Террариум душ

Вздрогнув, я резко проснулась. Сердце, колотящееся в груди загнанным зверем, казалось, вот-вот пробьёт тонкую кожу и вырвется наружу. Я инстинктивно натянула одеяло до самого лица, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, и замерла, вслушиваясь в мёртвую тишину дома. Её разрезало лишь настойчивое, почти раздражающее тиканье часов. Стоп. Медленно я высунула голову, а затем выбралась из-под хлопкового одеяла полностью, словно улитка из своего укрытия. Опустив босые ступни на холодный пол, я тут же вздрогнула от резкого ощущения. И в тот же момент поняла, что наступила на что-то твёрдое. Я нахмурилась и перевела взгляд вниз. На полу лежала небольшая статуэтка — вероятно, керамическая, в виде орлёнка, держащего в лапах факел. Хмурясь всё сильнее, я нащупала выключатель настольной лампы. Щелчок — и комнату залил мягкий, тёплый свет. Этого оказалось достаточно, чтобы вырвать из темноты очертания незнакомого пространства. Откинув ногой статуэтку в сторону, я поднялась с кровати и торопливо накинула на себя первую попавшуюся футболку, будто это могло хоть немного вернуть ощущение контроля. В голове, словно птица в клетке, билась одна-единственная мысль: у меня дома никогда не было ни настенных часов, чьё тиканье раздражало и давило на слух, ни странной фигурки орлёнка, ни тем более настольной лампы в таком старомодном стиле — всё это, насколько я помнила, исчезло из обихода лет двадцать назад. Осмотревшись внимательнее, я медленно осознала простую, но до ужаса пугающую мысль: это была не моя комната. И не мой дом. Стены были окрашены в приглушённый бежевый оттенок, спокойный и тёплый, но почему-то от этого становилось только тревожнее. Пол покрывал мягкий однотонный ковролин, глушащий любые шаги. Рядом с кроватью стояла небольшая тумбочка, на которой как раз и находилась та самая лампа, а рядом — кассетный плеер, от вида которого внутри что-то неприятно сжалось. Я сделала несколько шагов вперёд, всё ещё не до конца веря происходящему, и остановилась у письменного стола. Он был широким, аккуратным, но явно живым — не декор, а реально используемое место. Над ним тянулись полки, заставленные виниловыми пластинками, а выше вся стена была увешана постерами разных размеров. Я медленно подошла ближе, почти не дыша, и начала читать надписи, чувствуя, как глаза расширяются с каждой секундой: «Pink Floyd», «Queen», «AC/DC»… Я узнавала эти названия не потому, что они были мне знакомы из этой жизни — а потому что они были частью другого времени, другой эпохи. Моей прежней реальности. Рядом стояли книги и коробки с кассетами. Их было много, и это уже не выглядело случайностью. Я тянулась взглядом по корешкам, и узнаваемость ударяла короткими вспышками: «To Kill a Mockingbird», «1984», «The Shining»… Чем дольше я смотрела, тем сильнее внутри нарастало ощущение неправильности всего вокруг. Это было не просто «старомодно» — это была чётко узнаваемая эпоха. 70–80-е годы. Причём настолько уверенно и точно, будто кто-то специально собрал этот мир из чужого времени. Я медленно отступила на шаг, будто боялась, что комната изменится, если смотреть на неё слишком долго. Но ничего не менялось. И от этого становилось только хуже. С трудом заставив себя оторваться от разглядывания незнакомых предметов, я заметила у окна большое зеркало в полный рост и почти быстрым шагом направилась к нему — как к единственной точке, которая могла хоть что-то объяснить. Но объяснения не пришло. Я смотрела в овальное зеркало и не могла поверить собственным глазам. Несколько раз я даже болезненно ущипнула себя за запястье, прежде чем осторожно коснуться кончиками дрожащих пальцев лица, будто проверяя, настоящее ли оно вообще. Под пальцами была тёплая, живая кожа. В отражении на меня смотрела девушка с широко распахнутыми, почти оленьими глазами насыщенного зелёного оттенка. Чужими. Абсолютно чужими. И длинные светлые вьющиеся волосы — такие же чужие, как и всё остальное. Но отражение двигалось синхронно со мной. Безошибочно. Без единого сбоя. И от этого становилось только страшнее. Паника накрыла почти сразу — не резким ударом, а волной, которая медленно поднималась внутри и заполняла всё пространство. Я начала отступать назад, не отрывая взгляда от зеркала, словно боялась, что стоит моргнуть — и оттуда действительно кто-то вырвется. Например, эта хрупкая, незнакомая зеленоглазая девушка. И, возможно, даже лучше бы так и случилось. Потому что происходящее сейчас не поддавалось никакому объяснению. Я не могла быть ею. Не могла быть девушкой в отражении. Я знала это так же точно, как и то, что дышу. Но одновременно — не знала ничего. — А кто я?.. — сорвалось у меня вслух. Голос прозвучал чуждо. Не мой. И это окончательно добило хрупкое ощущение реальности. Я застыла, глядя на отражение, и с ужасом поняла главное: я не просто оказалась в чужом теле. Я даже не могла вспомнить, кем была раньше. Я подошла ближе к зеркалу и снова принялась разглядывать своё отражение, судорожно скользя пальцами по чужим, тёплым щекам, будто пытаясь нащупать хоть что-то знакомое, зацепиться за малейшую деталь, которая вернёт мне реальность. Но ничего не возвращалось. Я помнила — я точно помнила, — что выгляжу иначе. Звучу иначе. У меня была другая комната, другой дом… другая жизнь. Я знала это так ясно, будто держала воспоминания в руках ещё секунду назад. Но стоило попытаться ухватить их снова — и они рассыпались, как пепел. Я не помнила даже самого простого. Ни семьи. Ни лица матери. Ни собственного имени. Это осознание пришло не сразу — оно медленно, мучительно проступало сквозь хаос мыслей, пока не стало невозможно его игнорировать. А потом накрыло. Слёзы, резкие, почти удушающие, и следом — безудержная истерика, как будто всё, что сдерживалось внутри, наконец прорвалось наружу. Я уже не пыталась думать, не пыталась понимать — просто стояла в этой чужой комнате и осознавала, что всё происходящее реально. Я оказалась здесь. В этом теле. В этой жизни. И из зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая девушка, в точности повторяющая мои движения, мою панику, моё отчаяние. Я была ею. Она была мной. Когда воздух в лёгких закончился, я резко сорвалась с места и почти подлетела к старенькому компьютеру, стоявшему на столе. Пальцы дрожали так сильно, что я едва попала по кнопке включения. Экран загорелся. И в следующую секунду мир окончательно потерял устойчивость. 04.11.1984, среда Я застыла. Несколько секунд я просто смотрела на дату, не моргая, будто мозг отказывался её принимать. А потом всё внутри оборвалось окончательно. Первым порывом были слёзы. Вторым — крик. Третьим — желание разбить всё вокруг, удариться о стену, выброситься в окно, лишь бы прекратить это ощущение невозможности. Но я ничего не сделала. Я медленно сползла вниз по стене, как будто ноги больше не принадлежали мне. Зарылась пальцами в светлые волосы, с силой сжала пряди, будто пыталась удержаться хотя бы за что-то реальное, и уткнулась лицом в колени. Через какое-то время моих молчаливых, но слишком громких в голове мыслей и доводов, по ту сторону двери послышались быстрые шаги и скрип половиц. А затем — громкий, по интонации до неприличия задорный голос: — Малышка Рав уже встала? Если нет, я собираюсь исправить это прямо сейчас! Я даже не успела толком понять, что происходит. В следующий момент дверь распахнулась, и в комнату буквально ввалился высокий светловолосый парень с широкой, абсолютно беззаботной улыбкой на лице. И я закричала. Настолько резко и громко, что, кажется, этот крик действительно мог быть слышен не только в пределах дома, но и где-то дальше — по крайней мере, в тот момент мне именно так и показалось. Потому что всё происходящее окончательно перестало укладываться в какую-либо логику.

***

Равенна Блэр — девушка двадцати трёх лет, чьё тело я, по стечению непредвиденных обстоятельств, заняла. Тогда, открыв глаза, я ещё не знала и даже не догадывалась, во что именно всё это выльется. Это действительно был ноябрь тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года — не две тысячи двадцать второй, который всплыл в памяти позже, и не что-то, что можно было бы списать на сон или бред. Более того — это был даже не родной Санкт-Петербург. Это был Лос-Анджелес. Долбанный, настоящий Лос-Анджелес. Равенна Блэр жила в обеспеченной, и что самое главное — по-настоящему любящей семье. В крупном двухэтажном доме в районе Энсино, в долине Сан-Фернандо. Семья переехала сюда из Хьюстона относительно недавно — около месяца назад — и всё ещё только привыкала к новому месту, обживалась, обустраивала быт. А я — пыталась привыкнуть к ним. Кассиан Блэр, глава семейства и отец, был крупным, статным мужчиной, но при этом — удивительно добрым человеком и по-настоящему хорошим отцом. В период адаптации я, разумеется, старалась держаться от всех отстранённо. Это было естественно: для меня они были чужими людьми, к которым я внезапно оказалась привязана обстоятельствами, которые не могла ни объяснить, ни контролировать. Однако Кассиан — своим искренним вниманием, спокойной заботой и какой-то почти тёплой, неподдельной отцовской любовью — постепенно начинал выбивать почву из-под моей настороженности. Он будто не требовал ничего, просто был рядом, и именно это постепенно заставляло меня расслабляться. И ближе к тому моменту, когда я уже месяц жила в теле этой девушки, я начала «оттаивать». Я, конечно, глупой не была и старалась вести себя как можно естественнее, чтобы не вызывать лишних вопросов. Первое время я постоянно нервничала, боялась, что в какой-то момент сорвусь, скажу или сделаю что-то не так. Но со временем напряжение стало уходить. В конце концов, кому вообще придёт в голову обвинять собственного ребёнка в том, что это не он, а другой человек? В моём случае — Мирослава Вишневская, двадцати семи лет, из Санкт-Петербурга. Никому. И эта мысль действительно успокаивала. Помогало и то, что, ссылаясь на недавний переезд и смену обстановки, я осторожно, но уверенно объясняла семье Равенны некоторые странности своего поведения именно адаптацией. Я была даже благодарна тому, что они недавно переехали: в новом месте у неё не было ни друзей, ни знакомых, ни привычных маршрутов, ни работы в прежнем виде — а значит, и меньше поводов для лишних вопросов. Меньше наблюдателей. И больше пространства, чтобы просто… выжить в этой новой реальности. Равенна — вот уж странное совпадение судьбы — в тот же год окончила медицинский университет, пройдя четырёхлетнюю программу бакалавриата сразу после школы. Уже после этого она устроилась и какое-то время работала медсестрой в больнице Хьюстона, где семья жила раньше. Как я успела услышать и разузнать, девушка действительно была способной и умной, всегда показывала себя с лучшей стороны и оставляла о себе только положительное впечатление. И это было мне на руку. Потому что я — как бы странно это ни звучало — Мирослава, и за свою жизнь успела построить вполне успешную карьеру. Я работала операционной медсестрой в хорошей частной клинике Санкт-Петербурга, и занималась этим уже несколько лет после окончания университета. Память постепенно возвращалась — не сразу, обрывками, как будто кто-то медленно поднимал из глубины отдельные фрагменты прошлого. И единственное, чего я по-прежнему не могла вспомнить, — это момент собственной смерти. Как бы жутко это ни звучало. Я никогда не верила в подобные вещи, не интересовалась теориями о реинкарнации, переселении душ или чем-то подобным. Но то, что происходило со мной сейчас, иначе как вторым шансом на жизнь назвать было невозможно. И я решила использовать его сполна. Я хваталась за всё, что мне давалось: училась, приспосабливалась, совершенствовалась — абсолютно во всех аспектах. Конечно, это было тяжело. И я даже не могла точно сказать, что давило сильнее — то, что теперь я жила в чужом теле, в чужой семье, в другой стране и в другом времени, или же то, что мне приходилось смотреть на мир через совершенно иное восприятие. Мне пришлось научиться вести себя правильно — так, чтобы не вызывать лишних подозрений и вопросов. Мыслить и действовать так, как это делают «они». Но это вовсе не означало, что я отказывалась от себя. Я не меняла своё мировоззрение, вкусы или внутренние ориентиры. И, возможно, именно поэтому семья Равенны первое время буквально находилась в состоянии тихого шока, когда я начала «перестраивать» её жизнь: сняла со стен многочисленные плакаты и постеры, разобрала пластинки и кассеты, пересмотрела гардероб и постепенно добавила в комнату больше мягких, спокойных деталей — так, как было комфортно уже мне. Я начала больше внимания уделять себе — этому телу, этой голове, этой жизни. Настроила питание, режим, добавила тренировки. И спустя время в зеркале на меня уже смотрела не та худощавая, бледная девушка, а более собранная, здоровая и румяная — человек, который хотя бы внешне выглядел уверенным. С работой всё оказалось сложнее, но в итоге я добилась своего, устроившись в больницу Бротмана в Калвер-Сити. Это была крупная городская больница: интенсивная терапия, неотложная помощь, кардиология, ортопедия, психиатрия, детоксикация и реабилитация. Она принимала экстренных пациентов — после аварий, травм, несчастных случаев и ожогов. И именно в так называемое ожоговое отделение я и попала. Звучит это, как ни странно, почти так же тяжело, как и есть на самом деле. С детства, ещё с момента, когда я впервые решила стать врачом, моим главным желанием было одно — помогать людям. Спасать их. Видеть, как они возвращаются к жизни, как в глазах их близких появляется облегчение и благодарность. Знать, что в этом есть и моя заслуга. Ожоговое отделение было одним из самых тяжёлых и по-настоящему сложных. Сюда поступали пациенты с ожогами кожи — термическими, химическими, после аварий, пожаров и несчастных случаев, а также в крайне тяжёлом или нестабильном состоянии. Меня, как специалиста с не большим, но опытом, и относительно уверенными навыками, а также дипломом, всё же приняли. Я хорошо знала, что такое перевязки, процедуры и работа с подобными травмами. Работа считалась физически и эмоционально тяжёлой из-за специфики ожоговых повреждений, но, как мне казалось, это было куда проще, чем, например, работа с онкологическими пациентами. К тому же за свою прошлую жизнь я видела немало и была уверена, что справлюсь. Возвращаясь к болезни… Ближе к середине декабря в моей памяти произошёл настоящий обрыв — а затем резкий, болезненный прорыв. Я вспомнила почти всё. И, если честно, не была этому рада. Потому что вспомнить себя — молодую, некогда живую и счастливую девушку, которая теперь лежит в больничной палате и медленно умирает, — оказалось тяжелее, чем можно было представить. В двадцать семь мне поставили диагноз: меланома четвёртой стадии. Это звучало не иначе как приговор. Болезнь разрушает окружающие ткани, быстро даёт метастазы и распространяет раковые клетки по всему организму. Четвёртая стадия считается неизлечимой в классическом понимании, хотя статистически пятилетняя выживаемость составляет примерно 35–40%. Я в эти проценты, к сожалению, не попала. Я помню, что почти всё время это было невыносимо больно. И помню глаза родителей — потухшие, усталые, полные отчаяния — когда они смотрели, как их дочь с каждым днём угасает. А потом — темнота. Навсегда. И, возможно, именно поэтому, помня всё это — боль, страх и простое, отчаянное желание жить — я пообещала себе, что свой второй шанс использую полностью. Начну с себя. На новом месте работы я устроилась, признаться, довольно быстро. И во многом — не только благодаря своим навыкам, но и людям, которые меня окружали. Даниэль Эйнсворт стал моей отдушиной от всего сразу — и это буквально так. Я, наверное, не смогу подобрать точных слов, чтобы объяснить, что именно между нами было, но одно знала точно: этот парень определённо стал для меня чем-то очень важным. Не в романтическом смысле. Скорее — как родственная душа. Как маленькая, но значимая часть моего внутреннего мира, которая неожиданно оказалась рядом. Это чувствовалось во всём: в том, как быстро мы нашли общий язык и сблизились, в том, насколько легко мне было с ним, даже в самые тяжёлые дни. Даже когда я выходила из палаты после очередного сложного пациента, уставшая до предела, или когда смена буквально выбивала из меня все силы. С ним было проще дышать. Рядом постепенно появлялись и другие люди, которых я начала искренне ценить и к которым незаметно для себя привязалась. И именно это, как ни странно, помогало мне быстрее адаптироваться к новой жизни. Старший брат Равенны, Теодор Блэр, хоть и большую часть времени язвил, шутил и вёл себя как типичный придурок, на самом деле души не чаял в своей младшей сестре — и это было видно даже со стороны. Я, сама того не ожидая, тоже прониклась к нему. Настолько, что со временем начала воспринимать его как настоящего брата — человека, которому можно доверять, несмотря на его характер, колкости и вечные поддёвки. Вивьен Блэр — просто потрясающая женщина. Добрейшая, тёплая, и, без преувеличения, готовящая самую вкусную еду, которую я когда-либо пробовала. Я говорю это абсолютно серьёзно. Я сама не заметила, как начала проводить с ней вечера на кухне, а потом — в гостиной, на мягком диване перед «огромным» по меркам того времени, но для меня всё ещё непривычно старым телевизором. Мы просто сидели рядом, иногда разговаривали, иногда молчали, но это молчание не было тяжёлым. Так что да — я действительно могла сказать, что была счастлива. Несмотря на то, что на дворе стоял тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год, и почти всё, что здесь считалось «модным» или «крутым», для меня оставалось чужим и непривычным. Музыка, фильмы, стиль — всё это было как будто из другого мира, к которому я не до конца принадлежала, как бы ни старалась понять его. Но выбора у меня не было. И поэтому оставалось только плыть по течению — вместе со всеми остальными. Я делала всё, что было в моих силах, чтобы хотя бы немного приблизить этот мир к себе.

***

27.01.1984, 10:03 PM — Мамуль, ну что ты, а… Не сдержав мягкой улыбки, я приобняла Вивьен за плечи, свободной рукой принимая из её рук контейнеры с едой. На часах было десять вечера — самое время выходить из дома. Сегодня у меня была ночная смена: с одиннадцати до семи утра. Как и в большинстве случаев, отвезти меня должен был Кассиан. Водительских прав у меня, к сожалению, не было — ни в этой жизни, ни в прошлой. Но я уже твёрдо решила, что в ближайшее время это исправлю, как только появится возможность и немного свободного времени. Всё же зависеть от отца или старшего брата каждый раз, когда нужно куда-то добраться, было не самым удобным вариантом. К тому же, в этом огромном и пока ещё чужом для меня Лос-Анджелесе я так и не разобралась с общественным транспортом. Да и, если честно, немного побаивалась его — перспектива уехать не туда и потеряться где-нибудь среди незнакомых улиц не казалась мне особенно привлекательной. Из района Энсино до больницы было около шестнадцати миль — примерно двадцать–тридцать минут по автостраде I-405 South. В лучшем случае. Потому что знаменитые лос-анджелесские пробки никто не отменял — даже поздним вечером. Казалось, что именно в это время город только начинал по-настоящему просыпаться, вспыхивая огнями и отражаясь в стеклянных фасадах небоскрёбов. И всё же… это было красиво. — Удачной смены, мышка. Теодор, до этого лениво опиравшийся о дверной косяк, подошёл ближе и, оставив звонкий поцелуй на моей макушке, с привычной усмешкой добавил: — И постарайся никого не добить. — Теодор! Я лишь тихо посмеялась и закатила глаза — без тени злобы или обиды — приобнимая Теодора за талию. Я прекрасно знала, что он шутит. На самом деле он гордился своей младшей сестрой и тем, чем она занимается. Как и вся семья. Оказалось, бабушка Равенны по маминой линии в молодости тоже работала в медицине — сначала акушеркой, затем какое-то время в онкологическом центре для детей. Там она, правда, надолго не задержалась — не смогла каждый день смотреть на боль и потери. Позже она ушла в фармацевтику, и именно там, по словам Вивьен, наконец нашла своё место. — Ничего не могу обещать, — с лёгкой усмешкой отозвалась я. Вивьен, стоявшая рядом, сначала мягко шлёпнула меня по затылку, а затем куда ощутимее — Теодора. Тот тут же схватился за голову и возмущённо вскрикнул, на что она лишь покачала головой и снова обняла меня. — И не забудь: в этом контейнере — курица, в том — овощи, а там ещё возьми яблоко и… — Мам, — мягко перебила я, улыбаясь. Она тут же недовольно вздохнула, уперев руки в бока. — Я всё поняла, мамуль. Спасибо большое. Я быстро чмокнула её в щёку, получила ещё один поцелуй — уже от Тео — и, попрощавшись, выскользнула на улицу вслед за отцом, садясь в машину. Из-за пробок мы какое-то время медленно ползли по дороге. Впрочем, это не мешало — мы просто болтали, смеялись и слушали радио, пока ночной Лос-Анджелес постепенно зажигался огнями вокруг нас. Когда очередная песня сменилась, и в динамиках зазвучали первые аккорды, Кассиан заметно оживился. Он улыбнулся, глянув на меня в зеркало заднего вида. — Этот парень сейчас везде, — с лёгкой усмешкой сказал он. — Настоящая сенсация. Ты бы хоть раз нормально послушала, а то всё кривишься, как будто я тебе жвачку с асфальта предлагаю. Он негромко рассмеялся, сделал радио погромче и, продолжая время от времени поглядывать на меня через зеркало, начал тихо подпевать: It’s close to midnight And something evil’s lurking in the dark… Я невольно вскинула брови, прислушиваясь — и к словам, и к голосу отца, который, пусть и не идеально, но с явным удовольствием повторял строки за исполнителем. You try to scream But terror takes the sound before you make it… Песня была знакомой. Слишком знакомой. Я узнала и её, и того, кто её исполнял. Майкл Джозеф Джексон. В детстве, когда я была ещё совсем маленькой, отец часто включал его песни и даже показывал клипы. Мне нравилось — музыка, подача, сама атмосфера. В каком-то смысле я действительно выросла на этом. Но не более. Я никогда не была фанаткой. Не включала его песни сама — ни фоном, ни просто так. Да, это было красиво. Да, он был безусловно талантлив. И, наверное, где-то глубоко внутри мне даже было жаль, что он так рано ушёл из жизни. — А сколько лет… Майклу? — немного замявшись, вдруг спросила я, ловя на себе заинтересованный взгляд отца. Я ведь даже не задумывалась об этом раньше. Если я теперь живу в восьмидесятых, то логично, что многие артисты, которых я знала… ещё живы. Более того — сейчас они, вероятно, как раз на пике своей популярности. — Точно не скажу, принцесса, — спустя пару секунд ответил Кассиан, не отрывая взгляда от дороги. — Но, думаю, не намного старше тебя. Я краем глаза уловила, как на его губах мелькнула тень улыбки. — А что, всё-таки заинтересовалась? — добавил он с лёгкой насмешкой. — Парень-то видный, не поспоришь… — Пап! — тут же перебила я, чуть подавшись вперёд. Он бросил на меня многозначительный взгляд через зеркало, и я только тяжело выдохнула, закатив глаза. Ну конечно. Чего ещё стоило ожидать? Если он сейчас на вершине популярности, значит, половина женщин в мире, вероятно, действительно сходят по нему с ума. — Мне просто любопытно, — быстро добавила я, поднимая указательный палец, будто ставя точку. — И да, он талантлив и красив. Но не более. Я заметила, как Кассиан уже собирался что-то сказать, но сдержался. Только тихо усмехнулся, покачал головой и снова посмотрел на дорогу. Дальше мы ехали быстрее, и уже через несколько минут подъехали к больнице. Я быстро чмокнула отца в щёку, схватила сумку и буквально выскочила из машины, стараясь ускользнуть раньше, чем он снова начнёт провожать меня до самых дверей. — Сумка тяжёлая! — крикнул он вслед. Конечно тяжёлая. А какой ей ещё быть, если там пара контейнеров с едой? — Добрый вечер, миссис Смит, — бросила я, проходя мимо стойки регистрации. — Добрый вечер, милая, — с тёплой улыбкой ответила женщина. Она смотрела на меня поверх опущенных очков, и её объёмные рыжие кудри при каждом движении слегка подпрыгивали, делая её образ ещё более живым. Из-за невысокого роста она казалась совсем миниатюрной, выглядывая из-за стойки, заваленной бумагами, как из небольшого укрытия. В кабинете я быстро переоделась и заплела длинные светлые волосы — они доходили почти до самых ягодиц, и в распущенном виде только мешали. До начала смены оставалось ещё немного времени, поэтому я неспешно заварила себе кофе и вышла в коридор. В больнице стояла почти мёртвая тишина. Но, как ни странно, она меня не напрягала — наоборот, в этом было что-то своё, привычное. Приглушённый свет, мягкие диваны вдоль стен, редкие шаги врачей, спешащих домой после долгого дня. — Тук-тук. Я обернулась на знакомый голос и тут же расплылась в улыбке, увидев, как в дверной проём заглядывает Даниэль. Мы обнялись, но в следующий момент он неожиданно притянул меня к себе ближе и, под мой вопросительный взгляд, начал что-то быстро запихивать в карманы моих форменных брюк, при этом улыбаясь так довольно, будто только что провернул гениальную аферу. Я с интересом сунула руки в карманы и вытащила оттуда горсть конфет — в основном шоколадных. Тихо рассмеявшись, я уткнулась лбом в его грудь. Даниэль, которому было двадцать пять, работал здесь же, в ожоговом отделении, только регистратором — постоянно возился с документами, карточками и пациентами, вне зависимости от времени суток. — Это какая кружка за сегодня? Пятая? — прищурившись, спросил он, наблюдая, как я уже устраиваюсь с кофе и его же конфетами. Я лишь усмехнулась и закатила глаза, разворачивая очередную и отправляя её в рот. Шоколадная. Вкусно. — Судя по твоей довольной физиономии — не зря на кладбище до ночи возился… Я поперхнулась. Кофе предательски пошёл не туда, и я закашлялась, едва не захлебнувшись, а недожёванная конфета с тихим плюхом улетела обратно в чашку. Даниэль, не выдержав, согнулся пополам от смеха, в какой-то момент вообще оказавшись на полу, извиваясь, как будто не мог остановиться. Когда на шум прибежал персонал, картина была… сомнительной. Он — лежит на полу, задыхаясь от смеха. Я — сижу, пытаясь отдышаться, будто у меня приступ астмы. Объяснить, что именно произошло, мы так и не смогли. Отвесив ему пару символических подзатыльников и выгнав из своего скромного уголка, я вернулась к работе. Взяла отчёты от дневной смены и внимательно перечитала всё: кто в тяжёлом состоянии, кому и когда нужны перевязки, кто нестабилен. Позже начался обход. И, как ни странно, это было моё любимое время. Несмотря на всё — на боль, на тяжёлые травмы, на крики, которые иногда невозможно было игнорировать — именно в эти моменты я могла поговорить с пациентами. Поддержать. Успокоить. Сделать хоть что-то, что действительно им помогало. Мне было всё равно, кто передо мной — бездомный с улицы, капризная девушка или человек, известный на весь мир. В стенах этого отделения существовало негласное правило: не привязываться. никогда. И я старалась его придерживаться. Потому что никогда не знаешь, чем всё закончится. Даже несмотря на то, что я работала не с онкологическими пациентами, здесь тоже хватало тяжёлых случаев. И для меня каждый человек в этой палате оставался в первую очередь пациентом. Тем, кому я должна помочь. Не больше. И не меньше. Смена выдалась… тяжёлой. Недавно привезли двоих мальчиков. Их тела были обожжены почти полностью. И в ожоговом отделении редко бывает тихо. Люди здесь чаще кричат и стонут от боли, чем спят. И к этому невозможно привыкнуть до конца. Я меняла повязки, измеряла температуру и давление, при необходимости вводила обезболивающее. Иногда задерживалась чуть дольше положенного — просто садилась рядом с койкой, давая человеку пару лишних минут тишины и присутствия. За это время я, будучи молодой и, как мне не раз говорили, вполне симпатичной девушкой, успела столкнуться с разными ситуациями. В основном — с многозначными взглядами и не менее многозначными словами со стороны мужчин. Я всегда отвечала одинаково: вежливо, спокойно, с дежурной улыбкой. Объясняла, что он — в первую очередь мой пациент, и я здесь, чтобы помочь и облегчить боль. Аккуратно переводила тему, обходила острые углы, стараясь сохранить лёгкость и непринуждённость в голосе. Без лишних конфликтов. В два часа у меня был небольшой перерыв. Я успела перекусить и выпить ещё одну кружку кофе — конечно же, с теми самыми конфетами, которые до сих пор лежали в карманах форменных брюк. Заполнила часть бумаг, прислушиваясь к тишине. И к тиканью часов. Здесь, в восьмидесятых, они были буквально везде. В каждом кабинете, в каждом коридоре. И это, если честно, начинало раздражать. Громкое, навязчивое тиканье словно давило на уши, усиливая внутреннее напряжение. Возможно, потому что именно этот звук я услышала первым, когда проснулась здесь — в чужом доме, в чужой жизни. Даже вспоминать об этом не хотелось. На часах было 02:41 AM, когда снизу вдруг раздался шум. Сначала — приглушённый. Потом — всё громче. Крики. Быстрые шаги. Суета. Я даже вздрогнула от неожиданности, а затем замерла, вслушиваясь. С каждой секундой шум нарастал, становился всё более отчётливым, и я, нахмурившись, осторожно подошла к окну. Из моего небольшого кабинета открывался вид прямо на центральный вход в больницу — редкая удача, как я считала. Но в этот момент я бы с радостью этого не видела. Мои глаза буквально полезли на лоб. Перед входом собралась огромная толпа. Люди толпились у нескольких машин, кричали, размахивали руками, толкались, пытались пробиться ближе. Кто-то подпрыгивал, вытягивая шею, кто-то отчаянно лез вперёд. Их сдерживали. Высокие, крепкие мужчины — скорее напоминавшие медведей, чем обычных охранников — с трудом удерживали напор, отталкивая и оттесняя людей назад. Но толпа только росла. Некоторые уже пытались снимать происходящее — вытягивали руки, щёлкали камерами, ловили хоть какой-то кадр. Чуть поодаль я заметила и журналистов. По крайней мере, пятерых — они уже стояли с камерами, оживлённо что-то рассказывали, указывая на вход в больницу, размахивая руками и буквально захлёбываясь от происходящего. И всё это… среди ночи. Не понимая, чем вызван такой ажиотаж, первое, что пришло мне в голову, пока я наблюдала за происходящим, — в больницу, возможно, привезли какого-то важного или узнаваемого человека. Иначе как ещё объяснить то, что здание продолжали окружать со всех сторон, а количество охраны и репортёров только росло? Вскоре шум докатился и до коридоров. Голоса стали громче, резче, в них появилось напряжение. Я выбежала из кабинета как раз в тот момент, когда по коридору быстро промчалась группа врачей, толкая перед собой белую каталку. Она мелькнула лишь на секунду — и скрылась за углом. Я переглянулась с Даниэлем, который стоял рядом с таким же растерянным выражением лица, и, не говоря ни слова, направилась в сторону приёмного покоя. Там уже собралась небольшая толпа: несколько врачей, миссис Смит и незнакомые люди. Я быстро окинула их взглядом. Пятеро высоких темнокожих парней — все как на подбор, крепкие, с напряжёнными лицами. Рядом — молодая девушка, женщина и мужчина. По первому впечатлению это выглядело как семья. Большая, встревоженная семья. И, судя по всему, их близкий человек попал сюда в тяжёлом состоянии. Я поджала губы и подошла ближе к миссис Смит, которая стояла чуть в стороне, сцепив руки и нервно наблюдая за происходящим. — Что случилось? — тихо спросила я. Женщина вздрогнула и тут же повернулась ко мне, словно только сейчас заметила моё присутствие. Её руки тут же мягко сжали мои ладони. — Я точно не знаю… но, кажется, того молодого парня, которого привезли, только что доставили с тяжёлыми ожогами, — быстро сказала она. Я медленно кивнула, переведя взгляд на семью. Женщина — вероятно, мать — выглядела особенно потерянной. Её глаза блестели от слёз, губы дрожали, а взгляд метался между врачами и дверями, за которыми исчезла каталка. Миссис Смит вдруг запнулась, словно подбирая слова, и снова посмотрела на меня: — Дорогая… ты не могла бы… — она замялась, сжала мои пальцы чуть крепче. — Подойти к ним? Поговорить. Хотя бы немного их успокоить. Ты хорошая девочка, я знаю, ты сможешь… Она отвернулась, опуская взгляд. И мне даже не нужно было, чтобы она договорила. Я поняла всё и так. — Конечно, миссис Смит, — мягко ответила я, чуть сжав её руку в ответ. — Не волнуйтесь, пожалуйста. Она слабо улыбнулась сквозь напряжение. Очень часто случалось так, что я становилась для родственников пострадавших чем-то вроде тихой опоры — не официальной, не назначенной, но необходимой. И я никогда не воспринимала это как обязанность. Скорее как часть работы, которую нельзя прописать в протоколах: просто быть рядом, говорить спокойным голосом, не давать человеку окончательно уйти в панику. Потому что в такие моменты люди держатся не на медицинских терминах и не на оборудовании. Они держатся на голосе, взгляде и чужом присутствии. Я подошла ближе и чуть глубже вдохнула, собираясь с мыслями, после чего мягко заговорила: — Добрый вечер. Семья тут же обернулась. И на мгновение я буквально почувствовала вес всех этих взглядов — тревожных, напряжённых, измученных ожиданием. Пятеро парней, женщина, девушка и мужчина — все сразу, все одновременно. Я чуть выпрямилась и продолжила спокойнее: — Я знаю, что вы сейчас очень переживаете за вашего сына и брата… — взгляд сам собой скользнул по парням, а затем задержался на девушке рядом с женщиной. — Но, пожалуйста, постарайтесь не думать о самом худшем. У нас здесь работают очень хорошие специалисты. Они делают всё возможное. Я сделала короткую паузу, чтобы голос звучал ровно. — И я тоже буду рядом с ним как его медсестра. Мы будем следить за его состоянием постоянно. Я правда верю, что он сильный. И что он справится. На секунду повисла тишина. Не лёгкая — тяжёлая, вязкая, будто воздух стал плотнее. И я уже почти начала сомневаться, не сказала ли лишнего, когда женщина вдруг сделала шаг вперёд и крепко обняла меня. Я застыла. — Спасибо тебе, милая… спасибо, — тихо произнесла она. Я осторожно, чуть неловко, но искренне обняла её в ответ, ладонями ощущая дрожь в её плечах. Когда она отстранилась, её пальцы всё ещё держали мои руки. — Как тебя зовут, дитя? — спросила она мягко. — Равенна Блэр, миссис… — я запнулась, слегка улыбнувшись. — Кэтрин, — так же мягко поправила она. — Миссис Кэтрин, — кивнула я. И на секунду снова почувствовала это странное, почти домашнее тепло, которое редко возникало в стенах больницы. Я уже собиралась отступить, когда взгляд невольно снова упал на семью. И тогда я, чуть смутившись, но всё же искренне, добавила, обращаясь к девушке: — Вы… очень красивая. Слова вырвались почти автоматически, без расчёта, просто как мысль, которую я не успела удержать. Девушка замерла на долю секунды, явно не ожидая такого, и её глаза слегка расширились. А потом она улыбнулась — уже шире, искреннее. — Спасибо, — тихо сказала она. — И мне нравятся твои волосы, — добавила она почти сразу, чуть смягчив напряжение между нами. Я улыбнулась в ответ: — Спасибо. И только после этого я, будто спохватившись, опустила взгляд и полезла в карманы форменных брюк. — Подождите… Пальцы нащупали шуршащие обёртки. Я достала небольшую горсть конфет и на секунду замялась, выбирая. Потом протянула одну — шоколадную, аккуратно завёрнутую — женщине. — Возьмите, пожалуйста. Это… помогает немного снизить напряжение. Сахар и всё такое, — добавила я чуть тише, с неловкой улыбкой. Женщина на мгновение замерла, будто не сразу поняла, что это действительно происходит. А потом осторожно взяла конфету. И улыбнулась — уже теплее, мягче, чуть живее, чем секунду назад. — Спасибо, милая. Почти сразу она повернулась к остальным и начала раздавать сладости. Парни оживились мгновенно. Раздался шорох упаковок, кто-то уже развернул конфету прямо на месте, кто-то усмехнулся, кто-то попытался спрятать улыбку. — Крутая, — с набитым ртом бросил один из парней. И тут же остальные тихо засмеялись. Я не удержалась и тоже выдохнула со смехом: — Вообще-то это почти научный метод снятия стресса. Почти медицинский факт, — добавила я уже легче, чуть пожав плечами. Я вдруг вспомнила про мужчину. Подошла к нему и протянула конфету. Он не взял её сразу. Просто посмотрел. Долго. Тяжело. Так, что на секунду даже воздух между нами будто стал плотнее. Потом всё же медленно протянул руку и взял конфету. Просто сжал в пальцах. И только отец семейства всё это время молчал. Он не произнёс ни слова — просто стоял чуть позади остальных, не сводя с меня тяжёлого, внимательного взгляда. Настолько пристального, что мне стало неуютно почти физически. Я невольно чуть отступила, сместившись в сторону, и краем глаза заметила, как миссис Кэтрин на секунду повернула голову к нему. В её взгляде мелькнуло тихое, почти незаметное неодобрение — не резкое, но очень понятное. Будто она знала, что он сейчас не прав, даже не говоря об этом вслух. В следующий момент меня довольно бесцеремонно оттеснили в сторону. Один из сотрудников, проходя мимо, бросил что-то вроде: — Идите, милочка, возвращайтесь к работе и не отвлекайте важных людей. Я лишь незаметно закатила глаза — настолько привычно это прозвучало, что даже не вызвало злости. Скорее усталую иронию. И, чуть поправив форму, я двинулась к дверям. Перед уходом всё же обернулась и вежливо попрощалась. Парни неожиданно оживились и, как будто сбрасывая напряжение последних минут, по очереди даже дали мне «пять», заставляя меня неловко рассмеяться и чуть смутиться от такого простого, почти подросткового жеста в такой тяжёлой ситуации. Я уже почти вышла в коридор, когда двери за моей спиной начали закрываться. И в этот момент я услышала его голос. Глубокий. Низкий. Сдержанный, но напряжённый: — Он сможет ещё когда-нибудь выступать? Слова повисли в воздухе, будто не до конца сказанные — и от этого стали только тяжелее. И двери закрылись.