I would rather burn forever

«Сатору». И Годжо замирает. «Давно не виделись».  И мир сжимается до звука этого голоса. Всё исчезает и появляется снова — он слышит тысячу раз названное имя, ощущает тепло под своими руками, видит силуэт в толпе и улыбку в проулке. Годжо нужно мгновение, чтобы обрести и потерять вселенную снова.  Он не мог не обернуться.  Шесть глаз Годжо увидели его перед собой, такого, каким он его запомнил; он мягко улыбается той же улыбкой и смотрит теми же глазами, те же густые волосы падают на его плечи. То же лицо наполняет собой всё и уносит с собой всё, та же энергия ощущается всем воздухом вокруг. Шесть глаз Годжо видят его перед собой, но впервые в жизни Сатору не может им поверить. И тогда он, ослепнув, слышит от своего пропустившего удар сердца:  Это он.

***

Это и правда был он.  Ему неоткуда было взяться здесь, и Сатору точно знает, что не спит; и Сатору точно знает, что всё вокруг настоящее; и Сатору точно знает, что он не сходит с ума.  Гето Сугуру стоит посреди коридора академии, закат светит на его темные волосы; ослепнув, Сатору не увидел, что одежда, вообще-то, не та же самая. Лишь тёмное юката, поверх которого нет монашеской рясы; и никто вокруг не бьет тревогу по поводу его появления, хотя его должны были засечь, потому что никто его давно здесь больше не ждал. Мертвых вовсе никто и нигде не ждёт.  — Прости, мой отъезд так затянулся, — говорит Сугуру, глядя на него с теплом, от которого под рёбрами скручивается ком. — Хотел сперва повидаться с тобой, прежде чем… Сатору? Всё в порядке? Ничего не было в порядке.  — Ага, — моментально лжет он призраку, не думая, что вообще говорит. Все точно в порядке. Все чисто. Нигде ничего нет, и перед ним Сугуру.  «Что ты здесь делаешь?», «Почему ты здесь?». «Я убил тебя. Я тебя убил». Говорить не получается.  Может быть, он правда всё-таки сходит с ума. Тревога рядом с комом нарастает под его рёбрами.  Лицо, заполнившее мир, становится слегка беспокойным. — Ты… А затем Сугуру выдыхает и качает головой. — Сатору, ты что, обиделся? Я же тебе писал.   — С чего ты решил? — на нём словно держали купол, не позволяющий прийти в себя. Слова вылетали сами собой, и он даже не до конца понимал их смысл.  Сугуру склоняет вбок голову, посмеиваясь, и он слушает этот смех, будто это первый звук в его жизни. — Даже не знаю, — говорит он, подходя ближе, и Сатору ощущает порыв сделать шаг назад. — Ты будто не очень рад, что я пришёл.  Но почему-то Сатору не может сдвинуться с места. Он оказывается близко. Кисти его рук выплывают из широких рукавов, чтобы коснуться его щеки. Его пальцы не ледяные. Они живые и тёплые. Сугуру улыбается.  — Ты не скучал по мне?  Сатору хватает его, сгребая с настоящим опасением, что он исчезнет; утыкается в плечо лбом, чувствуя, убеждаясь:  он живой и тёплый был весь.  — Ну, я так и думал, — смеется Сугуру. Сатору чувствует ладони, мягко водящие по его спине. Это не его сейчас держат так, что должно быть больно. Но дышать почему-то становится тяжело.

***

Годжо словно единственный из них помнил, что есть причина, по которой Сугуру не должен ходить отчитываться перед директором после затянувшейся миссии, причина, по которой он не делает этого уже десять лет и причина, по которой никогда бы больше не сделал — последние девять месяцев и семь дней. Но Сугуру (настоящий, живой и тёплый Сугуру), возникший перед ним посреди коридора, туда, тем не менее, шел. Годжо бросил всё, о чем думал до этого, и увязался следом, слушая, как Сугуру смеётся; слушая, как Сугуру говорит: «Я загляну к девочкам и напишу тебе», как Сугуру приподнимает свою бровь: «У тебя разве не должны быть занятия?», видя, как Сугуру наклоняет голову, позволяя тёмным волосам скатиться по плечу, и беспокойно говорит: «Сатору… что с тобой сегодня? Что-то случилось?» Он даже не понимал, что отвечал ему на это. Отвечал ли вообще. Только смотрел и слушал. И когда Яга выставил его за дверь, он даже не стал сопротивляться, потому что и тот себя вёл так, словно это Сатору не должно появляться на пороге его кабинета — и это, пожалуй, стало последней каплей. Он смотрел на лицо Сугуру, беспокойное, пока закрывалась дверь перед ним, и он не исчез, даже оказавшись за ней.  Ни он, ни Яга, ни проходившие по коридору мимо люди, которых Сатору едва ли рассмотрел, пока глядел на него, но достаточно, чтобы это заметить — никто не вёл себя так, будто что-то не в порядке. Никто, кроме Годжо, будто не понимал, что так не должно быть.  И Годжо не видел ни единого знака, сообщившего бы ему, что его чувства не ошибаются. Слепота, захватившая его с той секунды, как он увидел Сугуру, не давала ему покоя, ведь он, черт возьми, знает, что не сошел с ума. Он видит всё, кроме причины, почему ничего не видит. Он забыл обо всём, чем должен заниматься — не сразу он понял, что отчего-то и не помнил, чем. Он бесстыдно стащил досье Гето Сугуру, которого никогда не открывал прежде, прекрасно зная, что там будет — но он не обнаружил этого, ничего из того, что там должно быть. Последняя надежда на то, что есть хоть что-то, доказывающее, что Сугуру не должно здесь находиться, исчезает. Сатору встретили тысячи остановленных проклятий за одиннадцать лет работы, вовсе не уход, не список убийств, не попытка проведения Ночного парада сотни Демонов, не попытка захвата Оримото Рики и убийства Оккоцу Юты. Сатору встретила свежая фотография Сугуру, едва ли младше того себя, увиденного в коридоре — не оставшийся в их распоряжении снимок со времён учебы и не снятый шпионами культист в буддийской рясе.  Чем дольше Годжо смотрел на него — на его внимательные глаза с нетронутым безумной мыслью взглядом, взрослое лицо, смягченное улыбкой — тем сильнее он убеждался. Не Сугуру был пришельцем в этих стенах.  И с этим он привычно остался один.

***

В конечном итоге, что с этой ситуацией делать и как в ней разбираться, Сатору попросту не представлял — всё, что мог сделать сам, он сделал, и когда за сутки истекших попыток мир не принял нормальный вид, Годжо понял, что он в ловушке. И он всё ещё только это понимал — не видел. Теории у него закончились, практических вариантов не осталось.  Запертый в своем разуме, Сатору пытался делать вид, что все нормально. Кроме него, была пара других вещей, которые Годжо пришлось утрамбовать в памяти.  Ёшино Джунпей был среди первокурсников. Хасаба Нанако и Мимико — тоже. По коридору ходили студенты, лиц которых Сатору не узнавал вовсе, и ему пришлось похитить ещё несколько досье, чтобы хотя бы узнать их по имени.  Оккоцу Юта не снял своего проклятья с Оримото Рики. Сатору догадывался о природе явления еще с самого начала — не может быть, чтобы они не пытались. От мысли, что Гето Сугуру ради этого обязательно должен был пытаться забрать ее, в висках шумело.  Не может ведь быть, что они не пытались.  Но она все еще была проклята.  Здесь и сейчас Юты не было — еще не возвратился. Мысль попытаться помочь ему тем, что Годжо знает, настойчиво копошилась в мозгу, потому что он отлично понимал: он хотел заняться чем угодно, на что может хотя бы попытаться повлиять, даже если он не понимает, будет ли это чем-то настоящим. Бессилие во всём остальном в этих условиях нервировало, потому что Сатору не мог его признать. Может, сдайся он ему вовсе, дышать бы стало легче. В кои-то веке легче.  Никакой тенденции в этих изменениях он проследить не мог тоже. — Сатору, поговори со мной. Это несерьёзно. Сатору односложно отвечал в сообщениях, все еще на автоматизме. Сил пролистать длинную переписку в чате у него не нашлось.  Ничего, у него есть проверенная беспроигрышная тактика на этот случай. — М? — он решает притвориться идиотом. — Не притворяйся идиотом.  Черт.  Сатору поднимает голову.  Это его, Сатору, квартира. Он приобрел ее, чтобы жить поблизости от Мегуми и Цумики, и с тех пор он в ней один. В последние годы он вовсе почти здесь не появляется — Годжо практически переехал в кабинет, чтобы приступать к выполнению заданий немедленно.  Гето Сугуру никогда здесь не было. И даже не то, что он спокойно зашёл сюда, повернув ключ, нарушило очередной привычный ему порядок — Сатору пришел пару часов назад и успел, разумеется, заметить всё, чтобы быть к этому готовым. Готов он всё равно не оказался. Несмотря на лёгкий беспорядок, сейчас в его квартире было опрятнее, чем Годжо держал это место хоть когда-либо. В углу, который должен был быть пуст, стояла книжная полка. Книга лежала и у его кровати рядом с заколками и банкой благовоний — черта с два благовония хоть когда-то здесь оказывались. На стенах висели фотографии. В его квартире лежали вещи, которых в ней никогда не было — они были повсюду, потому что это не его квартира. Сугуру жил с ним, в этом доме, возвращался сюда, читал свои книги в его постели и выбрасывал его коробки из-под ужинов, которые он коллекционировал на кухне, пока не оказывалось некуда их ставить. Боже, наверное, Сатору засыпал на своей кровати, прижимая его к себе, и от этой мысли у него словно что-то застревало в горле.  Это было неправильно. Всё это.  Этого не должно быть. Сугуру вздыхает почти раздраженно и опирается плечом о дверной косяк, скрещивает на груди руки — Годжо не одному некомфортно вести этот разговор. Несмотря на то, что они оба дома — невыносимо — ни один из них не сменил одежды, хотя Сатору здесь уже несколько часов, и в одном положении в этом кресле он где-то пару из них; очевидно, потому что обоим не было комфортно и дома. Только Сатору нигде здесь не чувствовал себя на своем месте, потому что он не был. Этому Гето Сугуру, держащему заколки около его кровати, чтобы собирать с утра волосы, было сейчас некомфортно из-за него.  — Ты хочешь, чтобы я угадал причину? Или выпытывал ее из тебя?  Дел, о которых следовало бы переживать, у Сатору было достаточно, но из-за этого он ощутил тяжелый укол — сам не понимая, отчего.  — Ты можешь попробовать, — он склонился в кресле вперёд и попытался ухмыльнуться, укладывая подбородок на раскрытой ладони. — Уверен, у тебя найдутся идеи, как меня разговорить. Все ещё хмурый, Сугуру возвращает ему ухмылку — смещает голову, и несколько чёрных прядей выпадают из общей волны, когда он глядит на него сверху вниз. — Боюсь, лучше у меня получается тебя затыкать.  Сатору выдыхает, чувствуя, что эта пытка хуже любой другой. И тогда он понимает, что даже не моргал всё это время, пока он стоит в дверях. — …глаза не болят?  Хороший вопрос, Гето Сугуру, живущий в его доме, спасибо: а моргал ли он вообще с тех пор, как тебя увидел?  — Болят, — честный ответ выходит как-то сам собой, когда он его обдумывает.  — Может, тогда отдохнешь? Или у нас есть какая-то опасность дома, о которой я не в курсе?  — Да, тайяки в холодильнике явно скоро вылезут из упаковки и решат напасть. Надо быть начеку. — Ты что, так и не доел их? — разочарованно, но не удивлённо отвечает Сугуру. — Очевидно, — Годжо пожимает плечами. — Они с сыром.  — Ты же сам взял с сыром, — ответом он тоже не очень впечатлён. — Не помню такого. Что ж, это была правда. Он никогда не был ответственным потребителем — хоть что-то стабильно и не заставляет голову трещать по швам. Сугуру смотрит на него все равно как-то слишком озабоченно, так что он ему лжет ещё разок для поддержания баланса:  — Пытаюсь оставаться в тонусе. Что будет от одного дня? Вздохнув, Сугуру плавно отталкивается от косяка, делая несколько шагов к нему — бесконечно долгих шагов, за которые Сатору никак пошевелиться не может — и вдруг замирает, приподняв руку, глупо остановив её, словно он пытался схватиться за воздух и передумал. Растерянность такая откровенная на его лице — Сатору давно не видел этого выражения.  — Ты меня не… — изумленным тоном говорит он, будто очнувшись, и до Сатору запоздало доходит, в чём причина. На износ он работал не только самими глазами. Черт.  Сатору понимает, что позволил бы дотронуться. Осознанно — да, может быть; чтобы все это безумие как можно дольше не подозревало, что он понятия не имеет, что в нем забыл. Но Сугуру заметил технику раньше, чем он успел подумать. Разумеется, он превосходно чувствует в нём абсолютно всё. Сугуру переводит на него какой-то беспомощный взгляд, а затем хмурит брови и сжимает челюсти.  — Пусти меня, — холодно говорит он.  — Я и так собирался, — Сатору цокает языком, впервые отрывая от него взгляд за весь этот разговор. Цепляется он в итоге за фотографию на стене и проклинает то, что отлично может её рассмотреть.  Нет, он не собирается об этом думать. Не о том, какое смешное выражение на ней у Мегуми на лице, пока… Ткани юката шуршат в сантиметрах от него, когда он силой вынуждает себя пустить этого Сугуру, которого быть не должно. — Закрой глаза, — говорят ему, снова — совсем рядом. Сугуру садится на подлокотник, заставив его сместиться — ткани юката лежат на его коленях, когда рука толкает его назад, к спинке кресла. Он приземляется на неё затылком. — Ай. Грубо.  — Захлопнись и закрой глаза, говорю, — Сугуру склоняется над ним, и вторая задача становится почти невыполнимой. Тень падает на его лицо, внимательные глаза сердиты, ворот отошёл, открывая шею. С его плеч стекают темные волосы, и мысль о том, как утопить в них пальцы, захватывает всю голову Сатору — не соображая, он сглатывает, ощущая рядом чужое тепло.  Тепло и на его кожу ложится, ловит, не оставляя шанса выскользнуть — Сугуру берет его лицо в ладони, и он вынужден послушаться и прикрыть глаза: большие пальцы уверенно ложатся на его веки. И слегка на них давят.  Мягко, но ощутимо — вспышки расплываются под его пальцами. Сугуру давит один раз, ещё — слегка сместив пальцы, а потом отпускает его веки, перемещая тёплые ладони, и теперь массирует уже его виски. Сатору ощущает свое сбитое дыхание, безнадёжно стучащее сердце — он-то дышит ровно, так уверенно массируя его голову пальцами, будто он делает это регулярно. Он, наверно, и делает, бессильно понимает Сатору — пальцы возвращаются к его глазам, вынуждая прикрыть их снова, и Сугуру слегка щурится перед этим, сталкиваясь с ним взглядом. Как будто не рассерди его Сатору тем, что так вторгся в его жизнь, он бы сейчас улыбнулся, и Сатору, который должен был быть под его пальцами, сам бы его коснулся.  В этот миг он чувствует, как не ощущал ничего похожего прежде — Сатору знает, что было бы: он улыбался бы сам, не в силах сдерживаться, топил бы ладони в тканях юката, льнул к рукам и тянул бы к себе сильнее. От этой нежности, невыносимо недоступной для него сейчас, больно стало едва ли не физически. Гето Сугуру, касавшийся его век всякий раз, как он специально жаловался, что устал, смещает руки вновь и гладит голову у корней, и Сатору кажется, что он рвёт его душу на части. Сугуру, которого он помнит, тоже зарывался пальцами в его волосы. От того, как всё смешалось в его голове, невыносимо захотелось исчезнуть. Или остаться так, чтобы никогда больше не думать о том, как неправильно, что все это происходит. Дышать было тяжело.  Когда ему снова позволяют поднять веки, Сатору чувствует влагу, скопившуюся в уголках глаз. Это просто реакция на давление, на снятие усталости, а не что-то, прорвавшееся из этого невыносимого шума — хотя Сатору, даже никогда не имея такой привычки, сейчас бы не удивился. Сугуру подхватывает каплю большим пальцем на его виске, продолжая гладить кожу, и заглядывает в глаза снова.  — Что случилось?  Руки Сугуру продолжают гладить волосы у корней. Сатору так отчетливо слышит: он правда пытается звучать требовательно, но голос стал тише, беспокойство к нему возвратилось. Может, ему тоже казалось, что что-то трещало по швам.  В этом они были очень похожи.  — Сатору…  Надо уже взять за привычку отвечать что-то постоянно.  — Я не знаю.  Даже если это снова честный ответ. Он ведь заслужил честного ответа. С руками Сугуру в волосах и его теплом так близко придумать что-то другое не осталось сил. Да и не хотелось.  Он правда не знал и устал искать ответ.  — Тебе плохо, — Сугуру отпускает волосы, переводя руки ниже — ладони обхватывают его лицо. — Я хочу помочь.  Сатору смотрит на его лицо и не может оторваться. Хочет помочь…  Живущий в его доме Сугуру. Сугуру, отлично знающий, где и как ему касаться его головы, чтобы прогнать боль. Сугуру, испытывающий боль из-за того, что он не может ему ответить, почему он не может с ним разговаривать. Сугуру, которому он не смог помочь, когда должен был до него допытываться, схватив в такую же ловушку, потому что отлично видел, что что-то постепенно ломалось.  Так получается? Это с ним сейчас происходит?  Годжо не сдерживает смеха. Кажется, он правда начинает сходить с ума.  — …И что ты нашел смешного? — Сугуру прохладно хмыкает, убирая от его лица руки. От этого кожу окатывает прохладой тоже — невыносимо хочется вернуть их обратно.  Сугуру опирается одной рукой о спинку кресла, продолжая нависать над ним, а вторую перемещает на его плечо, и тогда Сатору ярче прежнего ощущает, что он пойман в ловушку.  Он и до этого был — но сейчас ему дали понять немного откровеннее.  — Ничего, просто… — Сатору хмыкает и сам, отсмеявшись. — Сидишь здесь, в моем доме, заботишься обо мне.  Сугуру моргает.  — А я не должен?  — Не знаю, — Сатору улыбается. — Думаю, не должен.  Сугуру молча сжимает его плечо, а потом отпускает. Пару секунд он долго на него смотрит, и прочесть этого взгляда уже не получается.  Он, оказывается, правда так устал. — Тогда не думай, — в итоге говорит Сугуру. — Это у тебя всегда погано получалось. Сатору снова издает смешок. Но Сугуру совсем не смешно — да и ему тоже, честно говоря, он просто уже едва выдерживает — губы с каждой секундой истончаются в нить, и он сжимает челюсти.  — «Не должен»… — почти шипит он, не выдержав. — С каких пор?  Десять лет, девять месяцев и восемь дней. Уже идет девятый день.  Сугуру раздраженно вздыхает.  — Послушай, если хочешь — скажи, что тебе надо побыть одному… «Мне надо побыть одному».  Отлично. Просто заставить это закончиться. Ему с каждой секундой труднее выдерживать его близость — наедине со своей головой Сатору хотя бы мог думать, что ему делать. Даже если он уже сделал все, о чем вспомнил, и обыскал, чего не знал.  — Или, не знаю… Накричи на меня, Сатору. Он ведь кричал. Сугуру уходил и забирал за собой кусок его души, а теперь он остается рядом и умудряется делать то же самое.  «Мне надо побыть одному», ну же.  — Но не надо избегать меня, молчать… «Мне надо побыть одному».  — …а потом сидеть здесь и говорить, что… — Я не могу, — выдыхает Сатору. — Что ты не можешь?  Сугуру был, наверное, зол. Конечно, он был — но что это вообще такое по сравнению с тем, что Сатору помнил? Пусть злится. Пусть говорит. Пусть виснет над ним. Пусть причиняет боль и дальше тем, насколько неправильно всё это.  — Сказать, что мне надо побыть одному, — заканчивает Сатору, прикрывая глаза и кладя руку на его предплечье.  Самостоятельно сказать Сугуру «уходи» он никогда не сможет.  Он слышит выдох. Сугуру молчит, его рука смещается снова — снова ладони в его волосах, отчего хочется двигаться им навстречу. Сатору едва не подаётся вперед сам, ощутив, как к нему склоняются — он чувствует, как чужой лоб касается его макушки. Нужно уйти, думает Сатору, прочь, потому что сколько можно позволять этому безумию продолжаться?  Но потом он слышит другой вздох. Тихий и прерывистый. — Я пойду спать, — говорит Сугуру, отпрянув от него, так, будто что-то давит в своем горле, и тогда Сатору открывает глаза.  Это выражение — уставшее, с тяжелым взглядом, болезненное —  на мгновение слишком напоминает ему о другом, из времени, когда это его Сугуру нужно было слушать, когда его Сугуру ещё был рядом; когда Сатору решил, что доверится словам — что проблемы исчезнут — если Сугуру говорит ему, что просто устал. Когда Сатору не заметил, как понимание между ними исчезло.  Этот незнакомый ему Сугуру смотрит не так же.  Но этому Сугуру так же больно на него смотреть. Понимание исчезает — и Сатору на этот раз отлично это видит. Он не может дать этому Сугуру то, что он получал всегда, и теперь он видит, как тот ускользает.  И буквально тоже — ткани юката плывут по Сатору, отдаляясь, выскальзывает из-под пальцев тёплая рука, когда Сугуру отпускает его и встаёт с кресла. Сатору видит уставший пустеющий взгляд, пока он, уходя, распускает волосы, густо рассыпающиеся, прячущие от Годжо его глаза — раньше, чем Сугуру исчезает за дверью спальни. Сатору видит на этот раз, как что-то рвется, даже если он никогда не держал этого в руках по-настоящему. И он снова становится причиной этому. Он не может уйти. Даже если всё это ненастоящее, он не может уйти. Сатору ждет, пока затихнет вода в ванной. Пока одеяло в спальне зашуршит, потревоженное чужими руками. Пока пройдет время — всякий раз он почему-то все ещё надеется, что все вокруг станет яснее, если он достаточно подождёт.  И тогда, когда он слышит, что Сугуру отключает прикроватную лампу, он встаёт с кресла и идёт в свою спальню. Волосы Сугуру разбросаны по подушке, пока он лежит, отвернувшись от двери. Сатору смотрит в зеркало напротив его лица, и они пересекаются взглядами. Сугуру молчит и прикрывает глаза.  Ощущения на коже от этой постели такие же, какими Сатору их помнит. Но когда он, на неё опустившись, глядит Сугуру в затылок, ему так не кажется. Частично укрытый, Сугуру лежит спиной, по которой хочется провести пальцами — по мышцам и вдоль позвонков, к шее, убрать густые волосы, коснуться губами.  Поднимая руку, он не уверен, что имеет право сделать то, что хочет, но осторожно кладёт её Сугуру на талию. Его никак не одергивают. Тогда Сатору медленно приближается, обхватывая его рукой целиком, чувствуя себя так, будто ноющее сердце попросту убьет его. Или это сделает тепло, исходящее от Сугуру — все внутри желало просто сдаться тому, чего не могло быть. Волосы касаются его губ, и он вдыхает знакомый запах.  И когда Сугуру смещается, позволяя прильнуть сильнее, прижать к себе двумя руками, он открывает глазу Годжо отражение в зеркале. И Годжо замирает.  Потому что лоб Сугуру пересекает шов.  Он приподнимается слишком резко. Сатору смотрит в зеркало. Но никаких следов он больше там не замечает.  Только растерянное лицо Сугуру. Настоящего, живого и теплого.  — В чем дело?  Сатору моргает. Он смотрит вниз, встречаясь с непонимающим взглядом. Его лоб, разумеется, чист. Но ощущение тревоги, по-странному знакомое, стучит в нем так настойчиво, что ему кажется, будто опасность действительно повсюду.  Может, так и было.  И он впервые увидел, что что-то было не так.  Но Сугуру смотрит в его глаза, и тревога становится тише.  — Прости, — само собой выходит у него — смотря в лицо Сугуру, сказать ничего другого не получается. Он не знает, за что именно извинился, если быть честным.  Сугуру дает ему пару секунд, а потом вздыхает. Понимает, видимо, что снова больше ничего не услышит.  — Ложись спать, Сатору, — он отворачивается обратно, закрывая глаза.  Сатору хотел бы, чтобы он мог ему объяснить. Он смотрит в зеркало, а потом опускается на подушку, осторожно положив руку на чужую талию снова. Сугуру грубо обхватил его ладонь и потянул дальше, переплетая их пальцы, и от этого жеста он мог бы, может, почувствовать себя спокойнее. Но он не чувствовал. Сатору глядел в его затылок, слушая, как выравнивается дыхание. И думал о шрамах.  Он был уверен, что видел их впервые в своей жизни.