кондиционеры! Просквозит в одну секунду, и глазом моргнуть не успеешь! — непреклонно отрезал Джисон, усаживая сына на диван рядом с Минхо и ставя перед ним принесенный с кухни термос. — А ну-ка, пей. Я специально сварил для тебя правильный, жирный домашний бульон. Хёнджин, небось, только о графиках своих думает, а ребенку нужны витамины и строительный материал для костей, — омега сел рядом с сыном.       Феликс, понимая, что спорить с папой — это абсолютно гиблое дело, послушно взял термос, сделал пару глотков, а затем расслабленно, с тихим вздохом уложил голову на колени папы, обернутые в мягкие летние брюки. Джисон тут же ласково запустил пальцы в его растрепанные, отросшие золотистые волосы, нежно массируя кожу головы.       — Ох, папа... Муму в последнее время какой-то тяжелый, — тихо пожаловался Феликс, шмыгая носом прямо в штаны Джисона. — Поясницу тянет так, будто я мешки на складе грузил. Он хоть и весит сейчас немного, но эти его скачки роста... Я иногда разогнуться не могу, так давит на таз... Чувствую себя разваливающейся старой мебелью.       Джисон мягко, успокаивающе улыбнулся, продолжая перебирать светлые пряди сына. Его взгляд наполнился такой глубокой, теплой ностальгией, от которой в комнате сразу стало еще уютнее.       — Ликси, давай я привезу тебе свой бандаж? — тихо, с родительской нежностью спросил Джисон. — Я отлично тебя понимаю. Помню, когда я ходил тобой и Ёсани, у меня спина просто отваливалась, я плакал по ночам от усталости. Так твой отец от меня вообще ни на шаг не отходил. Буквально на руках в ванную носил, каждый сантиметр моего тела целовал, поясницу часами растирал, пока руки не занемеют. Хёнджин твой — это же точная копия своего тестя. Такой же сумасшедший, одержимый альфа, когда дело касается здоровья и комфорта его омеги. Мы вчера с ним созванивались, он мне все уши прожужжал про ортопедические подушки для беременных и бандажи. Беспокоится о тебе.       Феликс от этих слов смущенно улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Гордость за своего альфу приятно грела грудь.       Немного отдохнув и допив бульон, Феликс загорелся идеей показать родителям то, над чем они с Хёнджином трудились последние недели.       — Идемте, я покажу вам, как мы обустроили детскую для Муму. Мы только вчера закончили с обоями.       Они всей толпой, включая Кимми, которая семенила следом, переместились в соседнюю, самую светлую комнату. Феликс приоткрыл дверь, являя родителям настоящий шедевр семейного уюта. Стены были оклеены нежными, пастельно-кремовыми обоями с едва заметными рисунками облаков и маленьких звезд. В центре стояла премиальная деревянная кроватка из светлого дуба, а в углу расположился мягкий пеленальный комод.       Джисон переступил порог детской, обвел взглядом этот островок чистой, искренней любви и ожидания. Он обошел комнату, в то время как Минхо остался стоять у дверного проема, словно не решаясь зайти бальше. Старший омега провел кончиками пальцев по еще пусто колыбели и его глаза невольно заблестели от слез.       — О боже... Это так... мило. Минхо посмотри, — всхлипнул Джисон, и из его глаз брызнули слезы абсолютного счастья. — Мой маленький Ликси сам скоро станет папой... Я не могу, это слишком прекрасно.       Минхо, тут же прошел до своего омеги и мягко, но крепко прижал Джисона к груди, утыкаясь носом в его висок и успокаивающе поглаживая по плечам.       — Ты чего, Хани, успокойся, — негромко, с любовью проворчал альфа. — Не плачь, а то сейчас и Ликси со своими гормонами за компанию разрыдается, и у нас тут будет филиал всемирного потопа. Всё просто замечательно. Наши дети молодцы, готовятся во всю.       Пока родители стояли в обнимку у кроватки, Феликс, наблюдая за ними, попытался присесть на стоящий рядом пушистый велюровый пуф. Из-за того, что Муму сейчас особенно сильно и ощутимо давил ему на тазовые кости, это простое действие превратилось в целый аттракцион. Омега забавно, громко покряхтел, смешно оттопырил попу и, балансируя руками, наконец-то мягко плюхнулся на пуф, шумно выдыхая через свой заложенный нос.       — Ох, папочки... — выдохнул Феликс, аккуратно укладывая ладони на низ живота. — Кажется, этот пуф теперь — мое любимое место в доме. Из него я хотя бы встать смогу без посторонней помощи.       Минхо и Джисон обернулись на этот звук и дружно, тепло рассмеялись, глядя на своего очаровательного и бесконечно любимого сына, который прямо сейчас строил их новое, большое семейное будущее.

***

      Хёнджин вернулся домой, когда солнце уже лениво опускалось за горизонт, заливая прихожую мягким янтарным светом. Стянув туфли, он сразу же уловил в воздухе квартиры не только привычный, родной сладкий аромат мужа и крема, но и густой, авторитетный шлейф зрелого альфы и теплые, домашние нотки выпечки.       — О, зятек пришел! — раздался из глубины квартиры спокойный, глубокий голос Минхо.       Прошагав в гостиную, Хёнджин обнаружил тестя, который невозмутимо восседал на диване, лениво почесывая спящую Кимми за ухом. Из глубины коридора, со стороны детской комнаты, доносился приглушенный, мерный скрежет переставляемой мебели, прерывающийся голосом Феликса:       — Папа, давай левее!       Феликс, разумеется, ничего сам не двигал. Папа Джисон ни за что в жизни не позволил бы беременному сыну поднимать что-то тяжелее чашки бульона, поэтому отдувался за двоих, с энтузиазмом переставляя легкие пуфы и комоды под чутким, командирским руководством младшего омеги.       Пока омеги были полностью поглощены обустройством комнаты для Муму, Хёнджин зайдя в гостинную, пожал руку тестю и устало опустился на диван рядом с Минхо, заставив Кимми удивленно поднять голову. На душе у вице-президента весь день было неспокойно. Разговор с Саном в баре, бледное лицо Ёсана в офисе — всё это пекло грудь Хёнджина раскаленным железом. Он посмотрел на тестя. Ли Минхо был человеком колоссального жизненного опыта, мудрым, жестким, но бесконечно преданным своей семье.       Хёнджин сжал пальцы в замок, сделал глубокий вдох и, не выдержав этого внутреннего давления, заговорил. Тихо, чтобы звук не долетел до детской:       — Отец... Мне нужно кое-что рассказать. Это касается Ёсана.       Минхо даже не повернул головы, продолжая смотреть в экран телевизора, наблюдая за матчем, но его пальцы на загривке Кимми мгновенно замерли.       Хёнджин, подбирая слова, рассказал всё. Про то, что узнал от Сана. Про то, что Ёсан жил в персональном, удушающем аду. Про то, как омега травил собственный организм сильнейшими блокаторами, разрушая здоровье, лишь бы не пахнуть собственным альфой. В этот момент в гостиной проявилась потрясающая, пугающая мужская солидарность. Минхо не перебивал, не вскакивал с места и не орал. Он просто... окаменел. Его широкие плечи напряглись, а природная аура в долю секунды стала настолько тяжелой, ледяной и осязаемой, что Кимми испуганно открыла глаза, спрыгнула с дивана и поспешила спрятаться под журнальный столик. В глазах старшего альфы зажглось то самое опасное, первобытное пламя отца, чьего ребенка посмели обидеть.       Минхо медленно повернул голову к Хёнджину. Его лицо казалось высеченным из мрамора.       — Ты береги Феликса и Муму, Хёнджин, — очень тихо, но с пугающей, стальной отчетливостью произнес Минхо. — Не забивай себе голову тем, что тебе сейчас не нужно. А Чхве займусь я. По-взрослому.       Хёнджин внутри себя сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал легкий холодок. Где-то на периферии сознания пискнула трусливая мысль, что он, возможно, только что жестко подставил своего лучшего друга детства, сдав его главному судье. Но как человек, как альфа, Хёнджин понимал, он не имеет права закрывать на это глаза. Если до Сана не получалось достучаться обычными словами, если он продолжал душить Ёсана своей эгоистичной любовью, значит, пришло время выпустить тяжелую артиллерию в виде Ли Минхо. И Хёнджин почему-то был уверен, что тесть найдет применение своему знаменитому набору профессиональных поварских заточных ножей — хотя бы, мысленно. Сану придется ответить за каждую слезу Ёсана.       Аура Минхо постепенно пришла в норму, тяжесть рассеялась, и он снова взглянул на зятя, но уже с сугубо практической, родительской заботой.       — Ладно. С этим выродком я разберусь. Теперь о насущном, — Минхо прищурился, оглядывая Хёнджина. — У Феликса есть бандаж? Как он вообще спит ночью, ему удобно? Ты посмотри, как он ходить стал. Вперевалку, как утка, забавно кряхтит на каждом шагу. Муму растет не по дням, а по часам, нагрузка на позвоночник огромная. Феликсу банально больно, Хван. Нужно облегчить ему этот период. Ты же уже что-то предпринял, или мне самому заняться?       Хёнджин поспешно закивал, чувствуя себя ответственным главой семейства:       — Да, отец, конечно. Я сегодня как раз оформил экспресс-доставку на специальную ортопедическую подушку для беременных. Большую такую, в форме подковы. Ликси в последнее время засыпает исключительно на мне: закидывает ногу, руку... Мне, конечно, безумно нравится спать с ним, переплетаясь всеми конечностями, я это обожаю... Но сейчас лето, жара стоит невыносимая. Нам вдвоем просто душно, он просыпается весь мокрый, капризничает. Подушка должна помочь. — Хван замялся, слегка потерев шею. — А вот насчет бандажа... Я сегодня весь обеденный перерыв листал сайты медицинских товаров, но там их столько видов, что у меня голова кругом пошла. Эластичные, жесткие, дородовые, универсальные... Я просто боюсь заказать не тот и навредить Ликси или малышу. Не знаю, какой лучше выбрать.       Минхо снисходительно, но одобрительно хмыкнул, оценив заботу зятя.       — Ладно, не суетись, Хёнджин. Мы с Джисоном этот вопрос решим. У Хани вроде оставался его старый бандаж с тех времен, когда он Ники ходил — качественный, японский, на мягких липучках. Он идеально держит поясницу. Мы приедем домой, Джисон его найдет в кладовой, я сам его постираю и привезу вам на днях.       — Спасибо, отец. Правда, очень выручишь, — искренне выдохнул Хёнджин, чувствуя, как с плеч свалилась еще одна забота.       В этот момент со стороны коридора раздался громкий, победный вздох Джисона:       — Ну всё, идеально! Теперь всё как по фэншую.       И в гостиную наконец-то вышли омеги.       Феликс выглядел до невозможности трогательно. Свободная серая футболка смешно топорщилась на животе, а золотистые волосы окончательно превратились в пушистое гнездо. При виде своего чуда у Хёнджина внутри всё перевернулось от такой концентрированной, удушающей нежности, что в горле пересохло. Альфа мгновенно поднялся с дивана, в два шага преодолел разделявшее их расстояние и, бережно перехватив ладошки Феликса, притянул его к себе. Он наклонился и с глубоким, трепетным чувством поцеловал мужа прямо в припухшие, теплые губы, полностью растворяясь в сладком молочном аромате и зная, что за этот мир он действительно порвет любого.