Завтра снова будет война

Сегодня все действо стихло: не свистели пули, не взрывались гранаты, никто не кричал, не отдавал приказов. Никто не воевал. За земельной насыпью, в неглубоком окопе, полном сырой земли, почти слякоти, сидели, прижимаясь друг к другу как взъерошенные на морозе воробьи, молодые ребята. Ни генералов, ни офицеров, только парни, которые никогда не хотели здесь быть, оставленные одни в богом забытых окопах где-то посреди степи, к северу от соснового бора. Солдаты обеих сторон замерли в мучительном ожидании нападения, взрыва, выстрела, шума шагов в тяжёлых солдатских ботинках, но получали лишь совершенно несвойственную полю брани тишину, нарушаемую только свистом и протяжным завыванием кажущейся бесконечной вьюги. Была уже глубокая ночь, с неба сыпались крупные хлопья снега, подхватываемые порывами сурового зимнего ветра, терзающего ветви сосен, разносящего едва успевший осесть на земле снег во все стороны. Они не были готовы к метели. Они не знали, как долго смогут сопротивляться буйству стихии. Это не то, как они бы хотели встречать Рождество. Это не то, как кто-либо когда-либо заслуживал встретить Рождество. В тот самый момент, когда конечности солдат начало сводить судорогой, дыхание становилось все медленнее, когда слабые и податливые молодые тела начали ослабевать и терять силы к борьбе, раздался голос, едва ли способный хотя бы звучать вместе с метелью, что уж говорить о том, чтобы перебить и перекричать её. Песня. Из охрипшего, сжимающегося от страха и холода горла вырвалась рождественская песня. Та, которую семья могла бы исполнить, сидя вместе за столом, благодаря Господа за чудесный год и надеясь на его благосклонность в будущем. Песня, короткая и слабая, но настоящая, дарящая надежду и утешение. — Время льет полуночную мглу... Плавно, словно мед по стеклу... Открывая небо для нас, в свой назначенный час... — Хриплый голос то и дело прерывается сухим кашлем, но каждый раз вновь неизбежно возвращается. Паузу становятся все длиннее, и вот, когда голос наконец готов затихнуть навеки, а жизненное пламя молодого солдата готово угаснуть из соседней окопы поднимается человек. Не враг и не солдат. Больше нет. По его щекам и носу разлился крепкий румянец огненно-багрянного цвета. Движения неуклюжие, бок иногда простреливает резкая боль, но он идет, едва находя в себе силы перетаскивать ноги, и наконец, спотыкаясь, падает в некогда вражескую окопу, прижимаясь к остальным, стремясь разделить с ними то немногое тепло, что у него осталось. Он уже не может открыть глаза, сил на это просто не хватает, но он подпевает, хрипло и почти нечленораздельно, но вкладывая в это душу. Не проходит и часа, как все солдаты оказываются в одной куче, прижимаясь друг к другу, как стая пингвинов в Арктике, за тем лишь исключением, что пингвины не способны и не стремятся петь о каминах, ангелах, ёлках, пузырьках шампанского, снеге и прочих мелких прелестных радостях новогодних ночей в кругу семьи. Пингвины не тратят последние силы, рассказывая о своем гнезде и как бы им хотелось быть там. Пингвины не празднуют Рождество или новый год. Это то, что делает людей людьми. Не войны или высокие технологии, но милосердие, культура, традиции, вера и надежда. Проходят часы, прежде чем стихает последняя 'С новым годом, хорошие люди', прежде чем примерно на половине первого куплета 'Новогодний вечер' превращается в тихое, безмятежное сопение. Встревоженные сердца успокаиваются, сердцебиение затихает, и вот в вырытой посреди чернозёма траншеи мирно спит единый теплый и спокойный организм, не пугающийся больше завывания вьюги и не боящийся войны, которая неприменно вернётся завтра. Главное, что утром их всех найдут там, уже вновь в разных окопах, в сотне метров друг от друга, ожидающих дальнейших распоряжений от руководства, которое к тому времени подоспеет. Наверняка потом лейтенант удивится: "Как это, новобранцы пережили такую суровую ночь наедине с врагом, не потерпев ни единой потери,". А они хором ответят ему, что это было новогоднее чудо. И, в конце концов, это совсем не будет лукавством.