Желания и сожаления

Порой мысль ближе к правде, к реальности, чем действие. Сделать и сказать можно что угодно, но мысль не подделаешь¹. Чем больше он думал об этом, тем сильнее сомнения закрадывались в голове. Кое-что определённо было сделано. Много чего. Навязчивый писк подъёмо-транспортной техники продолжал встречать его в технологическом цехе. Постылые лица заполняли широкие комнаты; что-то оставалось прежним. Словно не давало уйти в новую жизнь, когда ещё не закончил старую. Он прошёл много жизней, лишь эта затянулась надолго. Наверное, ему не хотелось бы что-то менять, хоть действия всегда говорили обратное. Возможно, он был согласен изменить конкретное, но понимал, что это невозможно. Иногда сделанное далеко от настоящего, но оттого не ближе к нереальному. Настоящее – это наши мысли. Что-то, о чём мы думаем каждый день. Ему казалось, порой его мысли отличались от реального. Должно быть, что-то в его жизни получилось не так. Иногда сделанное – пустота. *** Глухой стук простого карандаша монотонным колоколом разносился по комнате. Виктим пригрелся в скрипучем пошарпанном кресле, едва ли не засыпая под тёплым лучём светодиодной лампы. Должно быть, он находился здесь уже некоторое время. Ему казалось, это так. Он не мог знать точно, ведь в директорском кабинете не нашлось места настенным часам. А цифровой циферблат компьютера был не достойнее уголка железного стола, который он так упорно буравил взглядом с того самого момента, когда затылок прислонился к мягкой подушке сиденья. Нужно сказать, смотреть было несложно. Казалось, он действительно устремлён вперёд, прямо к идеально ровной ступени на слитке металла, который давным давно он собственноручно и шлифовал, подгоняя доски под нужный размер. В то же время, это было именно тем, о чём нельзя говорить точно. Может быть, его голубых глаз удостоился не угол стола, а этот клубящийся под ним стойкий мрак, окутавший его могущественную фигуру почти наполовину. Он вытянул ноги вперёд, – отсутствие задней стенки хорошо позволяло такой маленький манёвр – складывая стопы удобным крестом. Жертва сам подставился под тьму, ведь она не способна навредить ему. Она не способна ни на что, пока он не захочет обратного. Жалкая тень от стола. Слишком много внимания он уделял напрасным вещам. И несправедливо мало – необходимым. Возможно, Виктим сделал это намеренно, дабы кичливо похвастаться собственной всесильностью перед каким-то там оптическим явлением. Он мог бы уничтожить тень, ослепить её ярким рассветом фонаря, продолжая самодовольно валяться в любимом кресле, восхищаясь этим персональным удовольствием. Она бы растворилась в жестоком свечении, теряя единственную возможность и силу, а то последнее, что он бы сделал в ответ – лениво клацнул туфлей, скучающе меняя расположение затёкших ног. Он мог бы поступить так в любое мгновение, конечно, но было ли в этом так уж много смысла, если ненавистная тень неизбежно проявится снова. Просто в другом месте. Просто в ином обличии, она будет жить, потому что он позволил ей. Наверное, темнота не была настолько ничтожной. Она, должно быть, способна на многое, раз привлекла его дорогой интерес. Внимание невольно расфокусировалось после очередного удара стручком дерева о металл. Рука почти самовластно собралась хлестнуть ещё раз, но он остановился, просто вознеся бьющую сторону карандаша вверх. Казалось, он принимал слишком много усилий даже для того, чтобы банально создать какой-то мимолётный непримечательный звук, хотя он бы всё равно родился, несмотря на то, какой силы действовал удар. Должно быть, глухой стук дерева получался довольно звонким, ведь Виктим действительно старался. Тишина нередко угнетала, и Жертве нужен был противовес. Просто то, что сливалось бы с пустотой вокруг, но в то же время существовало отдельно. Созданный им же набат не мешал. Он словно всегда существовал вместе с ним, вместе со всем остальным. Утешал, давая убедиться, что он по-прежнему способен на малое. Прежде чем снова окунуться во многое. Недавно он приобрёл кое-что очень важное. Может быть, Виктим нервничал, ведь совершенно точно думал о чём-то. О тени и мраке, прячущихся под столом, о громоздких падениях ластика на металл. Неужели они достойны его переживаний? Вызывающие нервозность надоедливые материи, которые отчего-то были запросто способны овладеть его разумом и мыслями. Он ведь готов на абсолютное. На всё. Ему хотелось думать, что он может всё, без исключения. Просто для чего-то приходится постараться несколько больше – это нормально. Продуктивным и людям свойственно ожидание. Жить и ждать чего-то, какого-то славного момента, периода, неожиданности. Виктиму были знакомы эти сладкие надежды. Он мог бы сказать, что жил верой. Терзающими упованиями о чём-то действительно далёком... Но теперь давно уж близком, не так ли? Один день. Всё произошло за один день. Это поражало настолько сильно, словно он не предполагал это "после" ровно тысячи раз до. Всё случилось так, как должно было случиться. Наверное, это до сих пор оставалось главным в этой страшной истории. Но нельзя ли бросить подобные утверждения любому событию в собственной судьбе? Виктиму не хотелось. Смириться с тем, что прошлое не просто прах, не ошибка, не чёрная полоса его жизни, а должное. Нечто, что должно было произойти, когда, быть может, он желал по-другому. Иного варианта – альтернативу. Неужели, былое тоже случилось так, как должно было случиться? А когда начинается это его прошлое? Закончилось ли оно? Что такое прошлое? Избранный – это прошлое? Сиплый вдох едва ли коснулся губ, чувствительно растекаясь на тёплом языке. Такое прошлое, которое навсегда предначертано судьбой? Пальцы провернули карандаш кувырком, тихо оставляя его в покое. Он прикрыл глаза, обращаясь к тёплому свету, совсем уж аккуратно укладывая руку на животе, словно за инородное движение непременно последовало бы наказание. Желалось отречься от действий, полностью отдаваясь бесстрашным мыслям, которые теперь не могли скрываться под личиной метафорических значений, до сих пор помогающих ему удерживать этот опасный штурм в узде. Было совершенно понятно, что изменить конкретное невозможно. Ты либо меняешь всё, либо ничего – иного было не дано. По таким законам жили все; смирение с данностью было тем самым "должным". А вот Жертва не собирался мириться. Просто плыть по течению, когда способен пойти наперекор. Теперь он Хакер. Ему свойственно идти против правил. Спокойно продолжать свою собственную скромную историю, вклинивать эти маленькие сюжеты в чужие судьбы и довольствоваться тем, что получилось. Сегодня это было так. Судьба Нелюбимого давно уж требовала перемен. Порой Виктим ощущал непомерную уверенность в том, что сделал всё правильно. Он старался удерживать эту мысль, почти что насильно, пока она не изживала себя самостоятельно, просто потухая в лачуге его больного рассудка. Тогда он осознавал, что снова держался за оправдание. Нельзя не сказать о том, что времени на подумать оказалось едва ли достаточно. Но ему нужны были мысли. Ему необходимо было цепляться хоть за что-нибудь, чтобы не потеряться в неправильном; в сомнениях и опасениях, которые неизбежно приходили вслед за действиями и поступками, которые он совершал. Хотелось говорить обо всём издалёка. "Совершил, сделал когда-то там..." и почти забыл, только если б оно не давило на него с такой силой. Но не сегодня, когда совершённое – всё то же, что происходит в настоящем. А что происходит? От приходящих колебаний подступала худая мигрень. Виктим не позволял себе оставить мысль незаконченной. Ему хотелось боли в голове, возможно, она смогла бы остановить его представления. Он остро желал разобраться в образах, которые мучали с тех пор, как кое-что свершилось. В конце концов, желалось убежать. Не отвечать на вопросы, не отвечать за действия, выполненные однажды: вчера, сегодня. Завтра. Сплошной сюрреализм, ведь завтра ещё не наступило. Что не так с тем, что происходит в его собственной голове? Разве это разумно? К чему он пришёл? Что такое жизнь? Жизнь – это мысли? Ему страшно, если это так. Покойная на животе рука стремительным движением ухватилась за край стола. Жертва подтянул себя ближе, меняя позу и морщась от мелких уколов, которые без промедления побежали по затёкшим ногам. После тяжёлого выдоха, голова устало опустилась на ладони. Перед глазами лежал карандаш. Ему бы очень хотелось знать, что происходит. *** Что это значит: быть никем? Виктиму казалось, когда-то он понимал это хорошо, потому что прочувствовал на себе. Не без усилий, но у него получилось бы сформулировать это значение по-своему. Истина гласила: быть никем – значит быть ничтожеством. Некто, не имеющий веса в обществе. Кто-то посторонний. Разве он имеет цену? Кто он для тебя? Просто незнакомец, проходящий мимо. Ничтожно мал, как материя. В нём ничего нет, лишь только оболочка. Пустая точка на земле. Когда он умирал, ему казалось, он лёгок, как пушинка. Подобно незаполненному сосуду, который свистел, когда на него нажимали, и ускорял частицы воздуха навстречу. Никто, кроме мучителя, не знал о нём. Вряд-ли понимал, что будет, если сосуд лопнет, как воздушный шарик, перекаченный лёгким газом. И будет больно, конечно: иначе быть не может. Это он знал хорошо. Сейчас Жертве казалось, он обманывает себя, думая о ничтожном. Его казнили адовое количество раз, истязали и изводили тысячи мгновений наперёд. Он знает, что такое смерть, давно уж знаком с ней. И он действительно не помнил, когда вдруг начал думать что он – никто. Быть может, на сороковой смерти, или сотой. Сколько их было? Много, да. Вряд-ли он хотел бы знать наверняка. Теперь точно нет. Однако, его правда интересовал один единственный вопрос. Один единственный ответ. Когда-то ему на самом деле хотелось закрыть глаза, испустить последний жалкий вздох и очнуться никем. Лишь бы никогда больше не ощущать сдавливающее гортань лассо и агонию под кожей его дурного лица. Броские удары, спирающие воздух изнутри, заставляющие согнуться пополам в приступе нестерпимой боли от порванных лёгких. Лишь бы больше не быть жертвой. И понимание сути данного положения объясняло многое. Может быть, даже слишком. В конце концов, быть ничтожеством куда лучше, чем мучеником неприятных обстоятельств. Лучше. Виктим позволил Ему лучшее... Во всяком случае, что ещё можно было сделать? Впервые он совершил то, что хотел, то, о чём думал долгие-долгие годы. Но даже это со временем – с очень недолгим временем – начало казаться неправильным. Всё исполнилось один в один как и планировалось. Ожесточённому рассудку было отнюдь не важно, станет ли Немилый нестись с высоты 164х футов под шквалом промозглого ветра прямиком в объятия холодного апрельского потока или это произойдёт по-прежнему там, в кубе. Суть происходящего была одна, и даже если ему действительно не стыдно признаться в маленьком уколе праздности в тот момент, когда чужое тело бушевалось на водной глади, вернувшись обратно в корпорацию вместе с компанией, понимание произошедшего обрушилось на него совсем не радостью. Виктим пытался задуматься (нет, даже убедить себя) о том, щёлкнул бы он пальцами, распуская удерживающий от падения барьер, будь внизу не толща воды, а сухая каменистая почва? Но сколько бы он не думал об этом, Жертве честно казалось, что нет. Никогда бы он Его не отпустил. Порой легче перечислить, чего он не хочет, чем то, что ему необходимо. Иногда кажется, это эгоистично. Желания, желания, вечные потребности. Он хотел справиться с ненавистью или отомстить? В конце концов, мы порицаем зло или человека, его совершившего? Виктиму действительно очень хотелось справедливости. Всегда это оставалось тем, за чем он гнался, за что так хотел ухватиться. Вот только желание ограничивалось лишь его жалкой фигурой. Существовало как личная потребность. И собственный способ её разрешения. Может быть, учитывая факт подобного отношения, Виктим мог бы согласиться: да, это эгоистично. Но кто бы ещё осмелился выступить против? Кто бы ещё, кроме него самого, посягнул высказать, что вот это вот всё – неправильно? Никто, определённо никто. Сложно признать... Сложно признать: он был бы рад, будь не согласен хоть кто-нибудь. Это значило бы повод отказаться. Повод задуматься раньше: стоит ли. Он не знает, согласился бы? То, что не имеет значения в прошлом, обязательно возымеет его в настоящем. Лишь бы не стало поздно. Виктим осознаёт это сейчас, только всё, что не нужно было, уже произошло. Такая злосчастная ответственность. Разве он просил этого? Неужели это всё, чего он удостоился? Иногда ему просто не хочется думать. Иногда хочется отречься от мыслей и делать то, что пожелаешь. Не так ли он жил всё это время? И к чему это привело? Километры жалких сожалений. Должно быть, ему действительно жаль. *** После сладкой мести отчего-то больно закололо в сердце. Он тяжёлым камнем осел на пол. Перед глазами простиралось бездушное, худое поле свинцовых дорог. Меткий выстрел тяжёлым отражением запечатлелся в обличии глубокой трещины на тыльной части монитора, проросшейся своими узловатыми корнями по разные стороны экрана. Сзади тихим надгробием возвышалась раздробленная вселенная его создателя. Финальным аккордом мелкие штрихи раскрошили злые вкладки сайтов, хранившие в себе память, жизнь и прошлое, которое по справедливости осталось лишь воспоминаниями в чуждой душе, не заслужившей ощущать сладость счастливой судьбы. Что величал этот итоговый штрих? Ужели торжественный отклик блистательного триумфа? Или крайний отчаянный шаг, контрударом стремившийся нарушить последние нотки самоконтроля на скверном лице его ненавистного мучителя? Хакер оставил последнее слово за собой. Запятнанные руки тонкими змеями повились вокруг колен. Сбитый марш дыхания потихоньку восстанавливался под гнётом строгого сознания; однако скромные объятия не утешали, лишь давали убедиться, что что-то не так. Неудовлетворение, неудовольствие повисло в мрачной тишине. Он сделал то, к чему стремился. Так отчего же так досадно? Почему внутри режет душу нестерпимая боль? Ладони удавили крепче, вжимаясь ногтями в бледный покров. Облако пыли неторопливо спускалось книзу, скрупулёзно въедаясь в одежду, в кожу, в лицо. Садилось на глаза, заставляя щуриться от мелких бесцветных частиц грязного праха чужого отрочества. И своего – тоже. Тонкая влага выступила на ве́ках. Вдох повлёк крупицы прямиком в дыхательные пути. Он отчётливо и неприятно ощутил труху, осевшую на слизистой оболочке. Жалкий чих эхом разнёсся по пространству. Рефлекс не сдержал буханья, пришлось закашляться, лишь бы реакция спугнула вредные частицы грязной пыли. От собственного кашля почему-то захотелось плакать. Дыхание затруднилось – место прогоняло прочь, словно боялось, лишь бы не сделал ещё хуже, ещё больнее. Оно не ожидало раскаянья. Вряд-ли Жертва когда-нибудь вновь вспомнит данное значение. Слишком мало надобности, слишком отточенная чёрствость, выработанная годами наперёд. Навязанная прошлым. Когда-то всё это тоже будет в прошлом... Внезапно, он затих, с трудом заедая просящийся отголосок перхоты. Удавка рук сжалась в последнем рывке смертельных объятий. Тело застыло каменным монументом, живописно устремлённым на хмурое серое плато впереди. Откуда-то в стороне послышался еле слышный хлопок. Едва ли ощутимый, словно познающий неизведанную доселе территорию. Потом ещё один. И ещё. Сердце задышало с робкой осторожностью, с опаской. Неприятная щекочущая рябь повисла на нёбе, как осадок от подавленных позывов кашля. Он выпрашивался и дальше, но отступать было нельзя. Кто-то оказался в этом месте сейчас, вместе с ним. И ему действительно стоило выяснить, кто же. Набат ударов нарастал. Теперь увереннее, чаще. Незнакомец аплодировал его великолепному выступлению, рукоплескал без стыда, без зазрения совести, высоко восхваляя восходящее солнце... Или насмехался. Чеканил гордые издёвки своими громкими ударами. Привлекал внимание умерщвлённых стен, израненных жаждой правосудия, неумело сокрытой в печальном неологизме его, Виктима, бесплодной правды. Подходил со спины, как стервятник, расправляя общипанные в сражениях крылья. Жертве бы не хотелось выстрела в спину. Ровно так же, как и выстрела в упор. Он обернулся. Незнакомец возник прямо перед ним, как просветление – внезапно, неожиданно. Нежданно. Но Хакер не вздрогнул. Продолжил сидеть загрубелым мемориалом, вдыхая спёртый воздух изрывистыми рывками. Казалось, он вовсе не дышал. Небосвод его голубых глаз внимательным укором устремился навстречу неизвестному. Лязгающий топот маленьких проворных лап сдавил голову в болезненном спазме, однако Жертва, похоже, не обратил внимание. Вместо этого глупо уставился на эфирную надпись, несвойственно парящую рядом с посторонним. Способности позволяли узнать об окружающем всё, что пожелаешь. Но эта команда... От неё внутренности связало в тонкий, щекочущий узел. Она дёргала кноп – он посылал мурашки по телу, где что-то внезапно начало вскипать, журчать, как лава в жерле вулкана. Чужеродный, пугающий интерес... Которого Виктим не желал. С Ним было покончено, давно пережито. Теперь Он – Никто, теперь Он ничего не значит... Делец беспрецедентно увалился рядом, совсем немного коснувшись его плеча своим собственным. Единственное прикосновение было похоже на укус липкого ледяного клыка, испаряющегося под тонким просветом солнца – от него, едва ли ощутимо, веял смертельный холод. И что уж говорить о том, когда визави самодовольно ухватился за его плечо, возбуждённо тормоша и что-то с упоением рассказывая. Эти жесты были рваными и быстрыми. Но всё на свете отчего-то перестало быть важным, когда собственные зрачки предательски не стояли на месте, всматриваясь в невидимые точки рядом с чужой фигурой. Дальше красного цвета штанины неуловимый взгляд не заходил – оступиться означало сдасться, сойти с позиции. А не сойти было сложно: хотелось подтвердить увиденное новым взглядом. Хотелось отойти на пару метров и посмотреть ещё, стоять и смотреть долго-долго. Странное, едва ли не маниакальное желание выучить бедственную команду наизусть, медленно обласкать глазами, сжать в крепкой ладони и раскрошить до состояния сухого праха, а потом с любопытством месячного дворового щенка вглядываться в мелкие крупицы, что-то с удивлением осознавая... В голове под тяжёлым куполом отбивал перезвон громкий ударник медного колокола. Порой Виктим задумывался: он знал Нелюбимого слишком мало. Незнакомцу не нравилась чужая отстранённость. Он желал внимания, полной сосредоточенности. Сжал холодную ладонь крепче, подминая сильнее. И сравнимо это с прожекторами амфитеатра, метко направленными в сторону большой сцены, где вот-вот начнётся грандиозное представление. Рука его плавной волной вознеслась в стороне, обволакиваемая нежным пыльноватым туманом. Хакер проследил за движением. Медленное, совсем уж утончённое содрогание пальцев, и с мёртвой мраморной кожи чужой ладони вдруг начала сочиться чёрная, как червоточина, смоляная жидкость. Она стекала беззвучными каплями книзу, лениво растекаясь на наливной поверхности. Притягивала мысли в свою сторону, желая очистить затуманенный разум от ненужного бремени, когда стоило просто делать то, что пожелаешь. Раз первая мысль призвана правильной, к чему же тогда гадкие сомнения, сбивающие невечного с истинного пути? К чему давать им столько власти? Они черны, как тонкий слой этих гадких чернил на полу, как тёмные оттиски древесного угля, тенью отпечатавшиеся на грязных руках. В потустороннем забытье, почти робко, он пригляделся. Внимательным взором зрачок проследил за зарождающейся каплей, проявившейся на холмике ладони. Она тянулась вверх, настойчиво вытягиваясь из общей массы. Но густая жидкость беспощадно уносила за собой. Капля задрожала и, мгновение погодя, мимолётным движением упала вниз. Взгляд остановился на чуть видном кружке, но у него не получалось – едва ли соприкоснувшись с толпой, милая слеза исчезла. Взор плавно отдалился, и он уставился на вязкую лужу, медленно ползущую по разные стороны. Хакер сосредоточился, чувствуя, как нерешительно нарастает дыхание, и набат настойчиво пульсирует в затылке. Ладони снова сжались, и рука на плече вдруг начала раздражать. Эфирные надписи вскружили голову. Класс не определялся, строка состава оставалась пуста. Дар оказался не способен определить название этой неизвестной картины; не способен обозначить значение этой невиданной до сей поры материи. Нерв нижнего века задёргался в неспокойной пульсации. Он судорожно отвёл взгляд. Ладони затряслись мелкой дрожью, стирая кости пальцев о пол. Тёмная масса сминалась, сгибалась в причудливые формы, страшными фигурами множась в его больном рассудке. Он вспоминал секунды падения, когда в голове стояло пресытившее белое полотно, и оно было всем, что раз за разом проносилось у него перед глазами, потому что он не видел больше жизни, чем в этом снежно-белом холсте. Острые шипы пронзали тело: тело горячее, тело остывшее. Так было, наверняка происходило. Виктим не помнил мгновенья после смерти. Но случалось, когда он изнемогал настолько, что погибал сам. Для этого не нужно было щёлкать нещадной кнопкой, что всегда знаменовала пустоту, бо́льшую, чем он ощущал, потому что после неё он не ощущал ничего... Когда под действием его нездорового разума смольная падь уверенным потоком преобразовалась в последнее мгновение её жизни, ему ничего не оставалось. Виктим обречённо подскочил с места. На глазах навернулись слёзы, и ему почти удалось различить витиеватые узоры органических веществ, находящихся внутри. Но, едва ли стоило отдалиться, крепкая ладонь грубо толкнула его обратно. Влага вспорхнула в сторону, а сердце внутри больно врезалось в суставы – так это ощущалось. Незнакомец не отпустил его тогда. Он сделал даже больше, чем дозволено, потому что заставил его остаться и дослушать. Виктим смотрел на сказку, где умирает его любовь, умирает и зарождается обратно. Виктиму казалось, это всё, чего ему не хватало. Ему казалось тогда, что единственное, чего он когда-либо желал – это вернуть её обратно. *** Задумчивые штрихи простого карандаша шершавыми мазками разносились по комнате. Линии с присущей резкостью прогуливались по обратной стороне ненужного документа, спотыкаясь о выступы портативной доски, шумя выточенным грифелем о плоскость тонкой подложки. Голый угол левого глаза свело в спазме мокристого зудения, когда сосредоточился на бумаге сквозь призму рабочего тела голограммы, парящей перед органом как неотвязный аллерген на собственном лице. Он чувствовал себя свободно, когда парировал в тонком потоке апрельского штиля, рассекая сизыми разрядами плотность невидимого воздуха. Сейчас он чувствует себя глупо, когда слеза спадает с века и пачкает сухую плоскость тонкой бумажки. Голубого цвета дисплей, задетый каплей, корёжит едва ли заметными помехами. Виктим останавливается на мгновение и мограет. Затем продолжает дальше. Нежно-розовый кончик ластика маячит из стороны в сторону, как трясущийся маятник метронома. Почти успокаивающе, если бы он обратил на него внимание. Позвонки на согнутой спине выпирали, как маленькие грибные шляпы, и прятались под листвой его пасмурной тональности пиджака. Хотелось докоснуться до них, ведь он чувствовал, как натягивают костяные шарики упругую кожу позвоночника. Почему-то это занимало больше внимания, чем колебания нетронутой резинки. Твёрдый ластик погнулся от повторяющихся падений, и это до сих пор оставалось последним, что его тревожило сегодня. Звук теперь не занимал его внимание. Скорее резал слух, как если бы остриё ножа, легко водимое по тоненькой страничке, с небрежностью отсекало волнистые куски и кололо лезвием эластичную оболочку подложки. Шум едва ли ощутимый. Был бы, будь это нож зажат в его пальцах, а не толстый корпус шестигранного бруска. Порой суть не в том, что ты делаешь, а в том, чем это получается. Виктиму кажется, это не совсем относится к тому, чем он занимается сейчас. Относится, но не сполна... Он рисовал. Ему не впервой было орудовать карандашом. Когда-то он с особым удовольствием набрасывал схематические эпюры на чертёжном кульмане и помогал любимой с графическим представлением данных на графике продаж за прошедший месяц, зарисовывая высокие колонны на ненужном огрызке черновика и слушая, как кличет компьютерная мышь от нажатий утончённого женского пальчика, что с такой сосредоточенностью вводил новые данные в окошки диаграммы. Он думал о том, был ли сосредоточен так же, вырисовывая рассеянными клевками стерженя чёрные пряди чужих волос? Наверное, нет, раз осекался подумать о другом. Наверное, нет, раз думал о ней, рисуя Его. Кресло поскрипывало, когда перемещалась острина карандаша, стирая слой его запястья по бумаге. Ноги почти полностью погрузились в тень металлического стола, но это имело столь же мало значения, как и минутами ранее. Виктиму казалось, он непременно соскользнёт с подушки кресла, окажись ещё ближе к листу. Грань столешницы теснила грудь, потому что облокотился слишком сильно. Казалось, стальная основа наезжает на сердце, перекрывая лёгочные клапаны, как вентильные головки холодного крана, и дышать становилось трудно. Он чувствовал свои вдохи почти материально, и голос посипывал где-то внутри, вздымая по горлу вверх и вырываясь, словно клубки дыма из горящих окон, через слегка раскрытые губы. Выдох касался рисунка, почти интимно, почти так, как коснулся бы в реальности, будь он не рисунком, а чем-то действительным, не плодом фантазии, а сбыточной мечтой из настоящего и прошлого, словно то не синонимы единого значения. Может быть, так и должно быть. Хакер тяжело вздохнул. Кисть колыхалась из стороны в сторону, как маленькая птичка, прыгающая по стволу исхудалой ветки. Иногда он отвлекался, ведь не был сосредоточен. Отвлекался на мысли и на молочную белезну кожи, плотно сдавливающую рубежи цифрового карандаша. Тогда графитовая линия прерывалась, кося в сторону. Она требовала внимания, и на его отсутствие реагировала соответвующе. Портила прямую. Его это не уродовало, вряд-ли смогло бы. Едва ли что-то сможет измарать Его сильнее, чем он был. Рука остановилась. Он перевёл взгляд в сторону, снова на онемевшие подушки своих пальцев, потому что сосуды сжались плотно, и кровь двинулась на попятную, стирая прежнюю жизнь цвета. Голограмма рабочего тела сосредоточилась на покалывании, пронзающим бледную кожу. Механизм защёлкал где-то за ухом, перед левым глазом зашептали, чирикающе, наборы одиноких цифр. В области виска кольнуло предупреждающим тычком. Через мгновение лучистые эфирные надписи зародились, парящие вокруг перста, не выходящие за пределы его разума. Жертва расслабил захват, и шестигранник повернулся следующим рубежом, мазком скользнув по коже. В пределах его исключительной видимости, они кажутся теперь по-особенному преступными. По-настоящему тем, что должно оставаться за пределами сцены мира. Не он создавал эти элементы. Ему несвойственно знать природу любого существующего, что доводится наблюдать. Ему несвойственно по своему только лишь хотению проведывать почву компонентов, потому что возжелать он способен во всякое время. И вряд-ли что-то в состоянии остановить влечение. Он осознаёт это в данный момент. Жертва слишком бесчестна для Хакера. Ему нравилось деформировать чужие устои, что вытачивались всю Его приниженную жизнь и едва ли не достигли апофеоза своей исключительной разительной бескрайней всесильности в том деле, что неподобающе принимало в себя навыки, вымученные в крови и пепле постороннего стремления лучшего, когда вечность вершил худшее. Виктим желал спасения. Виктим помогал городу всю свою сознательную жизнь. Она и он даровали народу своего рода повторный шанс. Не ступая по головам посторонней невозможности. Не погибая от рук собственной безумной опасности. Ему нравилось чистить историю существования собственного инициатора, словно это не меньшее, что он способен сделать в его отношении, словно большее, что ему подвластно, обязательно сбудется в руках прогрессивной Компании или в его собственных руках, без сомнений в том, что оно ему поддастся, ведь единственное, о чём он когда-либо мечтал – это возмездие. Хакеру нравилась свойственность своей допустимости. Жертва пользовался тем, на что способен самостоятельно. Убийство не было тем, на что он мог быть способен. Убийство Избранного было тем, на что способен Хакер. Теперь Его не существует. Существует лишь только Никто. Пальцы медленно провернули карандашом. Порой Виктиму кажется, он слишком много думает о Нём. Он спрашивает себя: "Может быть, так и должно быть?" Думать о ком-то перед его кончиной. Что-то внутри него пробило большой удар. Свет вокруг заморгал предупреждающе. Возможно, это твёрдая граница металлической столешницы наконец-то переломила грудную клетку, стрекоча расшатанными обломками, потому что налегал слишком сильно. А может быть, это он заморгал. И осколок ребра впился в мясо сердечной сумки. В голове протяжно загудело, заложенно, будто транспортный двигатель, шумящий сквозь толщу стискивающих вод, медленно опускающийся ко дну сероватых песков. Бесплотные информационные окна пошли крупной рябью, неторопливо следуя за перевалом цифрового инструмента. Глаза сощурились в попытке отозвать поток беспрерывно всплывающих символов. В ответ лишь пугающий ураган меняющихся строчек. Ладонь отпустила карандаш, как раненая, бросая на лазурный пол, и приникнула в спешке теперь к жару горячего лба. Закономерность вдохов разломалась под громкий рокот учащающегося сердцебиения, когда осмелился выдохнуть наперекор. Виктим вдруг почувствовал, что паника пробирается снизу, как тьма под столом, застилающая ноги, как чёрная материя разрушительных частиц, производимая Тёмным лордом, щекочет колени, и мышцы расслабляются, неспособные спасти его от кошмара, от страха в собственной голове. Ватными ступнями он оттолкнулся, и кресло отъехало в обратном направлении, сталкиваясь со стеной, стаскивая его с краёв подушки выше. Прежние сведения – дата создания, класс, состав – заморгали в голубом излучении, размываясь в смазливом белёсом основании, потухая на хрустале прозрачных стёкол. Система поиска озабоченно захваталась за окружение, стараясь быстрее него самого узнать: "О чём он подумает сейчас? Что теперь захочет узнать?". Она готова работать на благо своего управителя. Проклятые словечки закружили в разуме порывистым разрушительным вихрем, подобно вирусным фигурам, что плодились тогда в его неизлечимом рассудке. Смерть, угасание. Жертва прикрыл глаза. Крупная слеза вновь скользнула книзу, исчезая на сером пиджаке узором тёмного пятнышка. Вкладки опустели, три пустые точки, выделенные двоеточием, застыли в безмолвном ожидании неопределённого... Тяжёлые вздохи невесомыми ударами разносились по комнате. Он сжал ладони крепко, стискивая фаланги, впиваясь ногтями в возвышение большого пальца, царапая и дёргая мелкими щипками полумесяцами сухую кожу. Ресницы подрагивали, нерасторжимо завёрнутые, словно маленькие шторки, к низу век, удерживаемые маленькими крючками-лопатками, как тряпичные куколки в нитях кукловода. Локти вдавились в мягкие подлокотники крутящегося кресла, шибко неприятно, почти больно, натирая шершавые складки локтевого сустава до красноты через тонкую ткань блейзера. Виктим стиснул зубы, и тройничный нерв, будто по команде, задавил правый угол губы в мерной пульсации. По телу пробежал рой мурашек. Озноб остановился на предплечьях, и дрожь прокусила гусиную кожу, вызывая тремор, заставляя согнуться пополам в приступе нестерпимого отвращения, в желании стряхнуть незаконченный рефлекс другим рефлексом – защищающей реакцией на этот злостный, дряной раздражитель. Кисти дёрнулись судорожно, обвивая тугими объятьями сгорбленные плечи, зажимая медными браслетами высокие закорки, нажимая большими пальцами во впадины ключиц. Старое кресло заскрипело под весом сложившегося тела. Из горла вырвался томный вой. Мысли в собственной голове. Что они означают? Они значат хоть что-нибудь? Единственное, о чём когда-либо мечтал... А о чём он мечтает сейчас? Жертва добился возмездия. Хакер вернёт любимую. Чего он теперь желает? Тишина вбивалась в раковины пухнастыми пробками. Через время шум в ушах слился со звоном трелящего будильника. Вата разлетелась. Трезвон влетел в барабанные перепонки молотком, поочерёдно ударяющим по двум огромными металлическим колоколам, что создавали ужасный, издёргивающий звук. В затылке запульсировало, и боль спазмами прошлась по черепной коробке, как если бы большая мышеловка сжала голову, как огромный орех, и начала стучать своим грозным механизмом, пробивая металлическим бруском костяной шар. Ладонь оцепила по периметру взмокший лоб, неровно зачесывая седые пряди в сторону. Спина заскрипела, как офисное кресло, когда выгнулся медленным движением. Яркий свет отражался блеском на мокрых щеках, словно искупавшихся в телесном масле. Ресницы на левом веке слиплись, маленьким уколом впиваясь в склеру покрасневшего глаза. Они почти касались тела голограммы. Близко, чтобы отметить это, но недостаточно, чтобы почувствовать на себе. Он бы вряд-ли почувствовал это, ведь проекции не существует материально. Он не знал, существует ли она вообще. Будильник продолжал звенеть, и Виктим посмотрел в сторону рабочего стола компьютера. Цифровой циферблат. Время на часах. Теперь оно достойно его внимания. Времени не хватает всегда. Ты осознаёшь это, когда оно истекает у тебя перед глазами. Колёса проехались по тёмно-синему ковру. Пальцы коснулись холода пластиковой мыши, щёлкая тихими нажимами. Трезвон затих. Он знает, по кому звонил этот колокол. Тыл ладони потёр мокрый нос. Совсем скоро ему нужно будет идти. Он осознавал это лучше всего. Это заботило его почти основательно. Но когда слабый кулак опустился на шероховатость торшона, Жертва рвано выдохнул, больно сжимая зубами кончик языка, и это вызвало столько же чувств, сколько существование неизбежного, потому что он мог контролировать это сейчас, а не позже, потому что он создал это самостоятельно, и это имело больше значения, чем то могло показаться. Помяв пальцами рот, он прикрыл левой ладонью оптический дисплей, украдкой от себя заглядывая за стенку ладони, как тайна, которую нельзя видеть, как что-то, что запрещено после истечения указанного времени, как прогулка после комендантского часа, как прикосновения к себе в жаровне шерстяного одеяла... Стоит ли ему думать об этом так? Тяжёлый сдержанный вздох пронёсся сквозь сомкнутые губы. Мизинец правой кисти оттянулся тягуче, поглаживая мягкой кожей неживые штрихи крошащегося грифеля. Достоин ли Он прикосновений? Ладонь раскрылась, подобно бутону пухлой розы, и накрыла собой лицо Неизвестного. Разве что в таком своём виде. Раз уж иного не случится больше никогда. Подушки легли на бумагу, как паучьи лапы, и сдвинули плотный документ. Виктим отцепился от своей щеки. Голограмма не издала ни звука, затаившись за суетой шуршащей бумаги. Сердце играло арпеджио, быстро и неумолимо выпрыгивая из грудной клетки. Его рёбра не были сломаны, а осколок не задел ни одну мышцу. Вряд-ли это поменяло бы хоть что-нибудь в его жизни. Её бы тогда уже не было. Он огладил рисунок ещё раз, с наигранной нежностью проводя партией пальцев сверху до низу, смазывая чёрный грифель, как мел, оставляя грязные разводы – хвосты капель, похожие на высохшие дорожки мыла. Его это не уродовало. Две подушки остановились на уровне глаз напротив него. Кисть веткой потряхивало на дуновении его слабого дыхания. Концы ножниц вдавились в плоскость непрозрачной кальки. Будь Он на своём месте сейчас, Хакер бы вжал глазные яблоки в полость его черепа, вызывая внутренние повреждения, и паутинки красных молний расползлись бы по передней камере, как трещинки на стекле съёмочного объектива фотоаппарата. Но красный теперь уж слишком ярок для Него. Он означал слишком многое для Него, когда возвышения лучистых диодных башен извергались взбунтовавшимся вулканом энергией искрящих мидриаз. Теперь этого нет. Только нечёткий облик размыленных точек. Фаланги скрипнули по бумаге, как губка по мокрому стеклу. Чужие глаза растворились в угольной тьме чёрного графита. Они рассказывают о человеке. Человек содержит в себе множество. Глаза Никто потеряли свой алый оттенок. Теперь их броский свет рассеился сахаром горной породы на водной поверхности, когда гремучей волной проносился в полноте ёмкого измерения. Тогда Он уже не значил ничего. Рисунок почти смазался. Поплывшей буквой на вымокшем письме, истёртым пятнышком на линии атаки. Лучше бы Никто остался там, в холоде отвесного прибрежья. Тогда бы Виктим не думал об этом сейчас и ничего такого бы не совершал. Лучше бы Его вообще не существовало. Тогда не существовало бы никакого сейчас. Бумага дрожала на гребне дрожащего дыхания. Что было на ней? Простые очерки извилистых побегов. Простые линии обрубленных пробелов. Западни в скорёженных тропинках чужих волос. Чёрные ворсы, кружащиеся в вихре гнетущего скитания. Упавшая с левого глаза ресница. Большой палец подхватил щетинку, утаскивая с чужого носа. Она оказалась на щеке. Хакер посмотрел в глаза Никто. В них ничего не было. *** Сердце замирало всякий раз, когда хлёсткий удар материализовывался в разуме, такой же жёсткий и болезненный, как и за крепкими стенами игральной кости. Он ощущал его где-то рядом, будто пряди потряхивало от летучего замаха, словно щелчки сердитых кулаков о чужие щёки влетали в собственные уши, к мозгу, и оставались там, и повторялись, как потёртая пластина с мелодией для его души. Но это не было музыкой – это было пыткой: издевательством для него, издевательством для Запертого в пределах непробиваемого куба, не способного двинуться, не способного собраться и ответить на череду несомненно громких заявлений. Виктим следил за этим положением, как подобает смотрящему. Он думал и видел, наблюдая проекцию на панели управления, живую и подвижную, когда пощёчины заставляли её двигаться, голову – танцевать на плечах полукругом, отскакивать на позвонках и больно шеей сгибаться на выделке цифрового стула, потому что бил слишком сильно. Чёрно-синие верёвки слабели, расправляя круги на Его запястьях, освобождая от удавки придушенный давлением живот. Тогда Он скатывался на стуле книзу, лопатками расправляясь и цепляясь за тонкую перекладину металлической спинки, а ноги растягивались по сторонам в приступе изнурённого бессилия, и Хакер подтягивал Его обратно, острым концом курсора тычась в испачканный красным подбородок, чтобы поднял голову и терпел изнуряющую пытку, остриём затягивая жёсткий бич на месте онемевших оттисков бывшей затяжки. Он смотрит, смотрит, но не видит. А видит только модель – одноцветную копию, ничего не значащую, но ему достаточно, когда наблюдает ползунок жизненного показателя рядом. И Жертва боится до́ смерти, когда болезненно медленно опускается собачка испытанной дорожки чужой стойкости, опускается книзу, куда-то совсем далеко, туда, где Хакер Его никогда не найдёт, туда, откуда Его никто никогда не достанет, и не изменит, и не позволит измениться, потому что Его не будет больше никогда. Он не может поднять глаза и заглянуть в сердцевину замкнутого помещения. Не хочет. Не выдержит, когда ногтями закрепился на пластине, стирая придатки о изрытости многолетнего устройства, почти прикасаясь кожей к экрану, но не слишком, потому что пальцы немели и влажнели вместе с глазами, теперь уже обоими, когда прищуривался немного, формируя многоугольники маленькими зрачками, и смотрел куда угодно, лишь бы не туда, лишь бы не на Него. Виктим и так всё знает, знает, как Он выглядит: он видел, он понимает, и этого достаточно, чтобы не смотреть, этого достаточно, чтобы не хотеть обратного. Дыхание сбивалось, ходило ураганом и замерзало ломкой льдиной, сфокусируйся эфирное тело голограммы на рендерной проекции, не дышащей в моменты головокружительной атаки, а потом отмирало, и продолжало бежать в такт умеренным шагам иного. Прямоугольные иконки приплясывали рядом, такие же бесцветные, вышитые голубоватым обрамлением, и гремели о разном, и кричали громко о частоте чужих сердечных сокращений, и циклов, и движений, и всего, чего он не просил, и всего, чего ему знать необязательно, но он смотрит, а глаза внимают страшным показателям, потому что это единственное, что на самом деле важно. Потому что Хакер обязан допустить снижение значений; потому что Хакер обязан не допустить их повышение. Потому что тьма рядом, и тьма просит, – она способна на многое – а единственное, что ей нужно – уничтожение, и уничтожение – единственное, что он готов ей дать. И нет ничего ценнее того, что он готов ей дать. Никто не собирался отвечать. В нём теплились избытки минувших ощущений. На пальцах по-прежнему чувствовался горький привкус тёплой гари и омертвевшей кожи, сожженных волосков. Тело билось током, и уровень статического электричества в интервале белесой комнаты превышал уровень приличного. Вот только всего этого не было – в достатке этого не существует и больше существовать не будет. Воля осталась воспоминанием, силы призрачной привычкой воспрянули на оболочке тела. Но Он не помнит сейчас. Он не хочет думать, не может думать сейчас; Он ничего не хочет. Жертва желает на мгновение, чтобы ответил хоть чем-нибудь. А потом думает об этом ещё раз. Думает об этом, когда алые брызги тёплой крови хлестают в стороны, как боевые снаряды, и украшают собой ледяную картину запертых стен, когда накладываются на пол мазком художника, трясушего узкими ворсами на черенке изуродованной кисти, всегда уместными в своём положении, и расплетаются на гранях закрытого куба лозами цветущего скелетника, раздетого догола и помёрзшего в морозе сомкнутого заточения, тонкими ветками плотно въедающиеся в наружность непроходимых рёбер. Оттиски червленых зигзагов льются где-то внутри, стекают по венам человека, и вены напоминала картина беспорядочных погрешностей писателя на белом холсте. Кровь остывала, обращаясь высохшей коркой – высокого рода печатью, оставаясь в пределах выбеленной до горя комнаты, и кристаллы соли переливались снежными созвездиями на ковровых дорожках испытанной коробки, переливались бы в его глазу заметно, окажись Жертва сейчас в пределах игральной кости, ответь Он чем-нибудь сейчас. Но Никто не собирался отвечать. Когда Тьма останавливается, миг соблазняет взор, и Жертва бегло вздымает взгляд в первый раз за единицы времени, проведённого в тишине в тошнотворном ожидании невозвратного. Темнота кропится неподалёку; он вглядывается осторожно сквозь тонкую меловую стену куба и невольно хватается за пунцовые пятна пенистой мокроты. Это неправильно, и так не должно быть, и внутри что-то в то же мгновение забивается и цепляется крепким хватом за решётки грудной клетки, тянет на себя, будто то шпаги штурвала. И ему хочется уйти – спрятаться в себе, укрыться за камерой крепких рёбер, исчезнуть, испариться и не думать о настоящем, о будущем, о прошлом. Жилки на лице корчатся, зрачки трясутся мелкой дрожью и медленно проползают по сломанной фигуре, повисшей на вновь распущенных бечевных оковах. Носок зацепился за ножку стула и примёрз в неестественном положении; плечи погнулись наискос, как чаши неуравновешенных весов. Хакеру придётся вновь вернуть его в надёжное положение. Но он не способен двинуться, когда взгляд пересекает периметр груди, и замирает; всё замирает. Кровавая слюна пузырится на разбитой губе его Нелюбимого, и стекает книзу, по исколотой иглой курсора линии лица, капает неважно на изорватые тряпки ткани. Щёки вздулись немного, и заалели видными отёками, сверкающими под бледным светом от гладких поверхностей, и налились синим цветом, болезненным и жалким, как шероховатая плесень, как полужидкая гниль в сердцевине здорового плода, зарождающаяся под кожей лица, медленно впитывающаяся в вялые мышцы. Глаз не видно – обтрёпанная копна слипшимися кусками свисает с ножен, закрывая полумутными локонами желаемую им видимость. Холод каплями оседает на шее; ему холодно. Ему холодно, потому что Он ужасен. Ногти скрипят по поверхности, а пальцы боятся, когда правой ладонью тянется до проекции. Подушки опускаются на панель, как паучьи лапы, и скользят по одиночке в стороны: модель придвигается ближе. Ресницы опускаются, веки тихо вибрируют. Наводка голограммы концентрируется на изображении. Плохо. Всё намного хуже, чем можно представить – вместо этого он наблюдает. Зрачки суженные: ему почти страшно, ему почти не так. Никто угасает медленно. Как пламя. Как спичка. Без тени, пока Тьма крошится неподалёку. Оно ожидает, а Жертва не может ответить. В этом нет необходимости. Только Лорду нужен показатель. Нужна уверенность в том, что всё под контролем. Убедительное доказательство способности компании к малому, пока он не перешёл к бо́льшему. Просто полоснуть указателем замаранный подбородок, кольнуть больно по виску и задёрнуть цифровое «Лассо» за спиной стула, чтобы обряд продолжился, чтобы он исполнил своё предназначение. Он лишь должен исполнить своё предназначение, пока Жертва делает. Пока его мысли боятся, он не способен одуматься. Пока Он жив, он боится. Поэтому Тьма позволяет ему жить дольше. Тогда мысли Хакера беспорядочны – тогда он не способен ни на что... Когда Виктим обращается на куб, Тёмный Лорд стоит ближе, и смотрит на него в ответ, а взгляд его проницателен и вязок, как чернота. Прохлада мучает колени еле заметными щипками, когда он возвышается над пультом управления окоченевшей глиняной скуптурой – это темнота, недавно обволакиваемая стопы, секунда за секундой поступает к ногам накалёнными шагами, неторопливо спекающая полимер и принуждающая его покоситься, как старое пугало от сильного ветра, и облокотиться руками на панель приборов. Сердце стучит громко, и стук сердца – всё, что он слышит сейчас. Он не знает, чьё оно. Может быть, это Никто? Ещё бьётся – ещё слышит. Ещё смотрит на молчаливые показатели монитора. Оно успокаивает, как броски розоватого ластика о строганную столешницу его кабинета. Лучше бы они никогда не заканчивались. Лучше бы они стали единственным, что может быть в этом мире. Тогда бы он не думал о другом. Тогда бы Виктим не думал ни о чём. Тогда бы что-то, им созданное, осталось бы живо, как он и хотел. Как ему и хочется. Хочется жизни в чьих-то глазах. Он не может вспомнить, в чьих именно. Есть ли жизнь в Его глазах? Может ли он сохранить её? Он хочет жизни в Его глазах? Что он может сделать? Тропинки грязной крови выстраивались проклятыми кольцами возмездия, клеймом запечатлённые на теле Жертвы, и на теле его жертвы. Свет горел непроницаемо, и не моргал, даже на короткий миг, когда можно было бы что-то сделать, но он не может, потому что тьме много даже мига, потому что ей достаточно мгновения, чтобы обратить его в вечность. Виктиму недостаточно вечности, чтобы создать даже миг, желаемый им и искомый им. И мига ему будет мало, чтобы предотвратить наступившее. Тьма наблюдает неотрывно, и общается с ним тихо: жертва всегда возвращается в исходное положение. Верни его на место. Создай иллюзию рождения, чтобы смерть была не напрасна. Воссоздай. Без создания нет уничтожения. За каждое уничтожение должно последовать рождение. Именно поэтому она будет жива. Потому что кто-то должен умереть. Кто-то уничтоживший. Темнота молчит. И Виктим молчит вместе с этим. Хакер задумывается о недосказанном, и голубое свечение монитора тенью отпечатывается на его глазах. Экран ожидает действий, и он ожидает чего-нибудь от экрана. А Тёмный Лорд стоит неподалёку. Ожидает чего-то. А Виктиму не хочется больше. Никто – не жертва. Может быть поэтому Он должен умереть? И Никто – жертва. Может быть поэтому Он должен умереть? И Никто – воссозданный. Поэтому Он должен жить. Никто не убивал. Никто не должен быть убитым. Виктиму больше не хочется смерти. Пальцы дрожат, и съезжают медленно с дисплея, и значения внутри ко́сти размываются на фоне его собственного отражения – оно плывёт волной, и ладони плывут по ней, и он рассеивается у себя перед глазами, как глаза его Нелюбимого рассеивались на писчей бумаге. Они отслаиваются от панели, и он опускается взглядом книзу, туда, где ноги враслись запёкшейся глиной в пол, и смотрит. И не хочет осматриваться. Сердце стучит громко – это его. И Его – тоже – медленно. У Тьмы нет сердца. Когда оно замахивается вновь, его мысли останавливаются. *** Сочащийся прелой чернотностью кулак несколько раз врезается в тело. В первый раз ложбинка двух пальцев идеально срастается с нижней третью чужого лица, и оставляет тонкий отпечаток, мгновенно исчезающий под тёмным фонтаном крови. Он слышит тряст, когда осознание силится восстать материальным и стучит со всей силы по рёбрам. Глазные зубы Страдающего трескаются от замаха, и острые обломки врезаются в слизистую оболочку, впиваясь в склизкое мясо, как клыкастая пасть зверя впивается в тёплую тушу умирающего; тогда в голове раздаётся хлопающая трескотня. Мгновение он не понимает ничего. Руки трясутся, и ладони трясутся, а в голове струится жидкостью, и капает книзу, и окрашивает пол круглыми каплями, потому что он не видит этого. Кто-то завывает мокрым воем, похожим на кашель, и Он кашляет так, когда кровь преполняет гортань, и капает книзу, на одежду, на рваные комки вымокших тряпок. Тогда ему больно, и у Него болит. Вздохами цепляется за видимую пустоту, и ноздри широко раскрываются под западающими ресницами. Нервически хочется дышать, и Жертва слышит эти попытки в посвистывающих вздохах, смачивающих, не дотрагиваясь, уши своим звучанием. Он слышит абсолютно всё. Кожа на липких губах лопается, сукровица влажно сочится поверх крови. Слюна изливается через крупные щели зубов, проскакивая по вспухшим дёснам, щекочет по горлу. Трещит. Треск ломится ему в голову раскатами редкого грома и маленькими отростками въедается в череп, в изгибы нервной ткани, и жжужит, и вибрации разлетаются по бороздам. Жертве хочется врезаться руками в собственную голову и разорвать слои мучительного рычания, но Хакер не двигается. Звук трещащий. Ему не хочется его. Он шумит у него в голове, когда он отторгается от куба. Он пытается не представлять это. Звуки в голове. Он помнит рисунок. Бумага рвётся; нижняя челюсть смещена в сторону. Она сломана, и Он ломается тоже, в попытках захлопнуться рядами. Подбородком подклёвывает, и слёзы выдавливаются на щиплющих веках. Кровеносные сосуды разливаются под оболочкой глаза, дотрагиваясь до зрачков, и вытекают вместе с каплями. В разуме хрустит чужая челюсть. Звук режет ножом по мозгу. Живущий организм проходится по полу крупной кляксой, упиваясь красными подтёками. Они снова собираются на снегу. Никто разрывается от боли, и голова его бессильно опускается книзу. Когда слёзы капают на дисплей, Его лицо размывается. Тьма рядом. Глаза на рвущейся бумаге. Последний раз бьёт в шею. Хрящ щёлкает и трескается в одно мгновение, и Он начинает задыхаться. Воздух обращается хрипами, а в гортань вливается плотным маревом, запрещающим вдохнуть достаточно, чтобы жить. Смесь вспенивается на нездоро́во пухлом языке, и кровавые пузыри хлопают на подбородке. Застрявшая стопа невротически забарабанила по ножке стула, и стук отдался по ушам, и плечи задёргались в изнеможении. Крылья лопаток обречённо захватались за спинку в приступе предсмертной судороги... В конце концов, Он ничего не значит Этот Никто Жертва не видит. И не слышит. Он представляет стязующие вопли. Он мог кричать, пока был жив, а когда эти крики затихали, он был уже мёртв. Если эти крики затихали, он был уже мёртв. Никто разрывается от боли настолько, чтобы кричать. Он знает это, потому что представляет Его крики в собственной голове. Челюсть трещит. И хрипы бранятся в уши. А бумага хрустит в его ладонях. И дрожит. Солёные капли ласкают панель. В конце концов Он затих там – тоже Давно затих *** Стена игральной кости сдвинулась с тихим шелестом, и сквозное дуновение засвистело между тонкими пластами механизма. В углу запищала камера, и еле слышный чирикающий лязг продлил улыбку на устах Лорда. Рёбра куба обернулись прозрачностью, стоило тени пересечь порок из комнаты. Свет приветственно замерцал в помещении, и замер надолго дальше. Тьма двигалась бесшумно, даже боле, чем он мог не услышать. Но Хакер слышал эти шаги. Он слышал, как они обернулись, и блёклый взгляд прошёл сквозь него с имитацией изучения, будто смотреть он больше не умел. И лёд проскользил в ноги, и тогда полимер раскололся от этого холода. Тогда его отпустило, а тьма ручьём побрела за властителем. Умертвитель подался в сторону выхода порожним шествием, уходящим, как уходят навеки. Тонкие отростки выросли из-под корпуса камеры, и звонкие паучьи лапы заскребли по клеткам и побрели вслед за хозяином. Тьма дотронулась до выступа на повороте, и тонкий отпечаток грязи остался на перегородке. Тогда Тьма исчезла. Только Жертва остался здесь. Свет озарился ярче, когда оно ушло. Ему бы хотелось, чтобы он перестал светить. Тогда бы он заблудился во мраке. Тогда бы он больше ничего не видел. Так было бы правильно. Стук сердца пробился сквозь толщу тумана. Единственный. Но в нём уже не было смысла. Успокоения. Что ему остаётся? Чистота внутри. Не такая, как он себе представлял. Совсем бело. Тёмная масса собрала все осколки чужого страдания. Только Никто остался здесь. Совсем один. Совсем, как он, один. Слишком сломлен и разбит, чтобы жить. Верёвки держали Его некрепко, почти не держали. Потому что Виктим их не затянул. Лист стены опустился до пола, закрывая за ним выход. Он прошёлся медленно к стулу. Голограмма зацепилась за фигуру, ненавязчиво шипя цифрами. Выдала значения. Ему не нужно быть Хакером, чтобы определить статус показателя. Ему не нужно быть кем-то, чтобы понять. Ладонь робко потянулась к Нелюбимому, как к рисунку на шершавой бумаге. Пальцы прошлись по затылку, и зарылись чрез путаные волосы. Почти как грифель. Брение ощущалось на коже заметно. Как будто он жил слишком долго. Голова пустая, но тяжёлая. Лист лёгок, как вата. Она холодная. Пряди чёрные. Рука затряслась, когда потянул за ворсы назад. Сквозь губы ещё сочилась, сгустками, кровь. Другой ладонью прикоснулся к подбородку. Концы заскользили по мокроте. Сердце застучало сильнее. Ресницы Его слиплись и веки прилипли к бороздам. Вновь в стороне возникла иконка. Ему не нужно её, чтобы понять. Виктим почти не дышал. Внутри кто-то спрятался и больше не хватался за хрупкие рёбра. Внутри кто-то перестал существовать. Ладони задрожали крупной дрожью. Под пальцем захрустело, когда надавил на побитую челюсть. Близким вздохом поцеловал чужой лоб. А ему не ответили. Жертва посмотрел в глаза Никто. В них ничего не было.