Катарсис

Графство Офали, Ирландия. Деревня горела с четырёх сторон. Чёрный дым поднимался к низкому небу, смешиваясь с моросью. Пахло горелым торфом, шерстью, жареным мясом и дерьмом. Грязь под копытами была по щиколотку — смесь снега, крови и размокшей соломы. Отряды майора Бишопа и лорда Уайта работали вместе, как хорошо смазанный механизм смерти. Протестантские ополченцы в потрёпанных красных куртках и католические лоялисты Уайта в тёмно-зелёных плащах. Вчерашние враги сегодня жгли одну и ту же деревню. Крики стояли невыносимые. Мужчин рубили прямо на улице. Один ирландский парень, почти мальчишка, пытался отбиваться вилами. Ему разрубили плечо, потом живот, и он упал в лужу, визжа, как свинья. Солдаты смеялись, тыкая его сапогами. Женщин вытаскивали из хижин за волосы. Грубые руки срывали грубую шерстяную одежду, рвали рубахи. Обнажённые тела, белые от холода и страха, сразу покрывались грязью и кровью. Одна молодая женщина, рыжая и крепкая, отчаянно отбивалась, царапая лицо солдату. Её повалили в грязь, несколько человек навалились сверху. Хохот, ругань, хриплые стоны. Рядом её мать стояла на коленях и выла, пока ей не размозжили голову прикладом мушкета. Лорд Ричард Уайт сидел на коне чуть в стороне, на небольшом холме. Плащ его был забрызган кровью и сажей. Рядом молча курил трубку майор Бишоп. — Смотрите, майор, — тихо сказал Уайт, не отрывая глаз от горящей деревни. — Это и есть катарсис. Бишоп сплюнул густую коричневую слюну. — Катарсис? — хмыкнул он. — Вы называете катарсисом вот это? Уайт медленно обвёл рукой горящие соломенные крыши, голых женщин, которых тащили по грязи, детей, чьи тела лежали в канавах, как сломанные куклы. — Да. Очищение. Англия должна быть чистой. И Ирландия тоже. Мы выжигаем папистскую скверну огнём и железом. Эти дикари, эти упрямые ирландские свиньи, они все — семя заговора. Сегодня мы жжём их здесь, чтобы завтра не пришлось тушить Лондон снова. В этот момент неподалёку раздался особенно громкий женский вопль. Двое солдат Уайта держали женщину за руки и ноги, третий насиловал её, стоя по колено в грязи. Женщина кричала уже сорванным голосом. Солдаты вокруг ржали и подбадривали товарища похабными шутками. Уайт даже не моргнул. — Видите? — продолжил он спокойно. — Мы делаем Божье дело. Очищаем землю от ложной веры, от идолопоклонства, от предательства. Каждый сожжённый дом — это шаг к новой, чистой Англии. Каждый повешенный мятежник — молитва. Бишоп посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В глазах майора было презрение, смешанное с усталой горечью. — Вы хорошо говорите, милорд. Особенно для человека, который ещё месяц назад сам тайком слушал мессу. Только помните: когда вся грязь будет выжжена… когда не останется ни одного паписта… следующим могут счесть и вас. Уайт повернул голову. На его лице появилась странная, почти блаженная улыбка.— Пусть считают. Я уже очистился. Кровью своих. Кровью чужих. Главное — корона увидит, что я верен. Он поднял руку и громко крикнул своим людям: — Не оставляйте никого! Жгите всё! Пусть эта земля запомнит, что значит гнев истинной Англии! Деревня продолжала гореть. Крики постепенно слабели. Оставался только треск огня, хохот солдат и тяжёлое, сырое дыхание зимы над залитой кровью ирландской землёй. А лорд Уайт сидел на коне и смотрел на пламя так, будто видел в нём своё спасение.