Каждый, кто зашивал меня, забыл что-то внутри

1 Уже не Петруша, но ещё не Пётр Степанович, Петя Верховенский держит зубами марлю. Не держал бы — все их бы стёр от боли; будто не зеркальце вовсе в груди гнездится, а целая призма, к мышцам намертво припаянная. Следовало бы догадаться: отчего иначе отражение вечно повёрнуто, блядь, на небо? Он вытаскивает из-под кожи кусочки ободка. Выходят с болью, зато кровотечение прервать легко: прижёг сигареткой — и всё тут, и закурил потом, придерживая дрожащими пальцами ту же сигаретку. А что, если призма до самого сердца и уголком в него упирается? Боль становится невыносимой, опасность — смертельной, тогда Верховенский выплёвывает марлю, бормочет «к чёрту!» и кладёт в пепельницу последний из осколочков в крови. — И вот теперь у меня в груди дыра размером с Бога. 2 — А заживает полностью? — Ставрогин обводит сигаретой область на рубашке Верховенского, под которой прячется рана. Сигарету он держит изящно, кончиками пальцев, но будто бы всё равно способен раскалённым угольком на конце-то прижечь. — Никогда. — И что же вы? — Не трогаю. — А что на ободке написано там было? — Почём знаю? Язык греческий, а деревенский поп не сдюжил. — А не любопытно? — Нет. — И где оно сейчас? — Под яблоней в Скворечниках. — Когда вы закопали? — Когда тайно давно приезжал… А ведь я вас тогда видел в окно! 3 — А у меня — вот, — Ставрогин расстёгивает пуговицы снизу рубашки и показывает живот. Поначалу совсем и не видно; только присмотревшись, Верховенский находит тонкую линию — точно трещина по фарфору — и замочную скважину на месте пупка. — Дверца. — За нею — что? — Так вы попробуйте. Приглашаю. По краям трещины разгораются красные царапины от ногтей. Видно, не так уж и просто — душу открыть. 4 — А что вы думаете насчёт этой дверцы, ну, у Ставрогина? Кириллов хмурится и взгляд его опускается к чертежам. Он клялся Верховенскому не давать ничего, что было бы против Ставрогина, но вдруг то не против, а за? — Судя по акустике — пусто́ты. Судя по Ставрогину, космические. Но так вообще, я думаю, механизм, да не тот, что все считают. — А какой? — Может, тот, что при помощи жидкости по желобкам открывается, — тут Кириллов попадает пальцем в небо — наугад. 5 — Вода не подходит точно, я же, пожалуй, моюсь, — иронизирует Ставрогин. — А если попробовать кровь? — Ну, это слишком пафосно, пожалуй… а всё же пойдите сюда, Верховенский. 6 Достанет ли до сердца кривой осколок от призмы, если там как следует вдавить? И хватит ли крови… кровь… 7 — Моей маловато, — обиженно морщится Верховенский. В чём его обида, думает Ставрогин: что не хватило его одного или что он, Ставрогин, сам на стёклышко надавил? Ведь он и убить его мог бы, пожалуй, но хорошо же, что так: убить не убил, а ответы достались. — Так принесите же мне ещё. Можете, а? «Дорогого же тебе оно будет стоить», парирует Верховенский, дёргая в действительности одной только мышцей щеки. 8 Скоро ведь, скоро! Дождитесь эндшпиль. 9 — Шатова кровишка. Шатова, — повторяет Пётр Степанович, как больному ребёнку — что за унижение? Ставрогин не дёргается: милая нежить. У Шатова была румяная кожа, у Шатова была огромная душа. Нависая над Ставрогиным — ну точь в точь голодный паук, от и до в человеческий рост, — Верховенский опрокидывает чашу, та наполняет замочную скважину, когда-то через неё Ставрогина в утробе питала мать. Кровь у Шатушки тёплая, горячая даже, — точно живой. У Верховенского глаза на мокром месте. Верховенский — гигантская рыба, склонившаяся над телом утопленника, мертвеца. 9 Щелчок сотрясает до оснований. Это открылась она, дыра. Верховенский кладёт руки на талию Ставрогина и вглядывается в темноту. Бурлящая, шепчущая река крови, Стикс, впадающий в Коцит, — вот что шумит. В ней — и стекло, и космос, и чёрные комья тварей могильных, червей. Низменное и высокое, всё там. Прежде, чем Ставрогин успевает остановить, Верховенский, завороженно глядя, опускает голову внутрь. 10 Странно жить вдвоём в одном теле, тем паче, что Верховенский пустоту с тишиной заполняет, но будто бы не до конца. Ставрогин морщится, дёргается, лицо его то каменеет, как маска, то мнётся, как пластилин. Он — дьявол и марионетка в дьявольских руках. Бес — в галлюцинациях его и голосом в голове, бес — внутри и снаружи беса. Верховенский не растворяется, не переваривается, потому что в нём стекло есть, разбитое, смотрящее в небеса. — Невыносимая пытка, — шепчет Ставрогин, но только констатируя факт. Если место в Аду он уже заработал, так чего бы не насладиться сейчас. Так чего бы сразу не начать свой Ад. «Золотые слова, Nicolas!» Верховенский, если можно так сказать, целует его губы изнутри. 11 У Ставрогина, висящего на дереве в Скворечниках, сломанные ногти, грязные пальцы и под ногтями земля. Все знают, что его сожрало. А нашёл ли он то, что искал?