Судьба сводит с детства

Последние недели тянулись, как расплавленный сыр — медленно, тягуче и с неизбежным ощущением, что скоро все закончится. Каждый шаг по знакомым коридорам старого университетского корпуса наполнялся особой торжественностью, будто сама плитка под ногами отдавала последний "Привет". Еще недавно эти стены были просто местом, где проходили лекции, сдавали экзамены и делили насущный кофе в перерывах. Теперь же они превратились в хранителей бесценных воспоминаний, свидетелей бессонных ночей над учебниками и историй, которые будут пересказываться еще долгие годы. В воздухе витало неуловимое предвкушение. Кажется это была смесь грусти из-за расставания с привычной жизнью и радостного волнения перед неизвестностью. Сегодня был тот самый день. День, когда все закончится. Церемония аттестатов. Слово «аттестат» казалось слегка архаичным, но в нем заключался такой вес, такая значимость, что сердце начинало биться чаще. Это была не просто бумажка, это был пропуск в новую жизнь, символ пройденного пути и обещание будущего. По крайней мере так говорят те, что уже прожили некий опыт. Конечно, кто-то пойдет работать не по своему направлению, забыв о своей специальности, может кто-то начнет работать тем, кем его обучали, а после переведется на иную работу, вовсе не связанную с той профессией, что написана в учебной книжке. Множество направлений и исходов, которые переплетает жизнь, которые направляет судьба и которые каждый человек переживает по-своему. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна главного зала, освещали ряды пустых стульев. Сегодняшний палящий день заставляет щурить глаза от отблеска стекл, что, к сожалению, не впитывают в себя лучи солнца. С уже хорошо знакомой кафедры взгляд скользил по огромному гербу университета, по портретам основателей, которые, казалось, с легкой улыбкой взирали на очередное поколение выпускников. Сразу вспоминаются слова Клеша: "Ага, повесили, чтобы глумиться над нашим мозгом. Еба-а-ть, смотри-и-ите какие они умны-ые были, не позо-о-орьте их!". Интонация его шуток всегда была забавной, в особенности с его отличительной чертой — картавостью, что была хоть и не так редка, но давала свой некий шарм индивидуальности. Да и такой "изъян" шел Клешу, был к лицу. Точнее к голосу. Так всегда считал Альфедов. Мельком пробегаясь взглядом по аккуратно задвинутым стульям к партам он проходит дальше, задевая подошвой кроссовок давно разбитую плитку тротуара, которую по привычке поправляет назад. При поступлении и первых месяцах обучения он часто видел, как все случайно отодвинувшие студенты двигают ее обратно, словно она что-то материально-ценное, где каждый обусловился возвращать ее на месте. Он подхватил эту привычку, не знает как и когда, но ему нравилась эта некая молчаливая связь с малознакомыми и близкими людьми со всего университета. Бледные пальцы нажимают на кнопку в наушниках, останавливая музыку. Любимая песня, что играла несколько раз в плейлисте уже на паузе, а ветер все так же играет со слегка кудрявыми локонами облачных волос. Он чувствует себя не на своем месте. Все как впервые. Он словно вернулся на пять лет назад, когда впервые пришел в этот университет. Тогда то чувство было абсолютно таким же: легкое щекотное ощущение под легкими, жужжащие в голове фразы знакомства, попытки запомнить поочередность кабинетов, коих, на удивление, было не так уж и мало, а также злополучные попытки найти табличку деканата или кураторскую, чтобы хоть примерно понимать, куда идти в случае чего. К слову, в обоих он толком и не бывал за все время, зато медпункт ему давно улыбается, открывая двери нараспашку, где уже слышен стеклянный шум колбочек с лекарством и спиртовой запах, что не кажется таким уж и противным. Он здесь учился пять лет. Пять лет практически стабильного посещения, ежедневных смеховых штурмов с одногруппниками, друзьями, что стали ему чуть ли не братьями и сестрами. Совместные проекты, нажитые ошибки, неловкие взгляды, похвальные награды и взлеты с падениями — он прошел их здесь. В месте, которое оставит за спиной, стоит получить диплом. В месте, в котором он боялся быть чужим, нерадивым и отстраненным. Тут почти каждый знал друг друга, у кого-то связи по родственникам, у кого-то друзья, кто-то вовсе братья с сестрами, от чего его одноличие казалось чем-то выделяющимся одиноким. Но стоило найти в себе смелости первым принять начало диалога, так вокруг расцвел плотной лозой круг тех, с кем общаться было, пожалуй, чуть ли не смыслом приходить в университет. И пожалуй он был здесь не ради знаний и учебы, не ради тысячи лекций о будущем и не для поиска новых навыков и себя, а ради комфортной компании. Он нашел их здесь. И пришло время их оставить. Оставить каждого из них. Оставить Барси Голда, что стоял по плечо на каждом совместном реферате, оставить Пугода и Клеша, которых видел на сцене театрального зала во время выступления, оставить Жирафа и Деба, что вечно под партой дрались обувью, сидя по бокам от Альфедова, пачкая его белые кроссовки. Забыть все эти душевные моменты, что, казалось, выстроили в нем новую личность, которая сейчас заполняет всего его. Она вытеснила ту скомканность и одиночество, породила то желание улыбаться во все зубы, оголяя свои ярко заметные клыки и родимое пятно в виде завитка в музыкальный ключ. Ему пора оставить все, что выстроило его и социализовало. И он знал, что так сделает каждый, просто не так резко, как он. Но было еще кое-что, что он должен был оставить здесь. Точнее — кое-кто. Джаст. Имя, которое отозвалось в памяти Альфедова тихой, невесомой грустью. Он был для него как старый, выцветший снимок, хранящий тепло, но лишенный деталей. Он знал его лучше, чем кого-либо другого, знал его с тех пор, как себя помнил. С песочницы, с первых глупых детских драк, с совместных секретов, которые казались тогда важнее всего на свете. Они были настолько близки, что иногда Альфедову чудилось, будто они – одно целое, две половинки одного яблока, две стороны одной медали. Будто они те самые родственные души, идентичные друг другу, просто вышедшие визуально полностью антологичными. Их изначально свела судьба, так часто говорили их матери, что сами были знакомы с детства. Сначала одна группа яслей на двоих, потом один и тот же детский сад, параллельные классы, но вечно одинаковые смены уроков. И между тем они всегда были вместе: пока шли на уроки, когда вспоминали как они делили погремушку, сидя на коленках у отцов, пока играли в слепого крота на детской площадке. И те слезы из-за пустяков никогда не казались постыдными, те жалобы и случайно проявленные эмоции никогда не казались чем-то роковым и ошибочным, наоборот — чем-то через чур близким и комфортным. Родственным. Каждый год на уроках английского на сочинениях "Мой лучший друг" именно этот человек был прописан чуть ли не в мелочах, на все темы литературы про дружбу и семью только он приходил на ум, а работа в паре всегда была уже выстроена на их так называемой дуо. А потом наступил университет. Огромный, шумный, полный незнакомых лиц и новых дорог. И он.. Кажется, он стал чужим. И Альфедов был уверен, что он тоже не был больше близок ему. Не то чтобы они поссорились, нет, просто их пути разошлись. Раздельные факультеты, разные корпуса, учеба, которая поглотила их целиком и кажется именно такие мелочи, что раньше не были им помехой, сейчас стали целым раскатом немого грома между ними. Но парадокс заключался в том, что они видели друг друга почти каждый день. Мелькающие тени в коридорах, силуэты в окнах, случайные пересечения в столовой. Но между ними образовалась такая плотная, невидимая стена, что даже простое "привет" стало невозможным. Ни взглядов, ни улыбок, ни молчаливого узнавания. Ничего. Альфедов не помнил, когда именно это началось, когда началось именно это холодное отчуждение. Казалось, это зрело с девятого класса, когда они оба, словно по негласному уговору, начали отдаляться друг от друга, как будто подсознательно чувствуя, что старый мир больше не вмещает их новых, разросшихся "я". И самое странное – его это почти не тревожило. Будто это было естественным ходом вещей, неизбежной ценой взросления. То ли сменились их ценности, то ли поменялись мнения по поводу их искренней близости, может просто поняли, что их "много" друг для друга и что они устали. Нет, не вымотались, не потеряли интерес в общении просто устали. И Альфедов считал, что они взял отдых друг меж другом, но это отдых перерос в нечто большее, пугающе большее, чем должно было быть. В простое забытье о существовании друг друга. Но видимо их обоих все устраивало, раз никто не решался начать об этом разговор. Однако, когда он думал о нем сейчас внутри что-то сжималось. Пробирала тоска. Тоска по тому, что человек, который знал его, казалось, от и до, ни разу за пять лет обучения не удостоил даже элементарного приветствия. Но в то же время, где-то глубже, шевелилось другое чувство – странное облегчение. Будто бы лучше, что эта стена между ними и осталась, потому что любое прикосновение к прошлому могло бы разрушить некий хрупкий баланс, который они оба, кажется, так тщательно выстраивали. Он всегда был таким, живущим настоящим. Хорошо это или плохо он не знает. Наверное, это — нормально. По крайне мере его все устраивает. Университетский сквер давно позади, хотя в голове почему-то до сих пор кружатся всем уже притворные звуки классического вступления, словно на первом звонке. По коже пробегает мягкий поток ветерка, словно биты от гигантских колонок, что стоили наверняка не так дорого, ведь те часто шершавили до трезвенности звук, что по телу пробегали мурашки. В чувства приводит лишь приятная свежесть, которой рядом с зеленой поляной у техникума никогда не было. Он уже давно на своем районе, в небольшом парке, окруженным одноэтажными домами, хотя многие это называли своим неким леском. По бокам, прямо под ярко-зелеными деревьями шуршат распылители воды для зелени, пачкая сухой асфальт в каплях, но разукрашивая сожженную траву в освеженный цвет. Он каждый день проходил здесь. Проходил эту дорогу, рядом с этими деревьями, с этими кустами каких-то цветов, что никогда не росли. Он был здесь каждый день. Но для себя он был здесь впервые. Кажется он впервые смог рассмотреть это место не детским взглядом, не затуманенным взором уставшего ученика или человека, которому все равно, что происходит в округе. Он смотрел иначе. Сам не знает как, но это место, прижитое с самого его рождения, только сейчас ему казалось мистически необычным. Манившая лавочка неподалеку просит забыться на ней хотя бы на ближайший час и Альфедов соглашается с ее мнением. Незакрытая небольшая сумка ложится на деревянные прутья скамьи, слегка отдаляя от себя обложку диплома. Он облокачивается всем телом о спину лавочки, складывая руки на груди и вскидывая ступню одной ноги на колено другой. Он этому месту многим обязан. Он помнит как крошил здесь сухари, что покупала ему мать, стоило им сходить в магазин. Неподалеку изрисованная граффити мусорка, будто снова подзывает кинуть в нее издалека камень, словно в баскетбольное кольцо. Где-то в этом районе, на одном из старых деревьев, висит заржавевший скворечник из такого же старого металла. Будто только вчера Пилигрим посчитал, что превосходной идеей будет сделать сам скворечник из обломков металлических пластин, которые они вместе с Кэпом Ксеноморфом нашли на свалке неподалеку. Почему-то тогда Альфедову не было противно искать на грязной мусорке подходящие пласты, просто тогда было весело из-за нашедшегося мусора и устоявшихся массовых шуток между ними. Он бы и сейчас был не против сделать что-нибудь подобное. Легкий ветер проносит яркий лепесток перед глазами, заостряя на себе внимание. Плавно кружась в воздухе он падает на асфальт. Перед ним, словно выцветшие воспоминания, проступали детские рисунки – простые, наивные, но такие родные. Он знал историю каждого штриха, потому что эти каракули были его собственными, оставленными здесь, на этой самой улице, когда ему было всего семь лет, а может шесть лет. Вместе с Джастом. Джаст. Альфедов усмехнулся, вспоминая тот день. Они тогда смотрели у него дома какой-то мультфильм, где главные герои оставили после себя что-то на подобии вечных рисунков, от чего желание тоже оставить после себя что-то яркое и запоминающееся заиграло в сердце. Мелки? Джаст всегда был инициатором чего-то нового и необычного и ему пришла идея нарисовать мелками друг друга именно здесь, на дорожке прохода о которой знают, казалось, только они и еще пару человек. На самом деле Альфедов сейчас согласен, что идея была хороша, ибо тропинка вела только к паре домов, почти к самому концу жилой территории. Здесь мало кто ходит, от чего будет не так много чужих следов от ботинок. Блондин усмехается, понимая, что Джаст еще с самого детства был на одной ступени с гениями. Мелков они не нашли, лишь пару белых штук, что были настолько стерты, что в руках держать их было уже невозможно даже первокласснику. Зато Джасту тогда вспомнились пара перманентных маркеров в кабинете отца, которые, по его словам, "не смываются от слова вообще". Альфедов, поддавшись секундному порыву детской бравады и веры словам друга, лишь кивнул. Их "вечные" шедевры, конечно, не пережили первую же грозу. Но и не сдались так просто, как обычные мелки. Всего пара влажных губок, и большая часть уходила. Поэтому приходилось раз в пару дней возвращаться сюда. "Нужно подправить вот тут," – говорил Джаст, добавляя очередной кривой луч солнцу, а Альфедов, с тем же азартом, дорисовывал себе синяк под глазом, считая, что это выглядит круто. Сейчас, глядя на эти блеклые остатки их детского бунта, бушевала ностальгия. Они хотели оставить что-то после себя, пусть даже на таком короткий срок. И в этом была своя, особенная, прелесть. Как и во всей их детской дружбе, полной спонтанности, немножко хулиганства и безграничной веры друг в друга. Это было больше двенадцати лет назад. Двенадцать лет назад они были неразрывны, словно сшитые душами воедино. Всегда полагались друг на друга, выручали если кто-то из них попадет в перепалку, скидывали заранее друг другу ответы с самостоятельных и контрольных, ведь их параллельные классы всегда шли бок о бок. Кажется им нравилась даже одна и та же девочка. По крайне мере Альфедов так считал, сам Джаст никогда это напрямую не говорил, но замешканный взгляд, неловкость в голосе и накатившуюся тусклость Альфедов всегда мог заметить. — Уже почти ничего не видно — бархатный голос раздается с другого конца лавочки. Голос, знакомый до боли, со всеми его нюансами, интонациями, особым тембром, который, хоть и не принадлежал ему одному, для Альфедова звучал совершенно иначе. Это был не просто звук, а целый мир, сотканный из общих воспоминаний, несказанных слов и понимания, которое не требовало объяснений. Он знал, кто сидит рядом, но не повернул голову. Ему не было нужды. Глазами он по-прежнему вглядывался в выцветший рисунок на асфальте. — Ага. – бросил он, роняя слова так же небрежно, как когда-то Джаст бросал свои идеи. Он подмечал, что даже этот полустертый автопортрет их детства, этот забытый след на асфальте, все равно узнаваем, пусть и слегка размыт. Прямо как они сами. Они знали друг о друге все – каждую трещинку в характере, каждую тайну, каждое заветное желание. Но прошло уже больше пяти лет с тех пор, как они в последний раз говорили по-настоящему. Это было странное, призрачное общение. Они были рядом, но слишком далеко. Как два корабля, плывущих по одному океану, но находящихся на разных широтах. Слова Джаста, казались эхом из прошлой жизни, отражением той близости, которая теперь осталась лишь в воспоминаниях и на этом ветхом асфальте. И Альфедов, не отрывая взгляда от рисунка, продолжал хранить свое молчание, погруженный в этот странный, призрачный диалог, где единственным ответом было тихое, сухое и безжизненное соглашение с очевидным фактом. Воздух в мгновение стал плотным, наполненным невысказанными годами и неловкостью первого, после столь долгого молчания, диалога. Пять лет. Пять лет, проведенных под одной крышей университета, где каждый день их пути пересекались, так или иначе. Пять лет, покачивающих их жизни на орбитах, которые, казалось, шли параллельно, но никогда не сходились. Они жили в соседних домах, делили одну и ту же улицу, но сегодняшняя встреча, здесь, на этой лавочке, под взглядом детских рисунков, была первой. Настоящей, оглушительной, первой. Не было никаких шуток, никаких преувеличений, даже намека на прежнюю беззаботность. Лишь тишина, сгустившаяся до предела, и эти несколько оброненных фраз, звучавших как реликвии из прошлого. Джаст, на другом конце лавочки, казался одновременно и знакомым, и совершенно чужим. Его голос, тот самый, который Альфедов знал наизусть, звучал иначе, словно пропущенный через призму времени и перемен. Альфедов чувствовал, как изменились они оба. Характеры, предпочтения, интересы – все перетасовано, перекроено, подвергнуто трансформации. И все же, слыша Джаста, он знал, что перед ним тот самый гордый мальчишка, чьи глаза горели гениальными, пусть и слегка безумными, идеями. А специфичный характер, который когда-то так раздражал и одновременно завораживал, казалось, никуда не делся. Но самое странное было в другом. Альфедов ощущал, что сам, словно зеркало, отражает прошлое. Он чувствовал себя тем самым мальчишкой, кем был раньше, рядом с этим же слегка изменившимся, но узнаваемым Джастом. Это было похоже на встречу с собственным призраком, с той частью себя, которая осталась в прошлом, но теперь вновь ожила, чтобы посмотреть на мир глазами другого. Это было странное, отстраненное понимание, что, несмотря на годы разлуки и перемены, что-то фундаментальное, что-то настоящее, остается незыблемым. И эта мысль, эта призрачная связь, была одновременно и утешительной, и немного пугающей. — Нормально сдал экзамены? — Он снова начинает диалог первым, то ли из неловкости, что медленно сжирает их, то ли из личного желания. Альфедов никогда не знал из-за чего. — Ну, диплом же выдали. — Он цепляется краем глаза за обложку учебной книжки. — А ты? На красный? — Ага. Джаст отзеркалил его ответ, но даже так в его голосе звучала та самая самодовольная усмешка и гордость перед собой. Альфедов помнил, как тот любил похвалу, пусть и никогда не говорил и не давал намеков на это. А еще помнил, что Джаст был всегда то ли зубрилой, то ли поистине настоящим гением. Ему всегда давалась все легко, по крайней мере то, за что он брался обеими руками. — Что будешь делать дальше? — Боковым зрением блондин видит, как силуэт джаста поворачивает голову в его сторону, облокачиваясь локтями о колени. Альфедов не знал, что делать дальше. Это было не простое замешательство, а глухая, всепоглощающая неопределенность. Школьные годы прошли в каком-то тумане, в постоянном, но бесплодном поиске того, куда же ему поступить. И вот, когда, казалось бы, наступил период затишья – долгие пять лет обучения в университете – эта пауза пролетела со скоростью молнии, оставив его снова на распутье. Сидеть на шее родителей всю жизнь? Мысль об этом вызывала у Альфедова острое, физическое отторжение. Уезжать в другой конец города? Это означало бы погружение в новые, неизведанные условия, адаптацию не только к физическому пространству, но и, возможно, к новому менталитету. Требовалось бы слишком много усилий, слишком много энергии на преодоление привычного. Он размышлял до изнеможения. Спрашивал совета у родителей, опрашивал одногруппников, чьи планы на будущее звучали как чужая, непонятная музыка, читал истории успеха и провалов в бесконечных пабликах, пытаясь найти хоть какую-то закономерность, хоть какой-то ориентир. Итог был один: у всех все по-разному. Даже те, кто, казалось, шли по одному и тому же пути, в итоге оказывались в совершенно неожиданных местах. И тогда, среди всего этого хаоса мыслей и советов, Альфедов пришел к одному, пусть и пугающему, но ясному выводу. Лучшим вариантом, пожалуй, было бы полное обнуление. Переезд. В другой город. А если уж на то пошло, то и в другую страну. Пусть это и не отличалось принципиально от идеи уехать от родителей куда-то подальше, но начать все с нуля, на чистом, новом месте, о котором ты ничего не знаешь априори, было куда более привлекательным, чем пытаться разобраться, что делать дальше там, где ты должен хоть что-то понимать. Отсутствие ожиданий, отсутствие прошлого, которое могло бы давить и подсказывать – вот чего ему, казалось, не хватало. — Не знаю... Не думал. — Он не врет, пусть и склоняется к радикальному варианту, но все равно еще колебается перед ним. — М-м. Ясно. — А ты? — Он решается посмотреть на него, сталкиваясь с чужими серыми глазами. Джаст все так же уперто продолжат смотреть на него, словно загипнотизированный или забывший, что ему часто делали замечание, что пялиться на кого-то — не очень красиво. Но Альфедов привык еще с класса шестого, возможно. Тот всегда смотрел прямо в глаза, если не в душу. — Да-а, есть планы, можно так сказать. — Джаст еле заметно щурит глаза, поднимая плечами. — И че? Не поделишься? — Думаю, ты как-нибудь сам узнаешь. — Ну, ебать, мы с тобой впервые за пять лет разговариваем, а ты опять увиливаешь от вопросов? — Лицо брюзжит. Альфедову никогда не нравилась эта сторона Джаста. — Ну почему сразу увиливаю? — Джаст наиграно пожимает плечами, словно не понимает в чем дело. — Да блять, Джаст, давай не прикидывайся. Мы даже когда еще друзьями были ты почти всегда отвечал односложно на все, что я у тебя спрашивал. Блондин поворачивается туловищем в сторону собеседника, вскидывая один локоть на спинку лавочки. Воздух между ними был густым, как застывший сироп, не смотря на свежий ветер, щекотящий кожу. Альфедов чувствовал это физически: каждый вдох давался с трудом, словно он пытался втянуть в себя не кислород, а вязкую, горькую патоку времени. Он смотрел на Джаста, но видел не того взрослого, уверенного в себе человека, которого ожидал встретить после пяти лет разлуки. Перед ним стоял призрак. Тень того самого мальчишки, с которым они когда-то делили все — от последнего куска хлеба до самых сокровенных страхов. Но который всегда был словно чужим для него, не доверял блондину так, как делал это Альфедов по отношению к нему. Нет, он всегда это понимал и принимал: личная жизнь — это священная территория, вход на которую открывается только по приглашению. Но сейчас... сейчас правила игры казались издевательством. Возможность для диалога была прямо здесь, в этой звенящей тишине. Но Джаст лишь сомнительно дернул бровью, непонимающе глядя в ответ. Он выбрал молчание. Не как защиту, не как раздумье, а как глухую, непробиваемую стену. Пять лет. Тысяча восемьсот двадцать пять дней. Складывалось мучительное ощущение, что для него эти годы были лишь одним длинным, пустяковым днем. Днем, который можно просто вычеркнуть из памяти ластиком, будто неудачный набросок карандашом, словно завтра повторится то же самое. Пять лет оказались длиннее вечности для одного и короче мгновения для другого. И в этом несовпадении ритмов их сердец заключалась самая страшная тишина из всех возможных. — Были? А мы что-... Больше не дружим? Джаст замер. Его губы, готовые было сложиться в ироничную ухмылку, так и остались приоткрытыми. Он опешил. Это было видно по тому, как он на мгновение перестал дышать, словно его ударили под дых. В его глазах промелькнуло что-то дикое, почти детское — смесь обиды и паники. Он словно только что получил доказательство того, чего боялся все эти годы: что их связь разорвана, что он остался один. Он попытался спасти ситуацию, но его плечи дернулись в попытке изобразить расслабленность. Он склонил голову набок и выдавил из себя кривую, неубедительную улыбку. Это был его коронный прием — превратить все в шутку, в игру слов. Но Альфедов смотрел глубже. Он смотрел в эти серые, туманные лондонские глаза, которые он знал как свои пять пальцев. И в них он увидел правду. На долю секунды, на один короткий миг, маска слетела. В глубине зрачков Джаста вспыхнул и тут же погас настоящий страх — животный, липкий страх потери. И полное, тотальное непонимание. Джаст моргнул, и мгновение исчезло. Он снова надел маску легкомысленного парня, которому все нипочем. Но Альфедов уже все считал. Он не просто удивился вопросу — он был поражен этой вспышкой неподдельной эмоции. Он физически ощутил этот укол страха, исходящий от него. Джаст мог обмануть кого угодно своим напускным безразличием, но только не его. Не того, кто знает его лучше чем себя. — Ну, мы же с тобой типо не общались пять лет. Даже почти шесть? — Так у нас просто не было возможности поговорить всего-то. — Ахуеть, ты угораешь? Мы живем на одной улице, Джаст, учимся в одном, блять, универе! — Учились. — Джаст поправляет его, словно сейчас это имеет значение. — Ну вот, ты снова увиливаешь от вопроса! — Блондин вскидывает руки в позе "сдаюсь", понимая, что он разговаривает чуть ли не со стеной. — Это ты просто не понимаешь, что я отвечаю. — Джаст машет кистью руки, отнекиваясь. — Ой блять, да как скажешь. Альфедов окончательно перестает верить в нормальный насыщенный диалог, показательно отворачиваясь от Джаста в другую сторону. Тот же тоже с нежеланием терпеть такой тон разговора отворачивает голову.

***

Кажется, прошло минут десять. Или пятнадцать. Может, и вовсе все полчаса или час. Время растянулось, стало вязким, как остывающая смола, и потеряло всякий счет. Летний ветер, еще недавно игравший в догонялки с травой, наконец устал и улегся спать. Духоты, которой так боялся Альфедов, до сих пор не было видно на горизонте. Погода устаканилась, замерла в хрупком равновесии между днем и ночью, а вечер прокатился незаметно, словно его и не было. Они продолжали сидеть на лавочке. Между ними повисла тишина — звенящая, напряженная, уставшая. Тишина двух людей, которые сказали друг другу все и ничего одновременно. Сейчас уже слова были лишними. Любая попытка нарушить это молчание казалась кощунством, способным разрушить хрупкое перемирие, которое само собой установилось в этом закутке улицы. Он мог бы уйти. Встать, развернуться и просто пойти домой. Это было бы логично. Это было бы взросло. Но он не мог. Ноги словно приросли к земле. Джаст сидел рядом, чуть ссутулившись, и смотрел куда-то в сторону заходящего солнца, хотя самого солнца уже давно не было видно за листвой деревьев. Его профиль был неподвижен, как у статуи. Он тоже мог бы встать и уйти. Вернуться к своей жизни, в которой, очевидно, для Альфедова не нашлось места за эти пять лет. Но он тоже сидел. Просто сидел. Никто не решался первым нарушить этот странный ритуал. Альфедов все так же смотрел на выцвевший детский рисунок на асфальте. Он знал его от и до, в особенности свою часть, он не заострял внимание на рисунке Джаста, но глаза сами сейчас бегали по кривым линиям в области волос, злому выражению лица с выделенными бровями, по рукам в виде палочек и цветку в одной из ладоней. Цветок. Альфедов раньше не замечал эту деталь, но нарисованный Джаст протягивает Альфедову в руку что-то отдаленно напоминающее цветок. Небольшая горка, тонкие лепестки, так вроде выглядит сирень, если, конечно, это и вправду было цветком. Сирень. Этот цветок Джаст рисовал ему как-то далеко в детстве, то ли на день рождения, то ли на подобный праздник. Кажется в шестом классе это повторилось, но самочувствие Альфедова тогда сыграло плохую шутку, от чего запомнился тот день только головокружением и болью в голове. Он не детектив и память у него не идеальная, что уж говорить про какие-то скрытые намеки или мотивы. Хмуря брови, рассматривая плохим зрением размытый рисунок он медленно поворачивает голову в сторону Джаста , желая спросить, что же все таки тот пытался изобразить на рисунке. Но задать вопрос он не успел. Он протягивает сломанную веточку сирени, что цветет за их лавочкой. — Можно мне быть с тобой?