Укрощение строптивой соседки

Тоф Бейфонг была ужасной соседкой. Она это прекрасно знала, и ей было плевать. Она ходила по квартире тяжёлой походкой, перекатывая вес с пятки на носок с такой силой, что старые половицы стонали. И не потому, что не могла иначе. Её тело, годами тренированное единоборствами, могло двигаться бесшумно, как тень. А потому, что ей нравилось чувствовать вибрацию собственных шагов. Пол дрожал, люстра внизу начинала мелко звенеть фарфоровыми подвесками, а где-то там, этажом ниже, Зуко сжимал кулаки и считал до десяти, всё равно не в силах успокоиться. Её развлекала его злость. Не садистски, нет. Скорее как любопытный феномен: как глубоко можно закопаться в чужую психику, просто топая ногами в два часа ночи. Нравилось, как он дышал, когда после третьего стука в её дверь начинал выяснять отношения. Он поднимался к ней трижды. Первый раз вежливо. С чёткой отрепетированной где-то на лестничной клетке речью. Что-то вроде: «Добрый вечер, возможно, вы не в курсе, но у нас довольно плохая звукоизоляция…». Тоф слушала, как дрожит его голос от еле сдерживаемого раздражения, и молчала ровно три секунды после того, как он закончил. Потом спросила: «Ты всегда так официально бесишься?» Второй раз он пришёл раздражённо, с рывками застёгивая куртку прямо на ходу. Третий был уже с криком: «Ты что, слонов разводишь?!» — Я слепая, — ответила тогда Тоф, не открывая дверь, и в её голосе не было оправдания. Только ленивая усмешка человека, который давно превратил свой недостаток в козырную карту. — Мне положено топать. — Это в законе не прописано! — А должно уже быть. Напишешь петицию? А то мой шрифт Брайля не подходит. Она стояла по ту сторону двери босая, в старой футболке, с оголившимся плечом, и улыбалась в пустоту. Волосы падали на лицо, и она не убирала их, потому что не видела разницы. Она в принципе не видела. Зуко бесило в ней всё. Её громкая музыка. Не музыка даже, а какой-то индустриальный скрежет, который она называла «звуком земли». Её привычка слушать аудиокниги на полную громкость в три часа ночи. И её собака. О, эта собака. Большой чёрный лабрадор с вечно мокрым носом и громким, раскатистым лаем. Тоф звала его Ракета. Когда он бежал по коридору, казалось, что кто-то роняет мебель. Зуко ненавидел собак, и эта ненависть была взаимной. Стоило ему увидеть даже самого безобидного и маленького пса, тот начинал на него рычать и пускать слюни на пол. Но Ракета был особенным: он не просто рычал, он смотрел на Зуко с таким умным, оценивающим выражением, будто прикидывал, сколько в нём мяса. — Убери свою тварь, — прошипел он однажды в щель приоткрытой двери, когда пёс сунул мокрый нос в его ладонь и начал щекотно её обнюхивать. Зуко отдёрнул руку, но слишком резко. Ракета вздрогнул, но не зарычал. Только наклонил голову, как будто спрашивал: «Ты чего?» — Он тебя нюхает, — произнесла Тоф из глубины коридора. Она стояла, опершись плечом о косяк, и её слепые глаза смотрели куда-то в сторону, но губы кривились в полуулыбке. На ней был короткий топ и шорты, и Зуко очень старательно пытался отводить взгляд. — Он так знакомится. — Я не хочу знакомиться! — А он хочет. Зуко захлопнул дверь, но не сразу — на секунду задержался, слыша, как Ракета радостно гавкнул, а Тоф рассмеялась. Они ненавидели друг друга. Это было удобно. Предсказуемо. Каждый день одна и та же ругань, один и тот же топот, один и тот же лай. Тонкий лёд, по которому они ходили годами. Тоф даже научилась различать настроение Зуко по тому, как он ходит по своей квартире. Если шаги тяжёлые, сбивчивые, с долгими паузами посреди комнаты — значит, был тяжёлый вызов. Горело что-то большое. Если лёгкие, почти неслышные, с частым переступанием с ноги на ногу — у него выдался выходной, и он валяется на диване, листая ленту новостей и тиктоки про пожарных. Если что-то падает, разбивается с утра пораньше, сопровождаясь отборным матом — он опаздывает. Она ни за что не призналась бы, что ей нравилось чувствовать чужую жизнь под ногами. Пульс здания, где каждый этаж дышал по-своему. Сверху старушка включала телевизор так громко, что можно было разобрать каждое слово из какой-то документалки про серийного маньяка. Слева семья с тремя детьми, которые бегали по коридору в семь утра и грохотали игрушками. Справа тишина, только иногда звук открываемой банки и тяжёлый вздох. А снизу тот, кто в последнее время совсем не выходит из головы. Это случилось в четверг. Тоф вернулась с прогулки уставшая, с промокшей от дождя одеждой и псом на поводке. Дождь шёл не переставая последние два часа. Мелкий, противный, который пробирается под воротник и заставляет пальцы неметь. Она шла медленно, трость выстукивала привычный ритм по мокрому асфальту: вперёд-вправо, вперёд-влево. Ракета тащил её вперёд, нетерпеливо натягивая поводок. Он хотел домой, в тепло, к своей лежанке. Уже у двери она сунула руку в карман куртки. Пусто. В рюкзаке связки тоже не оказалось. Ключи пропали. Она обошла подъезд. Прощупала тростью каждый сантиметр пола. Вышла на улицу и обошла лавочку, мусорку, кусты у подъезда. Прошла весь маршрут, по которому гуляла. Ракета терпеливо шёл рядом, изредка поскуливая. Ничего. Тоф прислонилась спиной к двери своей квартиры. Медленно сползла на пол и закрыла лицо руками. Не потому, что хотела заплакать, — в последний раз она ревела в восемь лет, когда врачи сказали, что слепота с ней навсегда. Скорее от усталости и холода. От того, что в подъезде было не больше плюс пяти, а она в осенней промокшей куртке. А ещё от того, что мир снова решил напомнить ей, что она уязвима. Всегда будет уязвима, сколько бы ни тренировалась. Девушка достала телефон, нашарила контакты, вслушиваясь в голос робота, который подсказывал ей, что именно отображается на экране. Нашла контакт родителей и нажала. — Ключи потеряла, — бросила она коротко. — Можете привезти запасные? — Мы в другом городе, — отозвался папа. По ту сторону трубки раздался звон бокалов и классическая музыка — какой-то приём, наверное, скучный и чопорный, где все улыбаются и никто не смеётся по-настоящему. — Будем только под утро. Часов в шесть. Справишься? «Нет», — хотела сказать Тоф. «Я устала. Я замёрзла. Я хочу домой и хочу, чтобы кто-то был рядом не по телефону, а по-настоящему». Она представила, как они сидят там, в тёплой комнате с высокими потолками, пьют вино и обсуждают какие-то важные вещи, которые не имеют к ней никакого отношения. А она здесь, одна, на холодном полу, с собакой, которая начинает дрожать мелкой дрожью. — Справлюсь, — выдавила она. Она сбросила вызов. Села поудобнее, прижавшись спиной к двери, и подтянула колени к груди. Она всегда справлялась. Всегда была сильной, как бы тяжело ни было. Но иногда уставала от этого и хотела побыть хотя бы на короткое время слабой. Чтобы кто-то был рядом, а не в другом городе. Чтобы помогал просто своим присутствием, не обязательно действиями. Пёс ткнулся мокрым носом в её щёку, лизнул в ухо. — Идиот, — сказала она ему беззлобно. — Я тебя завела, чтобы ты был умным. Нашёл бы ключи. Ракета виновато вздохнул и улёгся рядом, положив голову ей на колени. Тоф обняла его за шею, прижалась щекой к тёплой шерсти, чувствуя, как под пальцами бьётся его большое сердце. Подъездная лампочка мигала. Пускай она и была слепой, но всегда могла различить свет круглыми бликами перед глазами. Где-то наверху послышались шаги по лестнице. Лифт не работал уже третью неделю и был скорее декорацией, чем полезной вещью. Пахло чем-то жареным — соседи, судя по всему, что-то сожгли, пока готовили. Тоф задрожала. Сначала мелко, потом крупнее. Она попыталась засунуть руки под куртку, но холод уже пробрался под ткань. Она справится. Просто нужно подождать. Тоф замерла, прислушиваясь. И снова услышала шаги. На этот раз они были тяжёлые, с лёгкой асимметрией. Одна нога ступает чуть сильнее, чем вторая. Она знала эту походку. Казалась опасной, но на деле такой не являлась. Просто человек уставал так, что забывал беречь суставы. Зуко возвращался с ночной смены. Ноги двигались скорее на автомате, он их почти не чувствовал. Три вызова за ночь, которые вытянули из него всё живое. Сначала горел старенький дом на краю города, потом подростки решили поиграть спичками с сухой травой, а следом у бабушки загорелись шторы от горящей плиты, и она долго не давала ему уйти, называя сыном и накормив домашней едой. Он ненавидел свою работу. И любил её тоже. У них были сложные отношения, как у алкоголика с бутылкой. Зуко поднялся на свой этаж, достал ключи, готовый уже лечь на мягкую кровать и проспать по крайней мере сутки, но так и замер. Собака выше рычала и лаяла громче обычного, словно в любой момент могла спуститься по лестнице и откусить ему ногу. У парня задёргался глаз, и он уже сбился со счёта, в какой раз за сутки. Он поднялся на следующий этаж и замер. Прямо у двери сидела Тоф. Его злейший враг номер один. Злейший враг номер два сидел рядом и рычал на него, не переставая. Но на этот раз как-то неуверенно. Уши были прижаты, хвост чуть вилял. Словно он защищал хозяйку по привычке, на самом деле вовсе не видя угрозу в парне. Она сидела прямо на полу, обняв своего лабрадора, и едва заметно дрожала. Пёс лежал рядом, положив голову ей на колени. — Ты чего? — спросил он хмуро. — Свою квартиру потеряла? Она, если что, прямо за тобой. Тоф подняла голову. Её слепые глаза смотрели чуть мимо него. — Ключи потеряла, — произнесла она коротко. И в этом «потеряла» не было привычного «отвали и иди к чёрту». — И ты сидишь здесь? В коридоре? В такой холод? — А что мне ещё делать? Дверь ломать? Она сказала это с вызовом, но зубы стучали, и этот вызов получался не таким убедительным, как ей хотелось. Зуко посмотрел на неё. На то, как дрожали её плечи. На собаку, которая прижималась к ней, пытаясь согреть и девушку, и себя саму. На ноги, одетые только в тонкие кеды, промокшие насквозь. — Идиотка, — бросил он без злости. — Сам идиот, — машинально отозвалась Тоф, но без огня. Скорее просто по привычке. Он тяжело вздохнул, мысленно посчитав до десяти. Молча протянул руку. Потом вспомнил, что она слепая и не увидит этого жеста, и на секунду замер, чувствуя себя неловко. Потом просто взял её руку в свою. Её пальцы оказались ледяными. Такими холодными, что на секунду обожгли. Она тут же напряглась, но не отдёрнула, только коротко вздохнула сквозь зубы. Зуко почувствовал под своими пальцами тонкие кости, шершавую кожу. Скорее всего, она никогда не пользовалась кремом для рук, слишком гордая для таких мелочей. — Пошли ко мне, нечего здесь мёрзнуть. Так уж и быть, постелю вам обоим у двери. Девушка замерла. Пёс настороженно поднял голову, понюхал воздух и вдруг перестал рычать. Только склонил голову набок, глядя на Зуко большими чёрными глазами. — Ты же ненавидишь меня, — медленно проговорила Тоф. Она не отпускала его руку — то ли забыла, то ли не хотела. Пальцы начали понемногу оттаивать и покалывать. — И собак боишься. — Я ненавижу не тебя, а шум, который постоянно следует за тобой. И собак я не боюсь, а остерегаюсь их. Это разное. Он сам не знал, зачем это говорит. Зачем вообще её тянет наверх. Может, потому, что она сидела на холодном полу, дрожа, и впервые за всё время не кричала и не доказывала что-то, выглядя как никогда беззащитной. А может, потому, что её рука в его руке была маленькой и хрупкой, и это никак не вязалось с её образом. Тоф всё же встала, отряхнув брюки от пыли. Зуко зачем-то решил протянуть руку ко второй своей проблеме на этом этаже, но погладить пса так и не решился. Руки ему всё ещё дороже. — Не входи в личное пространство Ракеты, когда он тебя не видит, — произнесла Тоф. В её голосе прорезалась привычная командирская нотка, но тут же смягчилась. — И не делай резких движений. Вообще-то он тебя уже принял. Иначе давно бы вцепился в ногу. — Я пожарный. Я умею обращаться с животными. — Ты пожарный, который боится милых лабрадоров. Не преувеличивай. Она улыбнулась. И Зуко вдруг понял, что никогда раньше не видел её улыбки — только усмешку, только оскал. Они спустились на этаж ниже. По всему подъезду разносился размеренный стук её трости, которой она обводила каждую ступеньку, чтобы не упасть. Ключи громко звякнули, и дверь с коротким скрипом открылась. Она перешагнула порог его квартиры. Тепло тут же окутало и начало проникать под одежду. Собака вошла следом, виляя хвостом, и сразу начала обнюхивать углы. — Ракета, ко мне, — скомандовала Тоф. Пёс послушно вернулся и сел у её ног. Зуко закрыл дверь. Медленно, стараясь не делать лишнего шума и резких движений. Зуко помог ей разуться. Она села, нащупав сзади пуфик, и стащила мокрые кеды. Пол оказался тёплым, с каким-то приятным на ощупь покрытием, не таким холодным, как в её доме. — Раздевайся, — произнёс он. — Что?! — Тоф вскинула голову, и в её слепых глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на испуг. Или смущение? — Куртку сними. Она мокрая, — быстро поправился Зуко, чувствуя, как от собственных слов кровь приливает к ушам. — Я сейчас. Он ушёл в комнату, слыша за спиной, как шуршит её куртка и звенит молния. Стоял посреди спальни, пытаясь вспомнить, где лежит чистый свитер, и не мог сосредоточиться. Перед глазами всё ещё было её лицо: растерянное, без привычной маски высокомерия. Он и не знал, что она может быть такой беззащитной, если покидает свою зону комфорта. Но с другой стороны, любой человек на её месте чувствовал бы себя не в своей тарелке. А она слепая, и это, скорее всего, ощущалось в разы сильнее. Зуко вернулся в прихожую и молча протянул ей шерстяной свитер и тёплые носки. Потом снова едва слышно ударил себя ладонью по лбу и положил их девушке в руки. Тоф нащупала крупную вязку и ощутила знакомый аромат дыма, но не тревожного, а скорее древесного, как от костра. Зуко всегда им пах, она заметила это ещё в их первую встречу. Она пыталась на ощупь определить, где зад, а где перед, но в итоге сдалась и надела, как считает правильным. Главное, чтобы одежда согревала, а не красиво смотрелась. Уж ей точно было плевать на это. Свитер был огромным, постоянно сползал с плеча. Рукава свисали с рук, закрывая их до самых пальцев. Дальше натянула длинные носки, ощущая, как пальцы начинают неприятно покалывать от долгожданного тепла. — И штаны? — спросила она с привычной колючей интонацией, но уже тише. — Тоже снимать? Зуко, стоявший к ней спиной и заваривавший чай на крошечной кухне, замер на секунду. Потом устало хмыкнул. — Я дам тебе плед. Сиди в штанах, если они не мокрые до нитки. — Мокрые ниже колена. — Тогда стягивай. Я отвернусь. Он не отвернулся, но и не смотрел. Застыл в пол-оборота, разглядывая трещину на стене, и краем уха слушал, как она возится. Шелест ткани, короткий выдох, когда штанины не поддаются, тихое «чтоб тебя, Ракета, ты на мне лежишь». Пёс и правда пристроил тяжёлую морду на её бёдрах, мешая раздеваться. Судя по всему, ему тоже было некомфортно находиться в незнакомой обстановке. Как только Тоф справилась с брюками, откинула их куда-то в сторону (она всегда так делает дома, создавая беспорядок, в котором только она может найти систему) и тут же укрылась мягким пледом, накинув его на голову, как капюшон. Она уселась прямо на пол, почувствовав сзади тепло — скорее всего, батарею. Пёс тут же занял место рядом, прижавшись боком. Тоф запустила пальцы в его густую шерсть и замерла, прислушиваясь. В чужой квартире звуки были другими. Здесь тикали часы. Ей никогда не нужна была такая бесполезная вещь. А ещё было слишком тихо. Не было ни музыки, ни аудиокниг, ни телевизора, которые она включала на фоне, как только оказывалась у себя дома. Зуко вернулся с кухни и присел на корточки напротив, поставив поднос с чаем рядом. — Жасминовый чай. Сахар не клал. Но если нужно, справа от кружки положил рафинад. — Я не люблю сладкое, в отличие от тебя. — Откуда ты узнала? Я при тебе никогда не ел сладости. — Я слышала, как ты ночью хомячишь печенье. А ещё от тебя всегда пахнет шоколадом. Дымом и шоколадом. У меня нюх и слух получше твоего зрения, знаешь ли. Зуко не нашёлся с ответом. Только покачал головой и вытянул ноги в стороны, почувствовав, насколько они устали. — У тебя красиво, — произнесла она вдруг, перебивая тишину между ними. — Ты же не видишь, — напомнил он. — Я чувствую. — Она провела ладонью по стене, по шершавым обоям, по деревянной раме. — Тепло и тихо. У меня всегда громко. — Я заметил. Она лишь усмехнулась. Тоф нашарила сахарницу, зачем-то провела пальцем по краю. Потом опустила руку и нечаянно коснулась его пальцев. Оба замерли. Это было просто прикосновение пальцев. Ничего особенного. Но в тишине маленькой комнаты оно прозвучало громче чайной ложки, упавшей на пол. — Извини, — выдохнула она и отдёрнула ладонь. — Ничего. Он не отдёрнул свою. Зуко взял миниатюрную кружку с обжигающим напитком и протянул девушке, сказав держать. Она протянула руку, обхватив посуду, и тут же ойкнула, почувствовав, насколько поверхность горячая. Тоф с трудом удержала кружку, но часть жидкости расплескалась, попав на кожу. Она положила кружку мимо подноса и начала потирать обожжённую руку. Зуко тихо выругался сквозь зубы. Схватил её за запястье, развернул ладонью вверх. На бледной коже уже начинала расползаться красная полоса. — Ты что, не чувствуешь, когда горячо? — Чувствую, — огрызнулась Тоф, но не выдернула руку. — Просто не успела среагировать. Я не думала, что ты подашь её так… — Как так? — …нормально. Обычно люди говорят: «Я ставлю кружку справа от тебя» или касаются моей руки, чтобы я знала, где искать. А ты просто сунул. Зуко замолчал. Потом отпустил её запястье и тяжело вздохнул, осознавая собственную глупость. Ракета всё это время внимательно наблюдал за ними, выглядя так, что в любой момент мог наброситься на чужака. — Я не подумал, — признал он наконец уставшим голосом. — Прости. Тоф замерла. Кажется, она не ожидала извинений. — Бывает, — буркнула она и поднесла обожжённую ладонь к губам и подула. Жест получился почти детским. Зуко молча встал и ушёл в ванную. Вернулся уже с тюбиком. Снова сел рядом с девушкой и выдавил немного мази себе на палец, снова взяв её тонкое запястье в руку. Тоф дёрнулась, но он не отпустил. — Не бойся, это пантенол. Не щиплет. Бейфонг замерла, чувствуя, как чужие пальцы растирают по обожжённой коже крем. Едва касаются, будто боятся навредить лишний раз. Мазь пахла приятно, почти успокаивающе. Жжение отступило через пару минут, сменившись лёгким холодком. — Спасибо, — произнесла она тихо, так тихо, что Зуко пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать. От неё пахло тем самым запахом после дождя и дешёвым порошком, которым пропитался свитер. Он отпустил её руку и поднялся, отчего колени хрустнули. Сказались долгие годы приседаний в тяжёлой экипировке. — Я постелю тебе на кровати, — произнёс он, кивнув в сторону спальни, и тут же мысленно выругал себя. Наверное, он никогда не привыкнет общаться со слепой. — Сам лягу на диван в гостиной. Собака может поспать на коврике у кровати, но если полезет на кровать — вышвырну обоих. Тоф лишь устало кивнула. И этот кивок был едва заметным. Скорее движением ветра, чем тела. Зуко провёл её в спальню. Шёл медленно, давая ей время простукивать тростью порог, дверной проём, угол шкафа. Тоф делала это с какой-то хирургической точностью, стараясь запомнить каждый миллиметр. — Здесь кровать, — произнёс он, остановившись. — Метрах в двух прямо. Высокая. Слева от неё тумбочка, на ней лампа. — Мне не нужна лампа, — усмехнулась Тоф, но усмехнулась без яда. Просто констатировала факт. — А мне никогда не нужен был в доме пёс. Однако он здесь и пытается грызть мой тапок, который всё ещё на мне, — Зуко попытался отдернуть ногу, но Ракета словно был одержим обувью. В итоге парню пришлось её снять. Он работал быстро. Расстелил простыню, поправил углы, взбил подушку так, как делал это для себя, когда возвращался после работы и мечтал только о сне. Достал из шкафа тёплое одеяло, заменив им тонкий плед, под которым обычно спал. Тоф аккуратно подошла ближе, боясь что-то уронить. Пальцы скользнули по деревянной спинке. Она была гладкой, покрытой лаком с едва заметными неровностями. Тоф провела по ним подушечкой пальца, будто читая Брайль. — Мне нужно умыться. Где ванная? Он снова провёл её. Через коридор, мимо кухни, откуда всё ещё доносился запах чая, мимо прихожей, где на вешалке сохла её куртка. Остановился у двери в ванную. — Здесь. Дверь открывается наружу. Ручка на три часа. Сразу за дверью стиральная машина, она почти вровень с проходом, не споткнись. Тоф слушала и запоминала. Каждое слово укладывалось в её голове в карту этого места. Зуко ушёл в гостиную стелить уже себе, оставив её одну. Напоследок дал ей новую зубную щётку и показал, где она сможет найти пасту. Она двигалась медленно, совсем не так, как у себя дома. Парень привык слышать сверху грохот, топот уверенной походки, хлопанье дверей. Тоф всегда вела себя так, будто её тело не встречает сопротивления. Но здесь, в чужом пространстве, она стала осторожной. Каждый сантиметр её пальцев собирал информацию. Она нащупала раковину. Провела рукой по её краю. Фарфор оказался гладким, прохладным. Нашла кран и повернула его, надеясь, что угадала правильно. Но вода всё же полилась ледяная, и тогда Тоф включила соседний кран. На ощупь нашла тюбик зубной пасты и нанесла небольшое количество на щётку. Начала чистить зубы и через пару секунд поняла, что паста слишком горькая. Она тут же сплюнула, пытаясь нащупать на тюбике хоть какой-то выпирающий шрифт, и в конечном итоге пальцы прочитали, что это был крем после бритья. Она стояла посреди чужой ванной, с горьким послевкусием во рту, в огромном свитере, который сползал с плеча, и чувствовала себя полной идиоткой. Губы щипало, язык немел. Она сплюнула ещё раз, сполоснула рот холодной водой. Она ударила по дёснам, заставив зашипеть. — Чтоб тебя, — прошептала она в пустоту ванной. Голос прозвучал жалко, и это разозлило её сильнее, чем горечь на языке. Она нашла на полке правильный тюбик методом исключения, проведя пальцами по каждому предмету: вот мыло, вот шампунь «три в одном», а вот зубная паста, мятная. Выдавила небольшую порцию и заново почистила зубы. Прополоскала рот, провела влажной ладонью по лицу — по щекам, по лбу, по закрытым векам. На этот раз пошла тёплая вода, и она смывала прошедший день. Выключила воду. Прислушалась. В квартире было всё так же тихо. Она вытерлась мягким, махровым полотенцем и на цыпочках вышла в коридор. Тоф заблудилась в трёх шагах от ванной. В своей квартире она знала каждый миллиметр. Здесь же карта была пустой. Она взяла трость, тихо постукивая по полу. Одной рукой ощупывала стены, пытаясь по ним сообразить, куда ей. Пальцы скользили по стенам. Гладкие обои, потом дверной проём, потом снова стена. — Ракета, — позвала она шёпотом. Пёс не отозвался. Наверное, уже спал в спальне. Она сделала ещё три шага. Нащупала угол, повернула, снова выставила руку, и пальцы коснулись чего-то тёплого. Живого. Рука осторожно, почти невесомо, схватила её за запястье. — Ты что, заблудилась в трёх соснах? — спросил Зуко, и в его голосе не было привычной злости, только усталая усмешка. Она не знала, что ответить. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание — ровное, чуть сонное. — Спальня в другой стороне, — произнёс он тихо, где-то совсем рядом. — Пойдём. Она не отпустила его руку, просто взяла за пальцы, и они пошли вместе. Медленно. Зуко не вёл её за собой, шёл рядом, почти плечом к плечу, позволяя ей чувствовать направление по движению своего тела. В спальне было темно. Горел только торшер в коридоре, и жёлтый свет падал на пол широкой полосой. — Вот кровать, — сказал Зуко, остановившись. Тоф шагнула вперёд, выставив руку, чтобы нащупать край. Сделала ещё шаг и тут же споткнулась о край ковра, потеряв равновесие. На секунду она подумала, что всё, падение неизбежно, но он поймал её за талию, прежде чем она успела упасть. Они замерли. Его ладонь лежала на её боку, поверх огромного свитера, но она чувствовала тепло даже через шерсть. Её пальцы вцепились в его предплечье, как за спасательную соломинку. Они стояли так несколько секунд. Может, минуту. Может, вечность. Дыхание смешалось. Сердце колотилось где-то в груди, и она не была уверена, что это было из-за страха упасть. — Ты в порядке? Тоф хотелось бы снова солгать, сказать «да», как она это делает всю свою сознательную жизнь. Но слова застряли в горле, и вместо этого она лишь помотала головой. — Я тоже не в порядке, — произнёс он. — Уже давно. Она не ответила. Только вдохнула глубже. Её пальцы разжались, и снова сжались, но уже не вцепившись испуганно, а так, чтобы просто ощущать его присутствие. Он не убрал ладонь с её талии. — Иди сюда, — произнёс он и повёл её не к краю кровати, а ближе к себе, ещё на полшага. Тоф упёрлась лбом в его плечо. Его запах успокаивал, заставлял все мысли улетучиваться, словно дым зажжённой свечи. Зуко медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть, поднял свободную руку и коснулся её волос. Они были влажными и спутанными. Он провёл пальцами по длинным прядям. Тоф замерла, почти не дыша. А потом выдохнула с чем-то похожим на стон, но не от боли, скорее от того, что слишком долго никто не прикасался к ней так просто, нежно и без жалости. — Тебе идёт мой свитер, — произнёс он. — Он дурацкий, — отозвалась она в его плечо. — Тебе идёт. Его рука легла ей на затылок. Большим пальцем он провёл по скуле. Кожа оказалась прохладной и мягкой. Тоф прикрыла глаза — жест скорее бессмысленный, но инстинктивный. — Можно? — спросил он. — Я не знаю, что ты собрался делать. — Я тоже не знаю. Она не отстранилась. И тогда он медленно наклонился, давая ей время уйти, если она захочет. Его губы аккуратно коснулись её лба. Поцелуй задержался буквально на секунду. Тоф вздрогнула всем телом, коротко, как от неожиданного удара током. — Холодная. — Я замёрзла, — выдохнула она. Он провёл губами по её виску, по коже, пахнущей его мылом и ею самой. Потом по скуле, ближе к углу рта, но не касаясь. — Хочешь, я тебя согрею? — спросил он тихо. Она не ответила. Вместо этого сама повернула лицо и поймала его губы своими. Это был не страстный поцелуй. Ничего похожего на фильмы или дешёвые книги о любви. Они оба были слишком уставшими, слишком растерянными. Было слишком много этого «слишком». Просто робкое, неуверенное касание губ. Тоф вцепилась в его плечи сильнее, словно боясь отпустить. Зуко же положил вторую руку на талию, сокращая последнее расстояние между ними. Они стояли посреди спальни. Два человека, которые ненавидели друг друга, но целовались так, будто боялись, что это в последний раз. Сердце колотилось, ударяясь о ребра, и Тоф уже не понимала, где её пульс, а где его. Зуко отстранился первым. Отодвинулся на пару сантиметров, упёрся лбом в её лоб. Оба тяжело дышали, как после долгой пробежки. — Ты дрожишь, — произнёс он хрипло. — Это не от холода, — ответила она. — Я знаю. Он поцеловал её в щёку, в уголок губ. Невесомо, как крыло бабочки. Она подняла руку и провела пальцами по его волосам, по виску, по щеке. Медленно, как слепой скульптор, воссоздающий бюст. Неожиданно для себя наткнулась на большой шрам вокруг глаза, провела по его краям кончиком пальца. Тоф нырнула руками под футболку и начала изучать ладонями его грудь, чувствуя, как напряглись мышцы. Пальцы запоминали каждый сантиметр: шрам под правой ключицей, небольшой рубец на животе. Зуко тихо застонал, когда её ногти легонько царапнули кожу. Она шагнула вперёд, надеясь на то, что её карта не дала сбой. Зуко сел на кровать, она устроилась на нём, чувствуя под бёдрами его напряжённые ноги. Сквозь ткань домашних штанов она ощутила, как он возбуждён. От этого внутри неё всё перевернулось. На этот раз уже она поцеловала его в уголок губ, в подбородок, в шею, словно пыталась найти губы или просто дразнила. Чувствовала, как бьётся пульс под её губами. Как напрягаются его мышцы. Как его пальцы впиваются в её талию, словно боясь опуститься ниже. — Ложись, — тихо произнесла она ему в шею. Это был не приказ, просто констатация того, что сейчас будет. Зуко послушно откинулся на спину, потянув её за собой. Она оказалась сверху, прижавшись всем телом. Его тело было горячим. Это ощущалось даже через одежду, даже через свитер, который всё ещё был на ней. — Раздевайся, — произнесла она на ухо, обжигая его горячим дыханием. Он стянул футболку. Она слышала, как ткань упала на пол. А потом её пальцы снова пошли в путь: по его плечам, по груди, по животу. Тоф наклонилась и провела губами по тому месту, где нащупала шрам, ощущая, как он коротко вздрагивает. — Что это? — спросила она, касаясь рубца. — Балка упала год назад. — Больно? — Уже нет. Она улыбнулась в его кожу и поцеловала снова, уже ниже, в грудную клетку. Потом ещё ниже, живот, обводя языком маленький рубец. Он выгнулся навстречу, пальцы вцепились в её плечи. — Тоф, — выдохнул он. — Ты не должна… — Я знаю, — произнесла она, не поднимая головы. — Я хочу. Она сползла с него на пол, встав на колени между его ног. Пальцы нашли пояс штанов, аккуратно потянули вниз. Он приподнял бёдра, помогая. Когда ткань упала, она замерла на секунду, просто дыша. Запах. Его запах усилился. Мускусный, горячий. Тоф провела ладонью по внутренней стороне его бедра, чувствуя мурашки под кончиками пальцев. Потом медленно начала вести выше, закусив губу. И наконец коснулась его. Он был твёрдым. Горячим. Пульсировал под её пальцами. Она почувствовала, как напряглись его мышцы живота от одного этого прикосновения, как он тяжело выдохнул. — Боже, — прошептал он. Тоф обвела большим пальцем головку. Изучила форму, размер, каждый миллиметр, каждую вену. Потом наклонилась, и её дыхание опалило его кожу. Сначала она легонько коснулась губами, ощущая тепло. От этого он резко вдохнул, но не торопил её. Встал на локтях, чтобы не упустить ни единой детали. Второй раз она действовала смелее. Языком провела по всему основанию, смазывая его слюной. Обхватила губами головку. Только её, не глубже. И начала ласкать языком по кругу, то ускоряясь, то замедляясь, следя за каждым изменением его дыхания. Когда он начинал дышать слишком часто, она замедлялась. Когда затихал — ускорялась, заставляя его снова стонать. Она играла с ним. Как кошка с мышкой. Только мышка была больше неё и стонала так, что у неё самой всё сжималось внутри. — Пожалуйста, — выдохнул он сорванно. — Тоф, пожалуйста… Она взяла глубже. Медленно. Глубоко. Она не видела, что делает, но чувствовала всё. Как он напрягается под ней. Как его пальцы со скрипом впиваются в ткань простыни. Она впускала его глубже, стараясь расслабить горло. Работая языком, губами, руками, отдавала всю себя только этому действию. Внимательно слушала его дыхание, стараясь не упустить ни одной детали. Оно было хриплое, рваное, с полустонами, которые он пытался сдерживать. Тоф ускорилась. Ритм стал жёстче, глубже. Она брала его почти до горла, отступала, снова брала, работая губами и языком в унисон. Слюна потекла по подбородку, но ей было плевать. Этого было мало. Ей хотелось ощутить его сильнее, глубже, отчётливее. Она остановилась, выпустив член изо рта с мокрым звуком. Зуко выдохнул, это был почти всхлип. Она уверена, что он вопросительно на неё посмотрел, ожидая продолжения. Девушка поднялась. Нашарила его бедро и, опираясь, перекинула ногу, оказавшись сверху. Быстро сняла свитер, в котором стало невыносимо жарко. Под ним была только тонкая футболка, которая тоже улетела куда-то в угол комнаты. Или не в угол, это было не важно. Зуко всё это время терпеливо ждал, громко сглотнув, когда она избавилась от одежды. — Ты молчишь. Это плохо? То есть, я не знаю, как выгляжу, и если плохо, то извини, — Тоф сама не знала, зачем завела эту тему. Ей всегда было всё равно, как она выглядит, и уж тем более как выглядит для других. Но именно сейчас это её беспокоило до дрожи в коленях. — Ты спрашиваешь, плохо ли выглядишь? — Зуко усмехнулся, но усмешка вышла какой-то растерянной. Его пальцы легли ей на затылок. — Тоф, ты выглядишь так, будто я тебя только что имел. Растрёпанная. Вспотевшая. С влажным от слюны подбородком. С отпечатками моих пальцев на бёдрах и припухшими губами. — Это ответ? — Это факт. А теперь правда. Он приподнял её лицо за подбородок и провёл большим пальцем по скуле. — И что в итоге? Плохо или хорошо? — Бейфонг, — он наклонился и поцеловал её руку там, где была миниатюрная родинка. — Ты выглядишь так, что я готов простить тебе все твои ночные топоты. И даже готов слушать твою музыку. — Это хорошо, — выдохнула она. — Это катастрофа, — поправил он, слыша тихую усмешку. Она сидела на нём, чувствуя, как его член упирается ей в живот. Он был на грани, но не перешёл её. Она оставила его ровно там, где хотела. Голодного, полностью в её власти. Тоф медленно провела ладонью вниз по его груди, по животу, по жёстким волоскам ниже пупка. Замерла на секунду, касаясь пальцами основания. — Можно? — спросила она тихо. — Ты ещё спрашиваешь? Она приподнялась, нащупала рукой его член. Направила к себе. Замерла на секунду, чувствуя, как он дрожит под ней, как его пальцы впиваются в её бёдра в ожидании. И начала медленно опускаться. Первый сантиметр. Она чувствовала, как головка входит внутрь, растягивая её по краям. Мышцы непроизвольно сжались, принимая его. Он зашипел. Остановилась. Ещё сантиметр. Теперь он внутри глубже. Она чувствовала, как её тугие стенки обхватывают его. Он был таким горячим, что ей казалось, она плавится изнутри. Зуко вцепился в её бёдра. Его пальцы сжались на бледной коже почти до боли. Она чувствовала каждое нажатие, каждый оставленный отпечаток. Она опустилась ещё, наполовину. Он заполняет её, растягивает, заставляя дышать чаще. Она слышала, как влажно звучит их соединение. Непроизвольно сжимается, чувствуя, как член пульсирует где-то глубоко внутри. И наконец она села до конца. Их бёдра соприкоснулись — её влажная кожа к его напряжённым мышцам. Тоф чувствовала, как бьётся его пульс внутри неё, почти в унисон с её собственным сердцем. Она медленно подняла бёдра. Замерла на секунду в верхней точке, только головка осталась внутри, горячая, пульсирующая. И так же не торопясь опустилась обратно. — Ты издеваешься, — выдохнул он, вцепившись в зад. Его пальцы сжались — она ощутила пять точек давления на каждой стороне. — Нет, — ответила она, и её голос был ровным, даже спокойным. Но внутри всё горело. — Я изучаю. — Изучай быстрее. — Не указывай мне. Тоф ускорилась. Теперь ритм стал глубже. Она опускалась с небольшим весом, позволяя себе падать на него бёдрами, чувствуя, как он входит резко, до упора. Влажный шлепок их тел разнёсся по тихой комнате. Она закусила губу. Его руки скользнули выше, на талию, на рёбра. Он гладил её живот горячей ладонью, от пупка до боков. Потом большими пальцами провёл под грудью, не касаясь сосков, просто дразня. — Зуко, — выдохнула она. — Что? — Хватит дразнить. — А ты? — он чуть приподнялся на локтях, и теперь их лица оказались близко. Она чувствовала его дыхание на своих губах. — Это другое. — Чем? — Тем, что я — это я. А ты — это ты. Он не ответил. Вместо этого схватил её за затылок и грубо поцеловал, жадно прикусывая нижнюю губу. Она застонала ему в губы, и её бёдра задвигались ещё быстрее. С каждым разом всё глубже. Его язык проник в её рот, и она почувствовала вкус зубной пасты и вкус чего-то такого родного, что у неё защипало в глазах. — Ты плачешь? — спросил он, отрываясь. — Нет, — ответила она. — Это не слёзы. Это ты. Ты слишком яркий. Я слепая, но ты видимый даже для меня. Она чувствовала, как внутри нарастает горячее напряжение. Как каждый толчок приближает её к краю. Как его член пульсирует внутри всё чаще, сильнее, чем минуту назад. — Я близко, — выдохнула она. — Я знаю. — Он придержал её бёдра, замедляя, и она застонала от того, что ритм сбился. — Но не сейчас. Он перехватил инициативу. Рванулся вверх и перевернул их. Она оказалась на спине на кровати, прижатая его весом. Он вошёл в неё. И это ощущалось ещё глубже и острее, потому что угол изменился. Он начал двигаться, с каждым толчком заставляя её вцепляться в его спину, царапать кожу. Она чувствовала под пальцами его лопатки, мышцы, пот. Чувствовала, как он дышит — рвано, с хрипотцой. Оргазм накрыл неожиданно. Не резко, не взрывом. Скорее волной, которая накатила, накрыла и понесла дальше. Тоф выгнулась, впиваясь ногтями в спину Зуко, запрокинула голову. Влажно и тепло разлилось от низа живота, поднялось к груди, к горлу. Её рот приоткрылся в беззвучном выдохе, и только когда волна пошла на спад, она смогла вдохнуть. Зуко кончил девушке на живот через секунду после неё, последней каплей стало то, как она его начала сжимать внутри. Он замер, прижавшись лбом к её плечу, и застонал. Это было больше похоже на выдох, чем на звук. Они лежали так несколько минут. Или часов. Тоф потеряла счёт времени. Она гладила его по затылку, чувствуя, как волосы слиплись от пота, как его дыхание постепенно выравнивается. Они лежали рядом с переплетёнными руками. Медленно остывали. Тоф чувствовала, как влага на животе медленно высыхает. — Знаешь, что я сейчас чувствую? — спросила она. — Что? — Твою ладонь. Она горячая и шершавая. На мизинце мозоль. Наверное, от топора или ещё от чего-то пожарного. И она чуть влажная от пота. — Я всегда много потею, — произнёс он. — Это потому, что я работаю в аду. — Я заметила. Она придвинулась ближе, чтобы чувствовать тепло его тела. Он обнял её, прижал к себе. Его рука легла на её поясницу, большим пальцем гладила кожу. — Ракета, наверное, всё слышал, — произнесла она. — Собаки не сплетничают. — Эта сплетничает. — Тогда утром он меня укусит. — Скорее оближет. Ты теперь свой. Зуко усмехнулся — она почувствовала вибрацию его смеха рукой. — С тобой невозможно, — произнёс он сонно, почти проваливаясь в мир грёз. — Я тоже тебя люблю, — ответила она невпопад, сама не ожидая.

***

Тоф проснулась от запаха. Чуть подгоревшая яичница, бекон и кофе. Она приподняла голову, прислушиваясь: где-то на кухне звякнула сковорода, тихо выругались, лязгнула крышка. А где-то снизу влажный нос ткнулся в её ладонь. Она встала, пару минут пыталась найти разбросанную одежду, которую в итоге Зуко аккуратно сложил на стуле около кровати. Парень стоял на кухне в одних домашних штанах. Она этого не видела, но почувствовала, когда обняла его сзади. Лабрадор перевёл всё внимание на Зуко и начал кружить у его ног, мешая. Он даже пару раз пытался его отодвинуть, но собаку весом в тридцать килограммов не так легко сдвинуть с места. — Он тебя принял, — произнесла Тоф, и в её голосе прозвучало неподдельное удивление. — Обычно он очень долго к кому-то привыкает. — Может, я пахну дымом, и он думает, что я шашлык. — А ещё пахнешь мной. Зуко замер с лопаткой в руке. На секунду. Потом снял сковороду с огня и разложил порции по тарелкам. На этот раз не стал наступать на одни и те же грабли и положил кружку с кофе рядом, сказав, где её искать. Под столом Ракета шумно вздохнул и положил голову Зуко на колени. Тот не отдёрнул ногу. Медленно, осторожно, так, чтобы пёс его не испугался, опустил ладонь и почесал за ухом. — Собака, — произнёс он. — Ты предал свою хозяйку. Ракета довольно заурчал. — Я тебя ненавижу, — сказала Тоф беззлобно. — Я знаю, — Зуко улыбнулся. Она услышала улыбку — он стал чаще улыбаться, это было слышно по голосу. — Завтра ты будешь топать, я буду считать до десяти. А потом поднимусь к тебе. — Зачем? — Для добавки.