Оттенки сияния

Двери поезда с лязгом открылись, из тамбура дохнуло холодом, и Марька поплотнее укуталась в шарф. Она достала телефон, открыла телегу, выбрала закрепленный диалог с эмодзи мультяшной курицы после имени контакта. Отбила оговоренное: «Полчаса», дождавшись ответа, убрала телефон в карман и прислонилась виском к оконному стеклу. В храме тоже дуло по ногам, так что к утру от холода и усталости их заломило, но Марька не жаловалась: она с детства любила стоять Всенощную. А как же? Они с Юлей всегда красиво наряжались, повязывали кружевные косыночки, и их не заставляли ложиться спать. Целое приключение, пусть в месте, которое они знали с самого раннего детства, но ночью все было совсем иначе: особенно торжественно, таинственно. Волшебно. Это чувство не ушло и сейчас, когда ей хорошо за двадцать, оно все еще было с ней. Знакомое пение, густой и звучный голос отца Сергия, отблески свечного пламени на окладах. На службе Марьке всегда казалось, что кто-то словно держит ее сердце в нежных ладонях, трепетно, как новорожденного птенца, и дует тихонько, так что хочется сладко поежиться и зажмурить глаза. Медово, золотисто, ладанно. Ладанно, как леськины дымные духи. Медово, трепетно, как леськины мягкие губы и серые глаза. Нет, ну вот как серый может быть с золотом? Он же серый. Почему ее глаза сияют так? Золотые искры свечных огоньков. Тогда, на службе, два дня назад, Марька скосила глаза на маму, стоящую рядом, разгибающуюся из поклона, крестящуюся натруженной рукой. Ей хотелось обнять ее, такую маленькую и хрупкую, с морщинками и доброй улыбкой. Обнять и рассказать все-все об оттенках сияния, о сером и золоте, о смехе, от которого замирает сердце. Да, мама знает, конечно. Но она не знает, что об этом теперь знает и Марька. Дома у родителей не было золотистых огней: на елке горели цветные — те же, что и в детстве; и было тепло. В гостиной — тесно: огромный, едва не во всю комнату размером, стол, родня «до колена Израилева», как любил шутить папа. — Ну а ты, Машенька, — спросила баба Катя, стоило иссякнуть первым застольным разговорам: у кого что нового, кто из знакомых женился, у кого родились дети, — когда замуж? У Юли-то, вон, — она кивнула на сестру, вокруг которой, как два очень подвижных электрона вокруг очень усталого, но благодушного атомного ядра, носились марькины племянники, Матвей и Варвара, — третий поспевает. А ты чего ждешь? — Да все не встречу никого, бабуль, — попыталась улыбнуться Марька, — работа, сама знаешь, не до того. — Ну ты смотри, так и просидишь над своими бумажками, а потом чего? Собственно, что тут скажешь? — Марьюш, — вмешалась вдруг мама, — я тут на днях с тетей Олей Ясеневой виделась. Она говорит, Коля тоже все один. Ты, может, позвони ему. Хороший мальчик, программистом работает. И семья знакомая. Не абы кто. Марька прикрыла глаза. Коля Ясенев, который все старшие классы зажимался с пацанами под школьной лестницей и за гаражами, вряд ли будет рад марькиному звонку. Ну, если только не захочет поболтать с бывшей одноклассницей о буднях современных молодых квиров. — Да, мам, позвоню, конечно. Он, помню, приятный был. Узнаю хоть, как живет. — Позвони, да выберись с ним куда-нибудь. А то, чего ты в двадцать пять все с подружкой живешь, как студентка? С подружкой, да. Марька, конечно, расскажет родным, что как раз перед Новым годом в бюро ей предложили постоянку младшим архитектором, но умолчит, что с ее вполне неплохой зарплатой и доходом Леськи от дизайна интерьеров, они уже начали откладывать деньги на первый взнос за ипотечную квартиру. Что подумывают завести собаку. Она так любит их, Господи! И как же она хочет познакомить их с другим своим любимым человеком. Только слов для этого у Марьки нет, — и Леська, смешная, курносая, яркая Леська, при одной мысли о которой марькино сердце сначала замирает, а потом бьется быстро-быстро, как птичка, для них будет просто ее «соседкой по квартире». Стекло нагрелось в том месте, где Марька прижималась к нему виском, колеса поезда стучали все реже, пока он подъезжал к конечной. Марька встала, встряхнулась и закинула на плечо сумку. На вокзале было людно — ранний вечер, — но Марька сразу увидела щуплую фигурку в центре зала. «Под люстрой», как они и договаривались. Из раза в раз она была здесь, хотя до дома оставалась всего лишь двадцатиминутная поездка на метро. — Эй, — леськиных губ не было видно из-под шарфа, но ее серые глаза улыбались; в них плясали золотые искорки. — Дома? Даже в большущей куртке было видно, что у Леськи острые плечи. Ее волосы, тонкие и светло-русые, торчали из-под шапки, как пучок соломы. Торопилась, наверное, одевалась, как обычно, на бегу. Марька уткнулась лицом в леськин шарф, вдохнула ладан и мед. — Дома.