Его

      Меня зовут Алиса, и я уже не помню, как выглядит солнце.       Нет, я шучу. Конечно, помню. Оно было жёлтым и тёплым, и мама говорила, что мои волосы такого же цвета — пшеничного, выгоревшего за лето. Теперь они тяжёлые и тёмные, всегда влажные, пахнут тиной и чем-то ещё — медью, может быть, или старой кровью. Но это неважно. Важно то, что я сижу на берегу и смотрю, как лунная дорожка колышется на чёрной воде. Я прихожу сюда каждый вечер. Не знаю почему.       Наш округ маленький, затерянный среди лесов, которые старше имён наших прадедов. Здесь всего одна грунтовая дорога, ведущая к шоссе, да дюжина домов, разбросанных как кости после пира. И озеро. Чёрное Озеро, как его называют вполголоса. Оно не значится ни на одной карте, но каждый ребёнок знает о нём с пелёнок.       «Не ходи к озеру после заката, Алиса», — говорила мама, вытирая руки об фартук. Её глаза, цвета лесной черники, становились тогда мутными и далёкими. «Там поют русалки. Их песни красивы, но в них нет смысла. Они забыли слова, которые когда-то знали. Они только повторяют».       «А если я их увижу?» — спрашивала я, сгорая от любопытства. Мне тогда было десять.       «Тогда беги. Не оглядывайся. Их руки холодные и скользкие, как рыбье брюхо. Они утянут тебя в воду, и ты станешь такой же, как они. Будешь петь, забыв обо всём».       Но это были только русалки. Бабушка, когда её ломал ревматизм и коньяк, шептала мне другое, цепляясь костлявыми пальцами за моё запястье.       «Русалки — дурочки, детка. Игрушки. Настоящая беда — Хозяин. Он в глубине живёт. Он смотрит. Он выбирает. Девушек, самых красивых, самых живых. Он не убивает сразу. Он… прибирает к рукам. И они возвращаются. Снова и снова приходят к воде. А потом уходят в неё навсегда. И спасения от него нет. Никакого».       Бабушка была старой. И я своим детским мозгом почти не слушала её. Мама говорила, что бабушка выжила из ума. Что алкоголь полностью сожрал её разум. Но ведь бабушка была права.       Каждый год кто-то пропадал. В прошлом году — Лиза Морозова, рыжеволосая, с веснушками по всему лицу. Её нашли через неделю на берегу. Сидела, глядя в воду, абсолютно голая. Волосы стали тёмными, слипшимися. Она не узнавала родителей. Когда её повели домой, она не сопротивлялась, просто шла, как кукла на ниточках. Через месяц она исчезла окончательно. Хоронили пустой гроб.       Парни пропадали реже. И их вообще не находили. Никогда. Иван Петров ушёл на ночную рыбалку и не вернулся. Старики качали головами: «Русалки. Защекотали до смерти, утащили на дно. Для них парни — игрушки на одну ночь».       Мы, подростки, конечно, всё это высмеивали. Глупости деревенских! Суеверия! В шестнадцать лет кажется, что смерть — это что-то из фильмов, а мистика — повод для посиделок с фонариком и бутылкой дешёвого сидра.       Идея пришла Мише. Высокий, насмешливый, с вечной кривой ухмылкой.       — Давайте заночуем там. На Чёрном Озере. Посмотрим на ваших русалок, — сказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь глупой, юношеской бравады.       Нас было пятеро: я, Миша, его подружка Юля, тихая мышка, которая смотрела на него как на божество, Витя, коренастый парень с руками как молотки и Соня, моя лучшая подруга, единственная, кто читал те же книги, что и я.       Мы соврали родителям, что идём на ночёвку к Вите на дачу. Взяли спальники, фонари, ту же бутылку сидра. Было начало сентября, ночи уже холодные, пахнущие прелой листвой и грядущей зимой.       Озеро в сумерках выглядело… обычным. Большим, тёмным, тихим. Ничего зловещего. Мы разожгли костёр на небольшом пятачке чистого песка, вдалеке от корявых корней старых сосен, которые росли прямо из воды, как скрюченные пальцы.       Первые часы прошли в смехе, глупых страшилках, спорах о будущем. Миша пытался поцеловать Юлю, та краснела и отнекивалась. Витя уплетал бутерброды. Соня прижалась ко мне плечом и прошептала:       — Как-то… слишком тихо. Даже лягушек не слышно.       Она была права. Ни кваканья, ни сверчков. Только потрескивание костра да лёгкий шелест листьев где-то наверху. И тишина над водой. Густая, тяжёлая, как масло.       Потом пришёл туман. Он не сполз с леса, а поднялся прямо из воды — белесые клубы, холодные и влажные на ощупь. Костер стал тусклым пятном в молочной мгле.       И тогда мы услышали пение.       Сначала я подумала, что это звон в ушах от тишины. Но нет. Это был голос. Один. Чистый, высокий, невероятно красивый. Он пел без слов, на одних гласных — «а-а-а-о-о-о-э-э». Мелодия была простой и завораживающей, как колыбельная, но в ней была какая-то неправильность, сдвиг, от которого замирало сердце. Как если бы прекрасную музыку играли на расстроенном инструменте.       — Что это? — прошептала Юля, и в её голосе был чистый, детский ужас.       Миша встал, его бравада куда-то испарилась.       — Эй! Кто там? — крикнул он, но голос его сорвался.       Пение продолжалось. К нему присоединился второй голос, затем третий. Они переплетались, создавая сложную, жуткую гармонию. Красивую до слёз и пугающую до дрожи в коленях.       Витя первым не выдержал.       — Всё, я сваливаю! Это пиздец!       Он схватил свой рюкзак и бросился в сторону леса, туда, где, как мы помнили, была тропинка. Мы услышали его тяжёлое дыхание, затем — внезапный всплеск, короткий вскрик и… тишину. Пение на секунду прервалось, затем возобновилось с новой силой, словно обрадовавшись чему-то.       У меня кровь застыла в жилах.       — Витя… — выдавила я.       — Надо идти за ним! — Миша сделал шаг к воде, но Соня схватила его за руку.       — Нельзя! Ты не видишь? Туман! Ты заблудишься и упадёшь в воду!       Мы стояли, парализованные, прижавшись друг к другу. Пение окружало нас, оно шло со всех сторон, даже из-под земли. Я видела, как Юля плачет беззвучно, слёзы текут по её щекам.       И тогда я увидела их.       Не в воде. На берегу. В метре от нас, в тумане, стояла фигура. Женская. Высокая и неестественно худая. Кожа белая, как у трупа, вымоченного в воде. Длинные, спутанные волосы цвета водорослей скрывали лицо. Она стояла совершенно неподвижно, лишь её грудь слегка вздымалась, и из горла лилась та самая прекрасная, бессмысленная песня.       За ней появилась вторая. Третья. Они не приближались. Они просто стояли и пели, смотря на нас сквозь завесу мокрых волос.       — Бежим, — прохрипел М. — На счёт три. Вместе. К лесу. Раз-два…       Мы рванули. Я не помню, как бежала. Помню только холодный туман в лицо, хруст веток под ногами и этот всепроникающий хор за спиной. Он не преследовал нас. Он просто провожал, звуча всё тише и тише, пока мы не вывалились на знакомую тропу, ведущую к посёлку.       Дома мы все соврали родителям. Сказали, что Витя напился и упал в озеро, мы его еле вытащили, он теперь дома отсыпается. Родители ругались, но поверили. Или сделали вид. В округе умеют не замечать того, чего замечать не хотят.       Витино тело так и не нашли. Похоронили пустой гроб. Его мать сошла с ума и твердила, что видит его по ночам у окна — мокрого, с рыбьими глазами.       А со мной стало происходить что-то странное.       Сначала это было просто чувство. Ощущение, что за мной наблюдают. Не в школе, не на улице. Дома. В своей комнате. Прячась под одеялом, я чувствовала на себе тяжёлый, влажный взгляд. Он шёл из угла, где тень была гуще всего. Я включала свет — угол пустовал. Но чувство не исчезало.       Потом я стала просыпаться по ночам от холода. Отчаянного, костного холода, будто я спала не в кровати, а на льдине. Простыни были влажными на ощупь, пахли озером.       И тяга. Непреодолимая, физическая тяга пойти к озеру. Как жажда в пустыне. Сначала я сопротивлялась. Потом стала находить оправдания: «Просто пройдусь до опушки, подышать». «Возьму книгу, посижу на солнышке». Но солнца там никогда не было. Только плотный полог ветвей и вечный полумрак.       Я приходила и садилась на песок там же, где мы разжигали костёр. И смотрела на воду.       И видела их.       Пропавших девушек.       Лиза Морозова стояла по пояс в воде. Совершенно голая. Её когда-то рыжие волосы теперь были тёмно-зелёными прядями, прилипшими к плечам и груди. Она не двигалась. Просто смотрела в одну точку перед собой пустыми глазами цвета озёрной воды. Рядом с ней была Настя, пропавшая три года назад. И Катя, которую забрали прошлой осенью. Они все были там. Бледные, прекрасные и абсолютно пустые куклы. Иногда из воды показывалась русалка — та самая худая тварь с водорослями вместо волос. Она подплывала к одной из девушек, проводила по её щеке длинным пальцем с синеватыми ногтями, и та поворачивала голову, послушная, как марионетка. Русалки что-то шептали им на ухо, и девушки медленно шли глубже в воду, погружались с головой, а через минуту выныривали на том же месте, с тем же пустым взглядом.       Я наблюдала за этим с ужасом и… странным спокойствием. Как будто смотрела страшный, но знакомый сон.       Однажды я увидела, как Лиза вышла на берег. Её движения были плавными, но механическими. Она подошла к старой сосне и стала биться о неё лбом. Тихо, методично. Тук-тук-тук. Кожа на лбу порвалась, показалась синеватая плоть, но крови не было. Только что-то тёмное и густое. Русалка, наблюдавшая с воды, издала булькающий звук, похожий на смех. Лиза тут же остановилась и повернулась к озеру.       — Хозяин не велит портить кукол, — донёсся до меня шёпот прямо в ухе. Я вскрикнула и обернулась — никого. Но голос был знаком. Это был голос Кати. Той самой Кати, с которой мы когда-то ходили в один кружок рисования.       Я перестала ходить в школу. Перестала есть. Родители думали, что это депрессия после истории с Витей. Вызвали врача из района. Тот прописал какие-то таблетки. Я их выплёвывала в окно.       Меня интересовало только озеро. Я приходила туда каждый день. Сидела на песке и ждала.       «Чего?» — кричал во мне остаток разума.       Ответа не было.       Сегодня полная луна. Она висит над озером огромным мёртвым глазом, отражаясь в чёрной воде не светлым пятном, а тёмно-багровым, как засохшая кровь.       Я сижу на берегу. Я не понимаю, почему прихожу сюда каждый день.       Но это ложь. Я понимаю.       Я жду Его.       Холодно. Не просто холод сентября. Холодно изнутри. Тело словно обернули мокрым полотенцем, вынутым из ледяной воды. Каждый мускул ноет, каждую кость ломит. Голова кружится, мир плывёт перед глазами, расплывается в серо-зелёные разводы. Я слышу пение русалок. Оно сегодня особенно навязчивое, почти раздражающее. Как назойливая муха.       Вода передо мной заколебалась. Не от ветра — его нет. От движения чего-то крупного под поверхностью.       Лунная дорожка разорвалась.       Из воды медленно поднимается фигура.       Сначала я вижу только тень, чернее самой воды. Потом проявляются детали. Это мужская фигура, высокая, мощная. Вода стекает с него потоками, но он не кажется мокрым. Он кажется… высеченным из ночи и старого льда. Черты лица невозможно разглядеть — они тонут в глубокой тени, но я чувствую Его взгляд. Он тяжёлый, как давление на дне моря. Он обволакивает меня целиком, проникает под кожу, в кости, в самые тёмные уголки того, что когда-то было моей душой.       Это Он. Хозяин.       Он выходит на берег. Его ступни не оставляют следов на песке. Русалки умолкают разом, как по команде. Воцарилась тишина, настолько полная, что в ушах звенит.       Он подходит ко мне. Холод исходит от Него волнами, от него стынет воздух.       Холодные руки берут мои. Не цепко, не грубо. Бережно. Почти нежно. Его пальцы длинные, тонкие, пальцы пианиста или хирурга. Они обвивают мои запястья — лёд касается пульсирующей кожи.       Он помогает мне подняться с земли. Мои ноги не слушаются, они ватные. Я бы упала на колени, но Он держит меня.       Его рука ложится мне на спину, между лопаток. Лёгкое поглаживание. Движение успокаивающее, властное. Так гладят любимую собаку или ценную вещь.       — Пора, — говорит Он.       У Него нет голоса в привычном понимании. Это звук лопающихся на морозе камней, шорох глубинных течений и тот самый сдвиг в мелодии русалочьих песен.       Я не сопротивляюсь. Во мне нет страха теперь. Только огромная, всепоглощающая усталость и странное чувство… правильности. Так и должно быть. Я шла к этому с той самой ночи. Может, даже с самого рождения.       Я послушно иду рядом с Ним к воде.       Русалки расступаются перед нами, образуя живой коридор. Они стоят по пояс в воде, их пустые глазницы устремлены на меня. Их рты, похожие на разрезы на белой коже, растягиваются в чём-то среднем между улыбкой и гримасой голода. Они тянутся к мне десятками бледных рук с перепончатыми пальцами, жажду коснуться, ущипнуть, утащить к себе.       Но Он проводит взглядом по их рядам — я чувствую, как напрягается воздух — и они мгновенно отдергивают руки, прижимая их к своим тощим телам. Им не позволено меня трогать.       Я уже Его.       Вода касается моих кроссовок, затем щиколоток. Она ледяная. Холоднее, чем Его руки. Он ведёт меня дальше. Вода по колено, по пояс… Я чувствую, как моя одежда намокает, становится невыносимо тяжёлой.       Мы проходим мимо девушек. Они стоят неподвижно, как статуи из белого воска. Лиза, Настя, Катя… Их глаза следят за мной. В них нет ни злобы, ни зависти. Только пустота и смутное ожидание.       Глубже.       Вода уже у меня под грудью. Дыхание сбивается от холода.       Он останавливается и поворачивает меня к себе.       Я впервые вижу Его лицо так близко. И… ничего не вижу. Там, где должны быть черты — лишь вращающаяся тьма, как водоворот в миниатюре. И в глубине этого водоворота — две точки холодного синего света. Не глаза. Скорее… звёзды, утонувшие на самом дне.       Он склоняется ко мне.       Я чувствую запах — старых затопленных лесов, железной руды на дне рек, времени, которое течёт иначе под толщей воды.       Его губы касаются моих.       Они ледяные. Не просто холодные — это холод небытия, отсутствия тепла как такового.       В момент прикосновения в моей голове вспыхивает не образ, а знание. Я вижу озеро не таким, какое оно есть сейчас. Я вижу его тысячи лет назад. Вижу древний ритуал на берегу — людей в звериных шкурах, бросающих в воду не девушку, а существо, связанное по рукам и ногам, существо с теми самыми синими точками вместо глаз. Не жертву богам. Тюремщики запирали своего пленника в этой чаше, окружённой камнями с высеченными рунами. «Храни бездну», — сказал верховный жрец. Но тюрьма со временем стала домом. А страж… Хозяином.       И я понимаю Его голод. Не физический. Голод по теплу, по жизни, по свету сознания, который Он сам давно утратил. Он собирает девушек не для того, чтобы убить. Он собирает кусочки ускользающего мира. Наши воспоминания о солнце, о смехе матери, о первом поцелуе — для Него это драгоценные камни в вечной темноте. Он не уничтожает нас. Он… коллекционирует. И помещает в самые безопасные хранилища — в наши же тела, опустошённые и послушные.       Поцелуй длится вечность и мгновение одновременно.       Когда Он отрывается от меня, я уже не та Алиса, которая пришла на берег.       Я вижу мир через лёгкую водяную пелену. Я чувствую течение под кожей.       Он смотрит на меня, и в синих точках-звёздах мерцает что-то похожее на удовлетворение.       Затем Он обнимает меня одной рукой и резко уходит под воду, увлекая за собой.       Последнее, что я вижу над головой, — багровый отражённый свет луны, дрожащий и расплывающийся.       Последнее, что слышу, — довольный вздох утопленниц, сливающийся в единый шипящий звук.       А потом — только темнота, холод и тихий шепот глубин.       Я пишу это уже оттуда. Не знаю как. Может быть, это последний пузырёк моего воздуха, вырвавшийся на поверхность и превратившийся в чернила на бумаге? Нет. Бумаги здесь нет. Есть только ил и камень.       Я сижу на дне. Рядом со мной сидят другие. Лиза, Настя, Катя… Мы все здесь. Наши тела больше не стареют. Наши волосы колышутся в подводных течениях. Мы не дышим, но мы не мертвы. Мы просто… есть.       Иногда Он приходит к нам. Проверяет Свою коллекцию. Смотрит в наши глаза, ища в них отсветы забытого солнца. Иногда забирает одну из нас наверх — погулять по берегу под луной.       А русалки плавают вокруг нас кругами и поют свои прекрасные, бессмысленные песни.       Я смотрю вверх, на далёкую поверхность, где мерцает отражение неба, которого я больше никогда не увижу.       И жду.       Жду следующую девушку, которая не послушает своих родителей.       Жду того дня, когда услышу наверху смех и шаги.       И буду знать: скоро коллекция пополнится ещё одним экземпляром.       Ещё одной куклой для Хозяина озера.       Ещё одной историей с безысходным концом.       Как у меня.