Лилит

— Ты... Да как ты смеешь! — раздаётся треск деревянной линейки. На моей руке оказался очередной порез. — Опозорить... Меня решила?! — снова сухой треск. Треск, треск, треск после каждого слова. Зубы его скрипят от злости и отвращения... — Никогда в жизни я не слышал... Такого ужасного исполнения Баха! — Ещё порез. Я покорно стояла, выставив руку вперёд. Молчала. Наблюдала. — Лилит! — он рявкнул, резко взяв мою шею. Пальцы сжимали её всё сильнее и сильнее, а глаза впивались в меня с презрением. Стало трудно дышать. Я просипела. Он отпустил меня, швырнув к полу. Упав, я села, проведя тонкими холодными пальцами по следу от его болезненной хватки. — Ты... Отродье, которое на свою голову я вырастил! — он тихо проговорил, смакуя вид меня на полу. Возвышался надо мной. Подошёл ещё ближе, не делая никаких попыток снова меня ударить. Он просто стоял, презирая. Многие люди могут сказать, что их страх - это смерть. Их страх это пауки, темнота, высота. Но мой страх... Человек, которого я боюсь больше, чем голодного волка. Человек, который может сломать меня, и останется безнаказанным. Человек - который всем сердцем ненавидел тот день, когда я родилась — мой отец. Моя мать, Люсиль, погибла от заболевания лёгких. В моей памяти до сих пор гуляют тёмные, густые воспоминания, как ей становилось всё хуже и хуже с каждым днём. Как лицо её становилось всё бледнее и глаза становились всё более впалыми. Как кости начали выпирать из под её ночной туники, в которой мы её и похоронили. Как она держала мою руку, безжизненной и слабой хваткой. Как она беззвучно плакала, уже точно зная, что её гибель близка. Мне не оставалось ничего, кроме как наблюдать, как она умирает. На утро седьмого февраля, снова решив проведать матушку, я увидела достаточно ужасающую картину, мой мир оборвался... Она лежала в кровати, глаза были закрыты, а в руке она держала медальон, внутри которого был небольшой камешек прозрачного камня. Я приложила два пальца к её шее. Да, она была мертва. Я не помню что было дальше, помню что я крепко держала руку матери и плакала. Слёзы падали на мамино одеяло. Отец стоял сзади. Он был холоден, не проявляя никаких эмоций. На смерть жены - ему как будто было плевать. И это меня поразило. — Ты всё ещё сжимаешь её руку? Она уже никогда не сожмёт твою в ответ, — и он ушёл из спальни. Я осталась сидеть на кровати рядом с мертвым телом самого доброго человека в моей жизни... — Мама... Мама... — я прохныкала, склонив голову пред её опустошённым телом. Положила её руку себе на голову и гладила её живот. Там я и заснула. На утро я лежала на холодном полу. Тела матери не было в постели. Я встала, поморщившись от боли. Видно, меня скинули на пол. Я хотела кричать и плакать. Я хотела просто сбежать, испариться. Проснуться из этого ужасного сна. Но реальность ударила мне в печень. Я должна идти. Вперёд. Ради себя. Ради мамы... Я села на холодный пол, закрывая глаза от солнечного света. Пахло гнилой плотью и... Мокрым порохом? Как я сама смогла распознать этот запах? Впрочем, это неважно... Важно... Не сдаться. Сбегу. Не дождёшься моей смерти, урод. —Знаешь, бельчонок. Я удивляюсь, почему ты такая нежная,— пророкотал тихий мужской голос. Я обернулась к огромной белой двери, которая уходила в потолок на целых 7 метров. — Ты держалась за руку своей матери всю ночь, пока я тебя не спёр с кровати, — он ухмыльнулся, наслаждаясь моей болью. Он знал, что словами ранит сильнее, чем своей идиотской линейкой. Я сдержала слёзы. — Вы её похоронили, отец? — я пробормотала, пытаясь сглотнуть ком в горле... — Да. Ты пропустила всё самое интересное, — он садистски улыбнулся. Правая рука сжала ткань моего платья. Костяшки пальцев побелели от злости. Он делал из этого шоу. Шутку. Как будто двадцать три года брака для него ничего не значили. Я не стала даже смотреть на его лицо. Приподнявшись с пола на ноги, я поправила волосы, и уже собиралась выходить. Как вдруг вспомнила про медальон... Единственная вещь, которая осталась от матери... Неужто он и её сжог, как и её любимые полотна? Я осмотрелась на постель, на себя, на пол. Медальона не было. — Твою, как её... Безделушку, Энни нацепила тебе на шею, — проговорил отец томно, с неохотой. Я быстро положила пальцы на шею. Оттянув ворот своего платья, я почувствовала небольшую цепочку, и облегчённо выдохнула. — Где? — я спросила коротко. Холодно, стараясь не показывать, что мне действительно больно. — Вишнёвое дерево, — скрипнул он зубами. Я отвела взгляд от его силуэта и быстро удалилась из зала. Вишнёвое дерево - дерево, возле которого хоронили всех людей нашего рода, "королевской" крови. Тьфу ты! Какая мерзость иметь такой статус. Дождь безжалостно стучал по поверхности. Слякоть и снег превращались в ручьи мутных вод на размякшей почве. Я шла туда. К вишнёвому дереву. Босыми ногами, в порванной одежде холопа. Парчовый камзол впитал в себя какую-то часть воды и стал ещё более тяжёлым грузом на моих плечах. Колени подкашивались, нервные окончания тянулись в стороны от холода, руки побелели. Дорога казалась бесконечной пыткой. Тихой, молчаливой пыткой. Мороз щипал мою кожу. — Ты тоже ненавидешь отца? — тихий грохот грома раскатился в небе. Я слегка улыбнулась... Я всё ещё не могла поверить в это. А если бы я знала об этом событии за год до того, как матушка скончается? Что бы я сделала, находившись рядом с ней тогда, когда она беззаботно улыбалась и заплетала мои волосы? Я бы её обняла... Крепко. Не отпуская. С глаз покатились слёзы. Снова. Сердце обволакивало тёмная мантия, постепенно превращавщаяся в свинцовые цепи. Они давили глубоко на не зашитые раны, иглы тоски царапали мою душу с азартом. И вот... Очертание кладбища... Крест за крестом виднелись на горизонте, с каждым моим шагом ближе. Всего могил было семнадцать. Семнадцать человек, чьи кости были закопаны здесь, на этом проклятом месте. Эмма, София, Элизабет, Изабелла, Якоб, Майкл, Габриель, Лукас... Люсиль. Годы жизни: 1792-1831 Сорок лет. Ты была так молода, мамочка... Слишком молода... Я смахнула тающий снег с каменного памятника. Холод обжёг мои онемевшие пальцы, так знакомо, словно это ощущение стало моим родным домом. Помнила ли я и вовсе, что такое "дом"? Это не место... Это чувство. Я не помню его "правильным". Я не помню, какое оно должно быть. Сковывает ли оно моё тело в наручники страха и сомнений, или наоборот — перевязывает раны, кормит горячим супом? Что в моей жизни было "правильным"? А что "неправильным"? Может, всё так и должно быть? Дождь усилился. Решительно, грозно — он как будто предупрежал меня о чём-то... О чём я пока не знала, или скоро узнаю? Небо затянули тёмные тучи... Вдали тихо поблёскивала молния. Стояла у могилы. Одна. Пласты земли начинали деформироваться от большого количества осадков. Я продолжила стоять. Не двинувшись. Ноги утонули в грязи... Мерзкая смесь из земли, песка и камней обволокли мои стопы в холод... Напоминающий чем-то крем.. Кровать. Холод хлопчатой ткани должен был меня успокаивать. Но тело было слишком горячим, что бы остыть. Я хотела плакать, но уже выплакала все ручьи перед надгробием. Потолок казался интересным. Трещины на нём складывались в слегка кривой цветок. Я закрыла глаза. Сон быстро овладел моим телом. Стало тепло, а ноги сковал холод... Безопасно и... Страшно. Я уснула. Потом звон. Шорохи, голоса прислуги. Я не хотела открывать глаза. Не хотела видеть этого кошмара снова. Я хотела заснуть ещё ненадолго... Хоть пять минут. Осталась лежать в постели. Уже под тёплым одеялом, я зарылась внутрь и уткнулась в подушку. Сердце громко стучало в груди и моё тело содрагалось каждый раз. Я чувствовала этот ритм всеми артериями. Это было странно. Разум затуманился. Реальность размылась, я перестала соображать и начала истерически смеяться. Вибрация рвала мои кольца трахеи. Безысходность. Идиотизм. Господи, я знала что такое взрослая жизнь! Я была права! Всё это иллюзия! Мираж домашнего уюта! А сколько было окаянных, что теперь он прячет свои руки в карманы, да бы не стекала с них кровь?! Много невинных из "низшего слоя общества"... Но разве они виноваты? Виноваты в его алчности? Я выдохнула... Тело скулило от боли. На шее осталось по два синяка. Гул... Протяжный, густой... — Ваше Высочество... — раздался ласковый женский голос. Это была Ханна. Я неохотно повернулась набок и приоткрыла один глаз. Мягкие черты лица этой женщины заставили меня немного успокоиться. Ханна обеспокоенно бегала глазами по моему лицу, а после положила холодную ладонь мне на лоб. Я ничего не почувствовала. Мне было скорее... Безразлично. Пусто. Тянущаяся боль давила на моё сердце, периодически напоминая о беспомощности моего положения. Я безжизненно посмотрела на Ханну. Она посмотрела на меня. Убрала руку. — Вам нужен врач, Ваше Высочество. И отдых. Много отдыха... — она прошептала.