По разбитым зеркалам

      Шизофрения на почве постоянного стресса.       Такой диагноз поставил себе Илья, когда подошёл к зеркалу в ванной, но увидел не свои мечтательные голубые глаза, игривые волны золотых волос и довольное выражение личика, а... парня, который днём пытался отжать у него квартиру. Этот придурок, Пётр Гуменник, смотрел на Илью сверху вниз с таким важным видом, будто Илья — робот-пылесос, который попался ему под ноги и отвлёк от дел.       Пётр чесал подбородок рукой, украшенной серебряными кольцами, и вдумчиво рассуждал вслух:       — Ты не можешь быть галлюцинацией, потому что я не запомнил тебя в подробностях, в этой одежде, с этим выражением лица...       — Что с моим выражением лица? — Илья перебил, пока в груди росло бешенство. Его голос искажался заметным английским акцентом.       — Ты злишься, — Пётр подошёл к зеркалу с той стороны, поэтому Илье пришлось ещё сильнее задрать голову.       Малинин от этого замечания, сказанного нарочно нейтральным голосом, будто он, блять, обиженный на родителей подросток в пубертате, завёлся только сильнее. С каждым раздражённым вдохом-выдохом он приближался к истерике, потому что навалилось всё: незнакомый, дикий город, грядущие вступительные экзамены, чувство безграничной ненужности этому миру, и, наконец, этот сукин сын, который занял его зеркало!       Совесть Ильи в глубине души несмело топнула ногой, отреагировав на то, что Илья оскорбляет человека — пускай и мысленно. Она вообще весь этот ебанутый разговор медленно стучала по черепу изнутри, будто держала очень медленный бит за барабанной установкой: ну что Илья, в самом деле, как капризный подросток? Разве виноват высокий интеллигент в клетчатой рубашке, застёгнутой на все пуговки, что у него — у них? — волшебное зеркало в ванной?       Да, блять! Виноват!       Упёрся, как баран рогами, будто не мог найти другую жилплощадь! Мог бы и уступить без споров, джентльмен херов, несчастному американскому парню, у которого вариантов съёмного жилья вдвое, если не втрое меньше, чем у настоящего русского.       Арендодатель тоже тот ещё кадр — дебаты им на заселение устроил.       «Кому просторная квартира с романтичным видом на Петербургскую улицу в обжитой новостройке в шаге от метро по приемлемой цене нужна больше?».       Аргументами обменивались долго, — в этой самой ванной, кстати, — и вопрос разрешили броском монетки. Илья поставил на орла, моля Господа Бога, чтобы ему повезло, потому что всё, чего он хотел — лечь в новую кровать и отрубиться. Бог услышал, орёл выпал, квартира досталась ему... Но с НЕБОЛЬШОЙ, сука, помаркой.       — Что ты делаешь в мой зеркало?! — Илья в триста тридцать третий раз проверил зеркало по краям, вгляделся в поверхность, попытался оторвать от стены... ничего.       Зеркало, как зеркало: в меру широкое и высокое. Хотя, зачем в ванной зеркало в полный рост — вопрос, конечно... Но кто знает, какие предпочтения были у прошлого владельца квартиры?       — Кажется, зеркало не отражает, — Гуменник обернулся к дверному проёму, который вёл в комнату. — У меня сзади вещи лежат. А у тебя – ничего нет.       Малинин привстал на цыпочки, заглядывая собеседнику за плечо — действительно, в дверном проёме виднелись открытые картонные коробки, чайник на столе, книги и что-то ещё, Илья разглядывать не стал. В его же комнате стол был пустым, а коробки — закрыты.       — Что это значит?! — в голосе Ильи скакали истеричные нотки.       Малинин не открыл коробки с вещами, потому что свалился в новую, прохладную, незастеленную кровать, как только за грузчиками, которые привезли вещи, захлопнулась дверь. Он хотел отдохнуть, сбросить тяжесть от переезда в новую страну, забыть нравоучения отца. Он не хотел аномалию в зеркале, которая ведёт к парню с бесячими паузами между словами и отвратительно спокойным взглядом! Илья хотел уединения. Это так сложно, мир?       — Я задаюсь тем же вопросом, — вздохнул Пётр.       — Это моя квартира, — Илья гнул свою линию. — Ты мог бы...       Малинин оборвался, потому что — что? Что он может сказать в этой ситуации? Слова потеряли смысл, а использование логики казалось пустой тратой времени. Что делать, когда даже законы физики оборачиваются против тебя? Грёбаная жизнь.       — Почему ты утверждаешь, что квартира – твоя?       — Ты бросить монет... ку. Я поставил на орёл. Мне выпал орёл. Поэтому здесь живу... — Илья набрал побольше воздуха в лёгкие, — Я!       Пётр округлил глаза и почесал подбородок. Его растрёпанный длинный хвост на голове качнулся.       — Ничего не понимаю, — в голосе Петра сквозила не истерика, а отчаяние. — Но ведь выпала решка?       — Are you kidding me?!       Пётр скрестил руки на груди и отсканировал собеседника глазами — возможно, их цвет был зелёным из-за двоичного кода в мозгах.       — Я пытаюсь разобраться. Неужели пространственная аномалия?       Илья зло выдохнул, врезал себе по ушам и надавил на закрытые веки. К сожалению, высокий задумчивый молодой человек по ту сторону зеркала не исчез. Сумасшествие серьёзно выглядит так? Не как на тех страшных видео в Тик-Токе в три часа ночи с сотней глаз и каракулями вместо мозга, а как молодой парень с длинными волосами, серебряными украшениями и ремнём с заклёпками?       — Может, дело в преломлении света? — размышлял Пётр. Нахуя он это, спрашивается, делал вслух? — Что-то в духе оптической иллюзии? Ты в одном месте. Я – в другом. Но из-за, предположим, странного расположения зеркал, картинка искажается...       — Ты издеваешь... ся? — перебил Илья. — Прошлое разное у нас. Орёл выпасть мне. Решка выпасть тебе. Это не объяснить. Я сошёл с ума.       Пётр наморщил лоб и почесал бровь.       — Не думаю, что такие серьёзные повреждения когнитивных функций случаются настолько резко. Я бы не склонялся к варианту о сумасшествии.       — Какой же ты душный, Гуменник.       Этой фразой Илья поставил точку, радуясь, что запомнил такое подходящее Гуменнику русское слово — душный.       Малинин вышел в комнату, которая одновременно являлась и гостиной, и спальней, и кухней. Темнота в ней разбавлялась только искристым светом фонаря за окном, потому что отсутствующую лампочку в потолок Илья не вкрутил — у Петра, кстати, тоже свет в комнате не горел. Малинин наугад открыл картонную коробку, в которой спали его вещи.       — Илья! — Петра было видно даже из комнаты, потому что зеркало весьма успешно висело точно напротив дверного проёма в ванную. — Эта ситуация напрягает меня не меньше, чем тебя. Давай не усугублять спорами!       Ух-сука-блять спорами. Малинину завтра в университет к восьми утра, чтобы подать документы, а это будет то ещё испытание — с его отвратительной русской речью. И вместо того, чтобы лечь спать, он стоит и спорит... с зеркалом. Пошёл ты, Гуменник.       Илья накрыл зеркало чёрным пледом в клеточку, будто посадил Петра за решётку, а сам лёг в кровать, которая скрипела и стояла под окном, где колыхались светлые занавески от тёплого летнего ветра. Он уснул под любимый плейлист с NF, не переодевшись и ничем не укрывшись.       ...Думаете, на утро всё прошло? Аномалия в зеркале оказалась кошмаром? Илья действительно просто перенервничал? Ответ очевиден.       Малинин проспал приёмные часы, бежал в университет, там путался в словах и заикался, а по пути домой взмок из-за жары и обзавёлся ошалелым взглядом с бурей на голове. Чёрный плед на зеркале в ванной показался злой насмешкой — Илья дрожащими пальцами сорвал его. Зеркало не показало Петра, но и Илья в нём не отражался.       — What the hell... — выдавил Малинин, захлёбываясь ужасом.       Илья перебрал огромные картонные коробки и нашёл ту, в которой спрятались его коньки. Один он взял в руку, сбросил чехол и подошёл к зеркалу. Конёк в руке хорошо лежал, как топор у маньяков из фильмов или дубинка в историях про зомби-апокалипсис. Глубокий вдох, выдох, надежда не пораниться осколками, замах, и...       И Илья передумал.       Потому что аномалия за ночь не пропала, а вот ярость — да. Совесть достучалась, воспитание схватило за горло: грубо Илья обошёлся с едва знакомым парнем, который, пусть и пытался отжать квартиру, не стал на ней настаивать, когда проиграл в честном броске монетки. А когда произошла хуйня с зеркалом, не орал и не злился так, как это делал Илья, а пытался разрешить проблему логически.       Аномалию игнорировать было сложно, но возможно. Малинин повесил плед обратно — как-никак, в ванной, совмещённой с туалетом, хотелось приватности — и купил новое зеркало, которое поставил рядом с аномалией.       Илья и Пётр сосуществовали несколько дней. Илья слушал журчание воды, всякие бытовые звуки, кипение кастрюли, шаги, передвижение мебели и то, как Пётр звал его. Илья прикидывался глухим, потому что его пугало это сраное зеркало.       Но чем активнее Гуменник стучался в запертую дверь, тем больше росло желание Малинина сдёрнуть плед, словно фокусник с реквизита. Такой уж он по натуре — не может сдержаться, когда кто-то так настойчиво скребётся за стенкой... Но потом он вспоминал высокомерный взгляд Петра и его выбивающее спокойствие. Плед оставался на месте.       Одним вечером Илья стучал ножом по кухонной дощечке, нарезая курочку, чтобы закинуть её в духовку. Атмосфера стояла романтичнее некуда! Он всю комнату уставил свечами, потому что лампочку так и не закрутил — не умел. Он напевал под нос, а браслетик с флагом США на запястье качался в такт движениям. Квартира едва слышно задышала: Малинин раскидал одежду на вешалку, поставил кактусы на окно, нашёл местечко для коньков, застелил кровать, и, самое главное — привёз к себе своих кошечек! Два хвоста тёрлись у ног, выпрашивая курицу, а Илья боролся с собой, чтобы не скормить им всю свою еду.       А потом он услышал жуткие крики.       Малинин от испуга чуть нож не выронил, а Мисти и Миу-Миу спрятались под диван. Затяжной крик, наполненный болью и отчаянием, шёл из ванной. Илья сорвался с места, распахнул дверь в ванную и сдёрнул плед с зеркала.       — Гуменник! Выходи! — Малинин приготовился к защите и нападению. Похоже, судьба связала его с маньяком-психопатом, который выбрал новую жертву. Илья это так легко не оставит!       Пётр не заставил себя ждать. Он зашёл в ванную, одетый в рваные джинсовые шорты и футболку с логотипом «Rolling Stones», на которой тоже зияли две дырки в ключицах. Пучок на голове распушился, а крови на теле не было. Да и лицо было слишком беспристрастным для человека, который кого-то убивает.       — Что происходит у тебя?! — Илья топнул ногой.       Пётр огляделся.       — Ничего?       Малинин уже и сам понял, что крик, который он услышал — это гроул. Тяжёлая музыка продолжала разрывать квартиру Гуменника, пока он стоял перед Ильёй, сложил руки на груди и пристально его разглядывал.       — Ты слушаишь... слушаешь хеви-метал? — Илья сморщился. — И что ты... что на тебе... И ты что носишь на себе?       Илья сжал ладони в кулаки, смущаясь из-за запинок в своей речи. Пётр опустил голову и стряхнул пыль с плеча, а потом выстрелил в Илью взглядом и сложил руки на груди.       — У тебя вопросы к моим вкусовым предпочтениям? — Гуменник выгнул бровь.       Малинин руками опёрся по бокам от зеркала и наклонился к Гуменнику, выжимая из своей мимики самое устрашающее выражение лица. Его не устраивало, что Пётр одет так, будто вышел к Илье, который привёз пиццу. Илья не хотел смотреть на незнакомца в домашнем. Они не были настолько близки.       — Да, вопросы, — нахмурился Илья.       И ничего больше не сказал.       Малинин хлопнул дверью и вернулся к приготовлению ужина, но тонкая стена и завеса между параллельными мирами не спасли от перегруженных гитарных риффов. Музыка резала слух, нервируя Илью.       Пётр таким порядочным казался в первые пять секунд знакомства! В застёгнутой рубашечке, с аккуратным хвостом и вежливой улыбкой... Лицом напоминал человека, который слушает сонаты Бетховена. А на деле... Мда.       Малинин сунул курицу в духовку и уставился на дверь в ванную. Дверь смотрела в ответ. Илья отвернулся, шаркая ногами в тапочках.       С другой стороны... опять Илья как ребёнок. Ну да, музыка, ну да, рокерский прикид вместо ожидаемого... а чего Илья ожидал? Как-то совсем некрасиво.       Малинин вернулся в ванную и постучал в зеркало.       — А что за группа?       Гуменник крикнул с комнаты:       — Ты не знаешь Рамштайн? — в голосе слышалась усмешка.       Малинин надулся, как красный шарик.       — Знаю! — хотя Илья впервые слышал песню, которая играла у Петра.       Так завязался их первый разговор.       Гуменник подошёл к зеркалу. Он как-то... по-своему, по-петровски жестикулировал и качал головой так, будто это помогало упорядочить речь. Он объяснил, что пошутил, и что никакой это не Рамштайн — у них и в помине гроула в песнях нет. На самом деле то группа «Mayhem», а это короли жанра, и бла-бла-бла...       Илья прислонился к дверному косяку ванной, не очень внимательно слушая о тонкостях тяжёлой музыки и о том, насколько круто быть автором этого жанра. Илья так сильно хмурился, что Пётр несколько раз уточнял, интересно ли ему, и Илья давал положительный ответ. Но русская речь туго переваривалась в голове — Малинин отвлекался на сам факт того, что ему про хард-музыку рассказывает парень из... зеркала. Был бы то обычный разговор, Илья был бы внимательней.       Так, неуклюже, Илья и Пётр начали сближаться. Малинин хотел стереть у Гуменника воспоминания о том, как на него злился, и заводил как можно больше лёгких разговоров. Про погоду, про еду, про цены в магазинах, про события мира и свой акцент.       — У тебя хорошая лексика, — приободрял Гуменник. — Окончания путаешь, но это и неудивительно.       Малинину почему-то от этого замечания становилось особо приятно.       Комната по разные стороны зеркал менялась: Пётр обживал квартиру, приобрёл полку в ванную, чтобы поставить на неё бытовую химию и гигиенические средства. В душ он повесил новую шторку, скучную, серую, а Илья посмотрел на неё и купил себе шторку с котиками. Лампочку Илья в комнате вкрутил под руководством Петра, а ещё советовался с ним, как впихнуть в рацион больше белка.       Вступительные приближались, и тревожность Малинина росла. Он засиживался до ночи, зубрил материал, решал высшую математику и разбирался с питоном. Кошки спали рядом с ним, а Илья не позволял себе сомкнуть глаз, разгрызая гранит науки. В одну из таких ночей, испорченной нервами, Илья засиделся до четырёх часов утра. Глаза нещадно слипались, но Илья пытался выучить терминологию, и зашёл в ванную, чтобы сполоснуть лицо холодной водой. Взбодрило не особо, только неприятно стало...       — Ты чего не спишь? — раздался голос за зеркалом.       Илья шарахнулся, будто из тёмного угла вылез Ктулху, но то был лишь Пётр. Малинин хорошо видел, как в чужой комнате горит настольная лампа, потому что не потрудился включить свет в своей ванной. Гуменник сидел за столом и откинулся на стуле назад, качаясь на задних ножках, чтобы высмотреть Илью.       Илья хотел огрызнуться — только ночных разговоров ему не хватало. Но вместо этого сухо и вяло произнёс:       — Я готовлюсь к экзамен.       — Ого. Сессия? — Пётр сомневался.       — Нет. Вступительные.       — Куда?       — ИТМО, — Илья вытер руки о полотенце.       Гуменник перестал качаться и поднялся со стула.       — Ничего себе, — удивлённо выдал он, подходя к зеркалу. — Я учусь там, на биотехнологии, третий курс.       Илья пододвинулся к зеркалу, будто там начались прокаты его фаворитов на Олимпиаде.       — И как?! — выдал Малинин, встревоженно облизывая губы.       Гуменник завёл монолог о плане учёбы, корпусах, сессиях и преподавателях, что у него были. Он говорил вдумчиво, с толком, с расстановкой интонаций — точно знал, что Малинин медленно обрабатывает русские предложения. Илья сполз на холодный пол и откинулся на стенку, внимательно слушая про место, в которое он поступает.       ...или не очень внимательно. Малинин искренне, живо интересовался о новом университете, но сон был сильнее.       Проснулся Илья из-за того, что Пётр чистил зубы электрической щёткой.       Илья поморщился — резкий сон никогда не сулил ничего хорошего — и поднялся, похрустывая каждым отдельным суставчиком. Пётр тогда уставился на него с каким-то блеском и неясной улыбкой на губах, будто неспециальной, и окрасил утро Ильи в нежно-розовый цвет своим:       — Доброе утро, Илья.       Так они обзавелись привычкой здороваться каждое утро.       Эта привычка сблизила — невольно начинаешь дорожить человеком, когда каждые семь утра видишь его заспанную рожу и слышишь вечно оптимистичное «Доброе утро!». Серьёзно, Пётр практически всегда был в хорошем расположении духа. Случалось всего два раза, когда Петя умывался без улыбки на лице, опухший, с кругами под глазами и отсутствующим взглядом. Илья его тогда развеселил, корча рожицы и рассказывая шутки из комментариев в Тик-Токе.       Приятно видеть Петра весёлым. Особенно — когда он веселится из-за Ильи.       Илья подсел на эту приятность.       Он и Пётр с этапа незнакомцев перескочил в статус близких друзей. Они разделяли быт, пробуждения, вечера и те мысли, которые появляются, если долго сидеть дома одному. Илья любовался музыкальными пальцами Пети, пропадал в глубине лесных загадочных глаз и представлял шёлк волос в своих ладонях. Илья специально оставлял дверь в ванную открытой и пытался поймать Петю по ту сторону реальности. Хотя бы кусочек футболки. Хотя бы мимолётное движение тела.       Пётр с такой лёгкостью и жаждой рассказывал об учёбе в ИТМО, что Илья уверовал в то, что Петя — жуткий зубрила и круглый отличник, который живёт учёбой. Это слегка оттолкнуло, потому что, ну... Илья тоже был зубрилой и отличником, будто отражение Петра. Ха-ха.       Со временем стало понятно, что зубрила среди них только один, и это не Пётр.       — Ты только и делаешь, что учишься. Изведёшь себя, — сетовал Гуменник глубоким голосом.       — Как иначе? — пожал плечами Илья. — Высшее образование.       — Легко. Хочешь жить – умей вертеться, — счастливо огласил Пётр.       Таким человеком оказался Пётр: хитрым, догадливым и чуточку похуистичным. Он умел распределять ресурсы организма в правильные стороны, знал, где стоит поднапрячься, а где — расслабиться, и... так вышло, что прилежный студент сильного технического университета уламывал Илью... забить на учёбу.       — Одной только зубрёжкой ничего не добьёшься, — Пётр прищурился. — А жить когда?       Илья горько усмехнулся, вытаскивая из стиральной машинки одежду. Запахло кондиционером для ткани.       — Если я не поступлю, то я не жить.       — Не жить он. Душнила.       Илья кинул чистую кучу одежды в зеркало, но Пётр даже не шевельнулся, ехидно улыбаясь. А у Ильи волосы дыбом встали от злости.       Тем вечером Малинин не открывал тетради.       Илья к Петру приглядывался — тесное сосуществование вынуждало контактировать и разговаривать. Зеркало соединило идеальных собеседников — у них совпадал темп речи, последовательность мыслей, интересы. Даже фигурным катанием занимались оба. Илья оставил профессиональный спорт из-за травмы, а Пётр — потому что добился всего, что хотел.       Петя, бывало, играл Илье на синтезаторе. Оно у него навороченное было, строгое, профессиональное. Петя садился на расстеленное на полу одеяло и перебирал клавиши на инструменте, а Илья не мог отвести взгляда.       — Я знаю, где найти дверь в параллельный мир... В наших родных городах... — Пётр скорее говорил, чем пел.       У него был низкий, но не грубый голос. У него были длинные пальцы, созданные для игры на клавишах. У него были длинные волосы, за которые хотелось оттянуть его голову назад. Он был понимающий, внимательный, а в глубине затягивающих глаз хранил искру. Эта искра выглядывала в рваном крое одежды, серебряных украшениях и отросшей шевелюре. В том, что Илья предпочитал разговоры с Петей корпению над экзаменами.       — Ты слушаешь или на меня смотришь? — Пётр перестал перебирать клавиши на синтезаторе.       Илья лежал на полу, среди одеял и подушек. Он шмыгнул носом, сложил голову на руках и застенчиво улыбнулся.       — Ясно, — Пётр улыбнулся тоже.       Неужели когда-то Малинин хотел разбить зеркало? Остаться без ошеломляющей начитанности, дерзкого стиля одежды — который Петя позволял себе только дома — ночных рассуждений о параллельных мирах и переглядках, которые почему-то начали смущать? Илья спас себя от падения в яму, устланную осколками разбитого зеркала.       Илья гулял по Питерским набережным, площадям и улицам, представляя, что идёт с Петей. Он не мог даже написать ему или отправить кружок в телеграмме — между реальностями кабель не провели. Оставалось только мечтать о запахе, теле и чужом присутствии за гранью квартиры. Малинин ощущал себя верным псом. Он грустил, когда Гуменник не отвечал на стук в зеркале — значит, был занят, значит, не дома, а значит — Илье остаётся только ждать. Ждать, пока Пётр отложит целый мир и вернётся домой, чтобы поговорить с американским неловким парнем.       — Я сегодня видел тебя, — Гуменник мыл голову в раковине. Именно там, потому что из душа не вышло бы побеседовать с Малининым.       — И как?       — Ты посмотрел на меня волком и чуть не пришиб дверью, когда выходил из магазина.       Малинин потрогал шею, покрываясь красными пятнами. Странное чувство — краснеть за собственные поступки, которых ты не делал.       — Неудивительно. Я же квартиру купил, — пояснил Пётр, смывая шампунь с волос. — В твоей реальности я, наверное, тоже не обрадуюсь встрече с тобой. Но так зло смотреть не буду, конечно.       Гуменник рассмеялся, и Малинин лениво улыбнулся, загипнотизированный длинными пальцами Петра в его же волосах. Илья хотел потрогать. Илье было интересно, какой жёсткости волосы Петра. Илья положил ладонь на зеркало. Холодная, голая и безжизненная поверхность.       Илья влип.       Он думал про Петра чаще, чем было разрешено нормами приличия. Он радовался, когда Петя укладывал одеяло напротив зеркала, потому что это предвещало долгий разговор, синтезатор или игру в слова. Илья спал возле зеркала — и Пётр делал то же самое. Представлял, что они в одной кровати, мягкой, тёплой.       Малинин прятал то, насколько сильно он хотел Гуменника. Скрывал, что одних только разговоров у зеркала мало. Думал, что просто увлёкся, потерял разум из-за аномалии... Но Илья никогда не был сдержанным. Не сдержался и сейчас.       — Петя. У тебя есть девушка? — Малинин выключил Тик-Ток, который листал, лёжа у зеркала. Гуменник сидел в инсте, спиной к спине Малинина.       — Нет.       — А парень?       — Хм. Нет.       — Хм?       — По мне всё-таки видно, что я гей?       Илья подумал, что на него падает зеркало, но на самом деле — голова немного закружилась из-за услышанных слов.       — Гей?! — Илья вскрикнул и сел на колени.       Гуменник оставался на месте, но по ехидной улыбке было видно, что он произвёл именно то впечатление, которое хотел произвести.       — Да, — буднично ответил он. — Проблемы?       — Почему ты не сказать?       — А должен?       — Да. Это всё менять.       — Что «всё»?       Малинин коснулся лбом холодной поверхности зеркала.       — Всё.       Их отношения изменились. Вернее, изменилось отношение Ильи. Он дал себе больше свободы и меньше контроля. Теперь с губ срывались обжигающие эпитеты:       Ты помнишь, как ты рассказывать мне про мошенники в костюмах императоров своим приятным голосом? Так вот...       Конечно, ты починил чайник без мастер. У тебя умелые руки.       Откуда ты столько знаешь? Люблю, когда ты говоришь умные вещи.       Малинин увлёкся лёгким флиртом, наслаждаясь покалыванием в кончиках пальцев, которое возникало от этих фраз. Ему нравилась возможность провоцировать и соблазнять, зная, что Пётр ничего не сможет сделать. Не сможет отказаться.       Конечно, в этом были и определённые минусы. Но Илья старался не думать об этом.       — Какие тебе нравятся парни? — Малинин болтался возле зеркала, одетый в карго и облегающую голубую водолазку. Раньше он таким причёсанным дома не ходил.       — Я не делаю выводы по внешности, — Гуменник лежал на подушках и жевал коржик. — Важно то, что внутри.       — Не ври. Типаж есть все... у всех, — Илья стрельнул глазками.       Пётр скрестил ноги и упёрся ладонями в колени. На руке был большой синяк — упал на льду. Илья хотел бережно поцеловать тёмное пятно и покрыть заживляющей мазью.       — Ладно. Тогда, пожалуй, — Пётр поднял глаза к чёлке Ильи. — Блондин, голубые глаза... — Петя перечислял, а Илья проглатывал слова, впуская их в желудок, где они закручивались в волнующую тяжесть, — широкая челюсть, английский акцент...       Каждое слово — выстрел в грудь. Илья потупил взгляд и сжал руки, перебирая пальцами. Он ощущал взгляд Петра на теле. Пристальный взгляд. Цепкий.       — По темпераменту – холерик, — голос Петра стал тише. — С хорошим чувством юмора, спортивный, очень амбициозный...       — Таких идеальных не существует, — Илья перебил, потому что ещё одно слово – он сгорит со стыда.       — Я бы поспорил, — улыбнулся Гуменник своей самой обезоруживающей, сладкой и приглашающей улыбкой, которая не давала путей к отступлению.       Пётр подошёл к зеркалу — Илья рефлекторно отступил, но тут же шагнул обратно. Ощущение было странным. Пётр тут, перед ним, — даже руку протягивать не надо — но Илья не чувствует тепла его кожи, запаха и дыхания. Или чувствует? Медленные вдохи и выдохи, будто Петя контролирует каждый. Запах чего-то изысканного — шампуня, свежести и пепла. Обжигающее тепло кожи.       — Ты забавный, — Гуменник улыбнулся и положил ладонь на зеркало. Малинин приложил свою ладонь туда же, к ладони Пети, будто к проверке ID, и снова – холод. Липкая поверхность. Мёртвая.       — И ты.       Это превратилось в сладкую пытку. Томительное желание, которое невозможно удовлетворить. Всегда близко, но никогда — кожа к коже. Они изучили друг друга. Узнали про черты характера, смеялись со школьных воспоминаний, лелеяли мечты о будущем. Всем, чем можно было соприкоснуться на словах — соприкоснулись. Проснулась нужда в живом, человеческом тепле. Интимном, ценном и ничем не заменимым.       Одной ночью Илья проснулся из-за того, что соседи стучали по трубам. Звук ритмичный, а от этого — мерзкий. Илья застонал в подушку и укрылся одеялом с головой, но это не помогало. Тук. Тук. Тук. Чем они, нахуй, занимаются в такой час? Илья ведь может на них заявление написать.       Илья поднялся, запутавшись в одеяле, потирая хмурящееся лицо. Потребовалось пару секунд, чтобы он понял, что стучат не по трубам. Стучат в зеркало.       Сердце подскочило к горлу. Илья метнул взгляд к двери в ванную, убеждаясь в том, что стук действительно идёт оттуда... Петя ни разу не стучался к нему ночью. Тем более, так настойчиво. Тем более, зная, что Илья спит. Даже тогда, в первые дни, — в прошлой жизни — когда Илья завесил зеркало пледом.       Малинин влетел в ванную и опустился на колени, когда увидел Гуменника в отражении, сидящего на полу.       — Петя? — Илья окликнул от испуга.       У Петра был пустой, остекленевший взгляд, будто у брошенной на свалку игрушки, и Илья вжался в зеркало щекой. Пытался протиснуться между мирами, чтобы схватить Петю за руку.       — Прости, что разбудил, — Пётр выдохнул и медленно моргнул, не наводя глаз на Илью. — Я... я завалил сессию.       — Ч... Как?       — Не знаю, — отчаянная фраза капнула между ними, как вода из-под крана, а у Ильи не было тряпки под рукой, чтобы вытереть лужицу.       Малинин оттянул ворот футболки, точно хотел его разорвать. Он пересел, поёрзал, попытался сделать хоть что-нибудь, чтобы сократить расстояние, чтобы коснуться, чтобы вычерпнуть Петино отчаяние. Тщетно. Впустую. Как всегда.       — Я... — Гуменник продолжил сам, сглатывая слюну. — Я дал себе слишком много отдыха. Я... я не успел подготовиться. У меня впервые такое. Чувствую себя неуклюжим. Так сложно было уделить пару дней подготовке? — голос Петра дрогнул на последнем слове, и Илья понял, что так больше нельзя. Нужно срочно сделать хоть что-то.       Методы у Ильи были особенные. Малиновские.       — Петя... вино есть?       — Предлагаешь напиться с горя? — Пётр недобро усмехнулся.       — Я предлагаешь свидание, — Илья не хотел говорить шёпотом. Голос затих сам.       Гуменник наконец поднял глаза на Малинина, а на лице даже блеснула улыбка. Илья часто заморгал, прикусывая губу. Покорно дожидался ответа, но Пётр словно воды в рот набрал, поэтому Илья кинулся в комнату.       Эх, если бы Илья знал, куда он потратит бутылку вина, которую ему подарили друзья на последний день рождения... Решил бы, что сошёл с ума. Может, он и в правду потерял остатки разума. Но это не важно. Важно то, что у Ильи нет бокалов. А из кружки с кошачьей лапкой пить вино — совсем не романтично. Придётся пить с горла, как на выпускном.       Малинин впервые в жизни провёл сеанс психотерапии. Возможно, нечто даже более эффективное. Он глотал вино с бутылки, с интонацией познавшего жизнь человека объяснял Пете, что проёбы — нестрашно, и что он всего лишь привык преуспевать во всём. Петя слушал и пытался услышать, внимательно кивая.       В какой-то момент Гуменник сдался и принёс из комнаты ягодный сок. В бокалах. Хорошо было бы, если бы Илья смог налить своё вино в бокалы Петра.       В ту же ночь, наполненную раскалёнными и томительными разговорами, с вином и бокалами в параллельных мирах, с одеялами по разную сторону зеркала, Пётр впервые сказал страшные до дрожи в костях слова:       — Я думаю, что зеркало надо разбить.       Илья тогда потерял дар речи, но по распахнутым глазам было видно, что он думает по поводу этого предложения.       Разбитое отражение Ильи вместо Петра? Разве может их история закончится так?       ...       Да. Потому что будущего у их отношений нет.       Илья сам пришёл к этому выводу, пока мыл посуду. Осознание выжало из души все соки, которые утекли в раковину вместе с блестящей пеной. Он с Петром ведь даже за руку ни разу не держался. Не целовался, не обнимался, и уж тем более — не спал. Да, представлял. Да, упивался фантазиями. Они вместе угадывали, чья кожа холоднее, а желание обниматься — выше. Но размышления не становились реальными. И никогда такими не станут...       Если бы только кто-то изобрёл дверь в параллельный мир, а не бесполезное зеркало.       Малинин встретил Гуменника на улице. Петя сидел на лавочке, и Илья поддался импульсивному порыву: подошёл к нему, поздоровался, широко улыбнулся, а Петя... А это был не его Петя. Да, он был в знакомой футболке, виданных джинсах с цепью и пучком на голове. Но этот Петя смотрел холодно, отстранённо, и не ответил даже на улыбку — Илья только после этого заметил, что у Пети на коленках лежат конспекты. Он сказал Илье: «Извините, я занят», а у Ильи отказалась кровь течь по венам из-за этой уважительной формы. Кто вообще придумал делить «you» на «ты» и «вы»?       — Ты даже не посмотрел на меня, — преувеличил Малинин, пересказывая ситуацию своему Пете.       — Я дурак.       — Да, ты дурак, — надул губы Илья и намотал прядку волос на палец. — А если скинуть nudes тебе?       — Нет! — Гуменник испугался. — Мне такое не понравится.       Малинин приподнял брови. А он, вообще-то...       — Лучше сними футболку сейчас, — сказал Пётр, и Илья забыл, о чём думал.       Обычно Илье не требовалось даже приглашения, так что после такой просьбы футболка улетела сама, точно обзавелась разумом и крыльями. Илья оголил рельеф мышц и косился на зеркало рядом, следя за тем, чтобы позы, которые он выбирает, показывали его в лучшем свете.       Петя положил руку на зеркало и наклонился к нему. Он молчал долгие минуты. Смотрел не на Илью, а куда-то глубже, дальше... Или Илье только казалось.       — Хочу тебя потрогать, — выдохнул Петя так чётко и точно, будто это было самым главным и драгоценным его признанием.       Илья приоткрыл губы, ощущая жар на щеках, и провёл ладонью от ключиц к прессу, задев рёбра. Кожа отозвалась мурашками, когда там же мазнул взгляд Петра.       — Твои пальцы горячий или холодный? — уточнил Малинин, прикрыв глаза.       — Нежные.       Илья заворожённо вздохнул, поднимая ладонь обратно, к шее. Нежно.       — Не торопись, — направил Пётр. — Медленнее.       Малинин подчинился. Точно, Петя наверняка делал бы это медленнее... Вдумчиво, с точным планом и последовательностью. Так же, как объясняет, почему курс рубля летит к облакам, и почему диплом бакалавра не такой важный, как мог бы быть. Так же, как он делает всё в своей жизни.       Но собственной руки было мало. Как всегда. Мало. Рука Ильи — плохой актёр. Илья, как режиссёр, ей не верил. Она не пробуждала нужные чувства. Мозг не желал поддаваться на уловки и требовал других пальцев.       — Нужно разбить зеркало, — тихо сказал Гуменник, провожая движения Малинина взглядом.       Так, постепенно, сладкая пытка превратилась в мучительную. Илья стал раздражительным, Петя — апатичным. Потому что надоело разговаривать и видеть друг друга в одном и том же месте. Илья водил домой экстрасенсов, которые проводили ритуалы над зеркалом — ничего, кроме количества денег на счету, не менялось. Петя расспрашивал однокурсников и знакомых, но все, как один, отвечали, что никак аномалию не исправить, потому что не бывает зеркал, которые ведут в параллельный мир.       Спасения не было. Но и решиться было невозможно. Лучше так — на расстоянии, по разные стороны и в мучениях, чем с разбитым зеркалом, которое стало их совместным благословением и проклятием. Всё, что отражало зеркало, стало общим. Шутки, разговоры, переживания, музыка и квартира. Илья и Петя сидели у зеркала, спиной к спине, и Илья представлял тепло Петиной кожи вместо холодной зеркальной поверхности. Иногда получалось так натурально, что Малинин с надеждой касался зеркала пальцем, лелея надежду, что чары рассеялись. Но ничего не происходило.       А что можно сделать с зеркалом? К стене оно прибито намертво. Арендодатель пожимает плечами. Экстрасенсы разводят на деньги. Друзья советуют сходить к психиатру. Мольбы не помогают.       Только разбить. Разбить?       — Петя, не делай этого, — Малинин схватил зеркало, ощущая горькие слёзы на глазах.       Всё было прежним: цвет стен, полка, на которой стояла бытовая химия, полотенце на крючке, Петя с распущенными волосами, игривое солнышко, переливающееся в комнате. Даже кольца серебряные у Пети оставались прежними. Только теперь в руках он держал молоточек. Маленький инструмент, который повлечёт большое горе.       — Илюша, — Пётр вложил в это имя успокаивающие нотки, которые, как всегда, нервировали Илью только сильнее. — Хватит. Мы уже обсудили это, — он смотрел на пол. У Ильи пол уходил из-под ног.       — И что?! Мне не жить, если ты сломать зеркало!       — Не манипулируй, Илюш. Ты дал согласие.       Малинин ощущал себя мошкой, мелкой и бесцельно болтающейся в пространстве. Да, он действительно согласился с тем, что зеркало пора сломать. Но дни шли, а никто бить зеркальную поверхность не планировал, и Илья расслабился. Подзабыл, что день расставания близко.       — Мы не попрощались! — крикнул Илья, надеясь, что хоть это остановит Петра.       Неожиданно, но это помогло. Гуменник отложил молоток. И этим запустил отсчёт.       Чудно всё это, конечно. Как было с первого дня, так и осталось. От попыток расквитаться с Петей становилось только хуже. Илья старался напиться им вдоволь, но по горлу текло подсолнечное масло. Столько дней мечтать о чужом тепле, и не получить его. Жестоко? Невыносимо.       Закончить то, что даже не началось. Больно? Чересчур.       Малинин не верил в то, что конец пришёл, до последнего. Они долго молчали, прислонившись к зеркалу, и Малинин размышлял, как он будет жить дальше с этой тайной. До конца жизни хранить секрет о том, как сблизился с человеком из параллельной реальности. Хотелось взять реванш у времени, заставить часы идти назад... Но никто Илью не спрашивал. Никто не давал надежды.       Петя, кажется, выцвел. Он обрёл то грустное выражение лица, от которого Илью воротит — и Илья не представлял, как стереть его, потому что чувствовал то же самое.       Они пожелали друг другу удачи и поклялись не забыть эту встречу.       Илья спрятался в комнате, под одеяло, а подушкой прижал голову к матрасу, чтобы не слышать треска стекла. Но всё равно услышал. Хруст, будто сломался череп, а потом — тишина. Мёртвая. Злая. Теперь по ту сторону никого нет.       ...       Думаете, аномалию так легко исправить? Что разбитое зеркало больше не отражает тех чувств, что отражало всё это время? Что всё закончилось здесь? Ответ очевиден.       Наверное, кому-то свыше просто весело наблюдать за этой драмой. Тому, кто связал две реальности через это зеркало.       Илья подумал, что у Пети не получилось разбить зеркало, когда снова его увидел. Потребовалась примерно секунда, чтобы Илья опомнился и осознал, что Петя не за зеркалом, а в комнате. Свет падал на него по-новому, подчёркивая те линии его лица, которые обычно оставались без внимания. И воздух сгустился, как сгущается тогда, когда в помещении находится кто-то ещё. Да, Петя действительно здесь. Весьма охуевший и с порезами на лице.       Слов не требовалось. Только не слова. Только не они, снова.       Илья навсегда запомнил пронзающее, плотное и искрящееся тепло Петиной кожи. Петя целовал глубоко, очень глубоко — Илье даже пришлось сделать замечание. Руки, в противовес всем сказанным ранее словам, двигались торопливо и грубо — ногти задевали кожу, а пальцы сжимались на ногах, талии, руках. Везде, где могли дотянуться. Впрочем, нельзя уличить в нетерпеливости только Петра. Илья вообще тянул так сильно, что сделал дырки на футболке Петра ещё больше, а всю грудь покрыл алыми пятнышками. Да. Вот так — хорошо. Вот так — правильно.       Настолько приятно, что больно. Жаль, что теперь законы физики не ломаются и не позволяют впитаться кожа к коже. Остаётся довольствоваться поцелуями по всему телу, громким дыханием и тихими комплиментами.       — Ты дикий, — прошептал Пётр, едва дыша, пока Илья спускался по его животу, вылизывая, выцеловывая каждую мышцу. — Мне такое не снилось.       Малинин даже не услышал, что Гуменник сказал, но почувствовал, как напрягся пресс, когда тот засмеялся. Илья положил свою голову Пете на живот и наконец-то выдохнул.       В этом есть смысл. Любовь пересекает вселенные, только бы найти идеальное время и место для жизни. Будто вирус, который поражает каждую клеточку тела и эволюционирует в нечто новое и необъяснимое.