вернуться в детство

Марьяна ненавидела декабрь. Не за снег и не за морозы — в конце концов, её родная Москва умела быть прекрасной в любую погоду, особенно когда Кремль подсвечивали золотом, а витрины ГУМа превращались в рождественскую сказку. Она ненавидела декабрь за другое: за чувство бесполезной остановки, когда год умирает, а ты всё ещё торчишь на обочине чужой жизни. Сейчас она как раз на ней и торчала. Черный джип разлёгся на подвеске посреди промозглого Петербурга — города, который она не любила, но куда её вечно заносило. Пневма оплакивала яму на Варшавской. Марьяна откинулась на кожаном сиденье, закинув ноги на торпеду. Её рыжие волосы разметались по подголовнику, голубые глаза тупо смотрели в потолок. «Москвичка в Питере, уже классика», — подумала она. СМС-ки разлетались по контактам короткими, как выдох, фразами: — «Ждать не стоит. Буду к декабрю». — «Всё ок, подвеска умерла». — «Не скучайте». Врет. Она уже в декабре и ждать не надо, её никто и не ждал. Кроме, возможно, одного человека. Того, кому она не написала. Марьяна закрыла глаза и представила Ниццу. Не реальную, с русскими олигархами и шумом «Бульвара», а свою: теплую волну, лениво лижущую гальку, и девушку, которая подводит ресницы в «Ауди» прямо перед тем, как взять её за руку. Эта картинка была такой острой, что заныло под ложечкой. «Взрослые люди, — усмехнулась Марьяна, глядя на своё отражение в потухшем экране. — В голове ерунда. Мечтаем как дети о чуде». В зеркале заднего вида отражалась фарфоровая кукла с печальными глазами — высокая, худощавая, кожа белая настолько, что синие вены просвечивали на висках. Разрядив телефон, она нажала кнопку аварийки. Красные маячки замигали в такт её сердцу. Через двадцать минут перед капотом затормозила тонированная «Ауди Q8». Марьяна узнала бы эту посадку из тысячи. Виктория вышла на мороз в одном драповом пальто, накинутом на плечи, — смуглая, статная, словно вырезанная из цельного куска дорогого красного дерева и отполированная ветрами Невы. Темные, как смоль, волосы были стянуты в низкий жесткий пучок, ни единого завитка не выбивалось. Эта женщина управляла департаментами в Питере, людьми и, как поговаривали, чужими судьбами. Она никогда бы не остановилась, если бы не узнала эту рыжую голову. Даже в сумерках, даже через тонировку. — Романова? — Вика прищурилась. Голос низкий, с хрипотцой петербургского заката. — Твой джип — игрушка, припаркованная не по правилам? Или ты решила поменять Москву на наш гараж? Марьяна вышла из машины. Её длинное кашемировое пальто хлопнуло полой по голенищу сапог. Западный ветер с Финского залива немедленно вцепился в рыжие волосы, разметав их так, что она стала похожа на скандинавскую валькирию, сбившуюся с пути. — Вика. — Она не улыбнулась. — Ты живешь в этом городе и до сих пор не научилась нормально класть асфальт. — Мы не кладем асфальт, мы создаём бизнес-среду. — Вика обошла машину, оценивая просадку. — А ты, я смотрю, всё так же драматизируешь. Позвонила бы в эвакуатор. — У меня сел телефон. И терпение. И, кажется, чувство собственного достоинства. Вика усмехнулась. В свете уличного фонаря её смуглая кожа отливала оливковым, а тёмные глаза стали почти чёрными. — Садись. Отвезу тебя в отель. Или куда ты там собиралась. Марьяна хотела отказаться. У неё в принципе было правило: не принимать помощь от Райдос. Потому что каждая помощь этой женщины была ловушкой — красивой, изящной, с бархатными наручниками. Но декабрь есть декабрь. И нога сама шагнула к пассажирской двери. Салон пах дорогим табаком, кожей и чем-то сладким — возможно, ванилью, которую Вика терпеть не могла, но которая почему-то всегда витала вокруг неё. Марьяна опустилась на сиденье и заметила на заднем ряду скомканный плед и женские угги. Не её размер. Не её вкус. Сердце кольнуло. — Твоя так и живёт в Питере? — Она эстонка и предпочитает Таллин. — Голос Вики стал ровным, как лед на Неве. — Но приезжает часто. — Красивая? — Марьяна спросила и тут же пожалела. — Очень. — Вика завела двигатель. — Рыжая. Глаза голубые. Кожа фарфоровая. Худощавая, высокая. Примерно как ты. Только… другая. Повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать. Марьяна отвернулась к окну. За стеклом проплывал Питер — гранит, вода, мосты, разведённые в чью-то чужую тоску. Ей вдруг отчаянно захотелось вернуться в Москву, на Арбат, в свою квартиру с видом на Новодевичий, где пахнет корицей и никто не задаёт вопросов. «Как это странно всегда: вроде бы взрослые люди, а в голове ерунда». — Зачем ты остановилась? — спросила Марьяна, не оборачиваясь. — Потому что ты похожа на брошенную куклу. Этого я терпеть не могу. — У тебя есть своя кукла. Мэри. Зачем тебе чужая? Вика не ответила. Только сильнее сжала руль — до побелевших костяшек на смуглых пальцах. Они ехали молча. Марьяна поняла, что направляются они не в центр, где отели, а куда-то в сторону Василеостровского района. Старые дома, низкое небо, снег, который никак не решался упасть. — Ты не туда, — тихо сказала Марьяна. — Я прекрасно знаю, куда. — Вика свернула во двор-колодец и заглушила двигатель. — Это моя квартира. Маленькая. Давно не живу здесь, но иногда прихожу, когда хочу… вспомнить. — Кого? — Себя до того, как стала управленцем, эталонной парой с девчонкой из Таллина. До того, как перестала мечтать. Марьяна посмотрела на неё впервые за последние десять минут. Вика смотрела прямо перед собой — на облупившуюся арку, на рябину под окном, на детскую площадку с качелями. — В этом дворе я выросла, — сказала Вика. — Здесь была девочка из соседнего подъезда. Тоже рыжая. Мы строили шалаши, делились мороженым и клялись, что никогда не расстанемся. Потом она уехала в Москву. И я… я полюбила её тень во всех рыжих девушках с голубыми глазами. Сначала были просто похожие. Потом я встретила Мэри, вылитую копию той девочки. И подумала: вот оно, чудо. Вторая попытка. Марьяна замерла. — Ту девочку из соседнего подъезда звали Марьяна, — прошептала она. — Мы переехали, когда мне было десять. Я… я никогда не забыла твои качели и рябину у подъезда. И то, как ты разбила коленку, спасая моего котёнка. Вика медленно повернула голову. В её чёрных глазах что-то дрогнуло — то, что она прятала годами под пучками, департаментами и чужой невестой. — Это ты, — выдохнула Вика. — Это всё время была ты? — А ты думала, почему я вечно торчу в твоём городе на проклятой подвеске? — Марьяна рассмеялась — горько, со слезами. — Почему моя машина всегда ломается рядом с твоими маршрутами? Только трусость. Я видела тебя на форумах, на светских мероприятиях. Ты с Мэри — идеальная пара. А я… я просто рыжая копия. Зачем тебе оригинал, если есть реплика получше? Вика резко развернулась на сиденье. Её смуглые пальцы легли на фарфоровую щеку Марьяны. — Ты ничего не понимаешь. — Голос дрожал. — Мэри — это попытка забыть тебя. Дешёвая замена, которую я… которую я не люблю. Я уважаю её, я благодарна ей за тепло, но каждое утро, глядя в её голубые глаза, я искала в них твои. И не находила. — У тебя невеста. — У меня будет разговор. Тяжёлый. Завтра. — Вика убрала руку и выдохнула. — А сегодня — я просто хочу перестать врать. Они вышли из машины. Старый питерский двор с качелями, рябиной и пожелтевшим палисадником. Декабрь давил, но почему-то здесь, среди этих стен, он не казался таким уж мёртвым. Вика открыла дверь подъезда — домофон был сломан уже лет пятнадцать. Они поднялись на третий этаж по лестнице с запахом мокрой штукатурки и чьих-то пирожков. Однушка. Маленькая, с высокими потолками и старыми обоями в цветочек. На окне — герань. На полке — детские фотографии. Две девчонки: смуглая Вика с косичками и рыжая Марьяна с бантом. — Я иногда прихожу сюда и смотрю на это, — сказала Вика, снимая пальто. Под ним оказался строгий деловой костюм, который совершенно не вязался с этим местом. — И думаю: где та девочка, что смеялась на качелях? — Она здесь, — тихо ответила Марьяна, делая шаг вперёд. — Я помню. Ты разбила коленку, а я плакала громче тебя. Ты сказала: «Не реви, у меня же есть ты». И я перестала. Вика замерла. — Перестань сейчас, — попросила она. — Зачем? — Потому что я больше не хочу ждать до декабрей. Потому что Мэри — не ты. Потому что все эти годы я собирала тебя по кусочкам в других женщинах, а ты… ты торчала на подвеске в двух кварталах от меня. — Ты никогда не писала. Не звонила. — Я боялась, что ты не та девочка. Что я придумала. Что тебя никогда не существовало. Марьяна шагнула ещё раз. Теперь их разделяло только дыхание. — Существовала, — прошептала она. — И до сих пор мечтаю о чуде, как ребёнок. Вика не выдержала. Она взяла лицо Марьяны в ладони — смуглые на фарфоровом — и поцеловала. Не так, как целуют невест для галочки. Не так, как целуют замену. А так, как целуют после двадцати лет разлуки, когда все слова уже сказаны, а руки дрожат. Поцелуй был глубоким, солёным от слёз и сладким от ванили — той самой, которую Вика терпеть не могла, но которая всегда жила в памяти о рыжей девчонке с бантом. Они упали на старый продавленный диван — оба взрослые, состоявшиеся, с высшими должностями и правильными невестами где-то там, за окном. Но здесь, в этой маленькой квартире на Василеостровском, не было ни начальниц, ни эстонок, ни Москвы с Питером. Были только две женщины, которые двадцать лет искали друг друга в толпе. Марьяна расстегнула пуговицы на блузке Вики — одну за другой, медленно, как читая письмо, которое не решалась открыть. Кожа под тканями оказалась горячей смуглой, с родинкой на ключице. — Я представляла это, — прошептала Марьяна, проводя губами по этой родинке. — В Ницце. В Москве. В любом месте. Но не думала, что в Питере. — Самый правильный город для таких историй, — выдохнула Вика, опрокидывая её на подушки. Она стянула с Марьяны водолазку, открывая фарфоровую кожу с россыпью веснушек, которые никогда не исчезали — даже в декабре. Голубые глаза смотрели снизу вверх с такой смесью страха и надежды, что у Вики перехватило дыхание. — Ты такая… — Вика не нашла слов. — Как будто весь свет сошёлся в одном человеке. — А ты — как ночь. Тёмная, глубокая. Я всегда боялась темноты, пока не поняла, что в твоей можно утонуть. Поцелуи стали жёстче, отчаянней. Руки Вики скользили по худощавому телу Марьяны, запоминая каждый изгиб — который в точности не совпадал с телом Мэри, потому что это было тело настоящее, оригинальное, единственное. Марьяна запустила пальцы в чёрные, как смоль, волосы, высвобождая их из пучка. Волосы упали на плечи Вики тяжёлой волной, и в этот момент она перестала быть «леди с высокой должностью». Она стала просто девушкой, которая разбила коленку ради рыжего котёнка. — Останься, — прошептала Вика, целуя уголок её губ. — Не улетай в свою Москву. — А как же Мэри? — Я решу. Я всё решу. Только останься. Марьяна посмотрела ей в глаза. Тёмные, влажные, беззащитные. — Я никуда не поеду, — сказала она. — Надоело ждать до декабрей. Вика медленно расстегнула ширинку Марьяны, шепча ей всякий пошлый бред на ухо. Целовала ее шею, ласкала ее грудь. И наконец спустя двадцать лет мечт она вошла в нее двумя пальцами, двигала медленно, давая привыкнуть. — Вик.. Я никогда тебе этого не говорила, но я очень сильно люблю тебя, — пробормотала Марьяна, через стоны. Вика лишь улыбнулась и стала более жестче, набирая темп. Они любили друг друга медленно и горько-сладко — как последний раз, хотя это был первый раз по-настоящему. Свет от уличного фонаря падал на старую рябину за окном, ветки царапали стекло, напоминая, что на дворе декабрь. Но внутри было тепло. Внутри было чудо. Утром Марьяна проснулась от того, что Вика гладила её по рыжим волосам. — Ты смотришь на меня, как на чудо, — прошептала Марьяна, не открывая глаз. — Потому что ты и есть чудо, которого я ждала двадцать лет. — А что с Мэри? Вика вздохнула. Взяла телефон — десяток пропущенных от «❤️». — Скажу ей правду, она умная поймёт. Она сама, кажется, давно искала повод уехать обратно в Таллин к своей школьной подруге, но боялась меня расстроить. — У вас обеих странные подруги детства, — усмехнулась Марьяна. — Странные? — Вика наклонилась и поцеловала её в лоб. — Нет. Единственные и правильные. Она встала, голая смуглая статуя в утреннем свете, и подошла к подоконнику. Отодвинув герань, посмотрела на двор — качели, рябина, тишина. — Знаешь, — сказала Вика, не оборачиваясь, — я всегда хотела показать тебе Ниццу. Не сейчас, конечно, в декабре там тоже не фонтан. Но весной. Мы полетим. Ты, я и море. Будешь подводить ресницы в моей машине. А я буду смотреть на тебя и думать: «Господи, как хорошо, что та яма на Варшавской всё-таки была». Марьяна подошла сзади, обняла, прижалась щекой к лопаткам. — А моя машина? — К чёрту. — Вика улыбнулась впервые за много лет по-настоящему. — Посажу тебя в свою и больше никуда не отпущу. За окном падал первый снег. Не питерский, промозглый — а какой-то новый, чистый, обещающий. Взрослые люди, а в голове ерунда. Но иногда эта ерунда оказывается единственно правильной.