Дыхание

Но, слушая наше дыхание Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание

В Питере ноябрь выжимает людей досуха. Серая вода вместо неба, дождь, который не кончается, ветер, пробирающий до костей. На Гражданском проспекте, в квартире на девятом этаже, окна запотевают от разницы температур — внутри жарко, снаружи промозгло. Влад лежит на широкой кровати, укрывшись пледом, и смотрит в потолок. Рядом, уткнувшись носом в его плечо, спит Петя. Влад не спит. Он почти никогда не спит последние две недели — с тех пор, как поймал себя на мысли, что засыпать страшно. Вдруг не проснёшься? Мысль идиотская, надуманная — ему двадцать один год, он профессиональный спортсмен с сердцем, тренированным как часы. Но страх приходит не тогда, когда есть причина. Он приходит сам. Петя дышит ровно, с тихим присвистом. Во сне он расслабляется — совсем не похож на того сосредоточенного парня, который делает четверные на льду. Влад любит его слушать. Не смотреть — слушать. Дыхание стало для него чем-то вроде якоря: пока Петя дышит, всё нормально. Они не говорили о чувствах. Никогда. Не было какого-то момента, когда Влад сказал бы «я тебя люблю», а Петя ответил. Просто однажды они начали спать в одной кровати. Потом — целоваться на кухне, когда никто не видит. Потом — ссориться из-за ерунды и мириться через час, как будто ничего не случилось. Петя оставлял свои вещи у Влада — сначала носки, потом свитер, потом зубную щётку. Влад делал вид, что не замечает. Им было хорошо вместе. Тишина между ними работала лучше любых слов. В ту ночь тишина сломалась. Влад почувствовал это за секунду до того, как случилось. Лёгкое покалывание в груди — сначала он подумал, что как-то задел мышцу на тренировке. Через секунду покалывание стало жжением. Ещё через секунду — резкой, острой болью, как будто кто-то провернул нож в груди. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось так, что Влад услышал это — глухие, хаотичные толчки, не ритм, а паническое «тук-тук, тук-тук». Он сел. Воздуха не хватало. Он открыл рот, как рыба, выброшенная на берег, но лёгкие не слушались — они просто отказывались раскрываться, как будто кто-то заклеил их изнутри. Влад скинул одеяло, встал. Пол ушёл из-под ног, но он удержался, нащупал стену, пошёл вдоль неё, как слепой. Окно. Ему нужен был воздух. Он толкнул раму, высунулся наружу по пояс, хватая ртом промозглую сырость питерской ночи. Петя проснулся от сквозняка. — Влад? — Его голос был сонным, хриплым. Потом — резко испуганным: — Влад! Ты что делаешь, твою мать? Он подскочил, босиком на холодный пол, подбежал к окну. Схватил Влада за плечо, развернул к себе. В темноте Петя не видел лица — только силуэт, дрожащий, сведённый судорогой. — Влад! Смотри на меня! Что с тобой? Влад не слышал. В ушах шумело, как будто он стоял под водопадом. Он только сильнее вцепился в подоконник и дышал — судорожно, вперемешку с кашлем. Прошло, наверное, минуты три. Влад не знал точно. Когда отпустило, он почувствовал, что его трясёт — не от холода, от адреналина. Пётр стоял рядом, стиснув его локоть так, что наутро останется синяк. — Сейчас вызову скорую, — сказал Петя и потянулся за телефоном. — Не надо. — Ты охренел? У тебя приступ был! Ты не мог дышать! — Не надо, — повторил Влад. Голос — чужой, сиплый, как после драки. — Пожалуйста. Они стояли друг напротив друга в темноте. Влад чувствовал, как Петя смотрит на него — с ужасом, с непониманием, с чем-то ещё, что Влад не хотел расшифровывать. — Петь. — Влад перевёл дыхание. — Ты не говори никому. Хорошо? Никому. Тренерам. Врачам. Никому. — Но... — Послушай меня. — Влад взял его за руки. Петины пальцы были тёплыми, его собственные — ледяными. — Если об этом узнают — меня снимут. Я вылечу из сборной. Не будет Олимпиады. Не будет Милана. Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы ты был жив, — тихо сказал Петя. — Я жив. Всё нормально. Сотрясение, наверное. Или нервы. Завтра пройдёт. Враньё было таким толстым, что Петя должен был увидеть его насквозь. Но он не увидел. Или не захотел. — Ладно, — сказал Петя после долгой паузы. — Молчу. Но если это повторится... — Не повторится. Влад знал, что повторится. Он просто надеялся, что успеет сделать то, что должен. Они легли обратно. Петя придвинулся вплотную, положил ладонь на Владову грудь, туда, где сердце всё ещё колотилось, как загнанная птица. Влад лежал с открытыми глазами и слушал, как за окном шумит дождь. Никто из них не уснул в ту ночь. Осадок остался. Петя не говорил об этом — он вообще молчал следующие три дня, как будто боялся спугнуть что-то. Но Влад видел, как он смотрит: исподлобья, с тревогой, с вопросом, который тот не задавал. И Влад делал вид, что не замечает.

***

Стажировка к Арутюняну выпала на февраль. Тренировочная база в Лейк-Вуд — солнечная, стерильная, с идеальным льдом и запахом кофе в вестибюле. Влад хотел отказаться. Сказать тренерам, что не поедет, что ему нужно в Питере, что... Но Петя смотрел на него с таким восторгом перед поездкой, что Влад не смог. Решил поехать, лишь бы Петю не расстраивать. — Мы будем тренироваться у самого Рафаэля! — Петя светился, как лампочка. — Это шанс, Влад! Нас заметят! «Меня уже не надо замечать», — подумал Влад. Вслух сказал: — Да, круто. В Калифорнии Влад катался как одержимый. Четверные прыжки, каскады, дорожки — он выкладывался на каждой тренировке так, будто завтра не наступит. Потому что, возможно, так и было. Он чувствовал, как сердце ноет — постоянно теперь, с утра до вечера, глухой тупой болью. На ночь он пил обезболивающее из пачки, купленной в ближайшей аптеке. Помогало плохо. Петя, когда был на льду, косился на него. Не подходил, не спрашивал — но смотрел. Всё время смотрел. — Ты сбавил бы обороты, — сказал он однажды в раздевалке, когда они остались вдвоём. — Рафаэль сказал, что ты работаешь на износ. — Рафаэль — тренер, ему виднее. — Мне тоже видно. У тебя под глазами круги, каких я никогда не видел. Ты похудел. И ты... ты как будто бежишь от чего-то. Влад завязал шнурки коньков и поднял голову. — Я бегу к Олимпиаде. Как и ты. Петя хотел что-то сказать, но сжал губы и отвернулся. В тот день у Пети был выходной. Арутюнян буквально вытолкал его с катка — «отдыхай, Гуменник, ты не железный». Петя упирался, но ушёл, бросив на Влада короткий взгляд: «Ты как?». Влад кивнул. «Нормально». Утро началось как обычно. Влад вышел на лёд в седьмом часу, когда солнце только вставало из-за гор и заливало каток оранжевым светом. Рафаэль стоял у бортика с кофе. — Начинай с дорожек, — сказал он. Влад кивнул. Разминка. Дорожки. Два четверных — чисто. Каскад — чисто. Он чувствовал себя почти хорошо — боль отступила, дыхание ровное. Может, и правда был просто перетрен? Он пошёл на третий четверной. Лутц. Разбег. Напрыжка. Взмах — и в воздухе, на полпути к четырём оборотам, сердце сделало то, чего Влад боялся больше всего. Оно остановилось. Просто — стоп. Как выключили рубильник. Влад не почувствовал падения. Потому что отключился раньше, чем лёд ударил по спине. Он очнулся в машине скорой. Над ним склонилась женщина в синей форме, что-то быстро говорила по-английски, вживляла катетер в вену. Влад попытался встать — не смог. Руки не слушались. — Рафаэль? — прохрипел он. — Тренер в курсе, — ответила женщина на русском, видимо, мигрантка из СНГ. — Не разговаривайте. В больнице его продержали три дня. Делали МРТ, КТ, биопсию — Влад уже сбился со счёта и запоминания всех этих заумных названий. Рафаэль приезжал каждый день, сидел у постели, задавал вопросы, на которые Влад не отвечал. — Гуменник не знает, — сказал Рафаэль на второй день. — Я ему сказал, что ты упал, ударился головой, лёгкое сотрясение. Он рвётся к тебе, но я запретил. — Спасибо, — тихо сказал Влад. — Влад. Что происходит? Врачи ходят с лицами, как на похоронах. — Ничего. Перетренировался. Сердце — это же мышца, бывает. Рафаэль посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Он работал в спорте тридцать лет. Он видел умирающих спортсменов — тех, кто не хотел признавать, что болен. — Ты врёшь мне, — сказал Рафаэль. — Но я не буду лезть. Пока ты не скажешь сам. — Не скажу. — Значит, так тому и быть. На третий день пришёл врач — пожилой кардиолог с бейджем, на котором Влад не разобрал имени. Он сел на край кровати, сложил руки на коленях, и посмотрел на Влада так, как смотрят на приговорённых. — Мистер Дикиджи. Результаты биопсии пришли. — Он помолчал, чтобы Влад успел перевести английскую речь. — У вас ангиосаркома сердца. Это злокачественная опухоль. Она расположена в правом предсердии, и, к сожалению... мы не можем оперировать. Влад моргнул. — И? — Химиотерапия неэффективна против этого типа саркомы. Лучевая — тоже дает лишь внешний эффект. — Врач говорил ровно, как заученный текст. — Я не хочу скрывать от вас правду. Ваш прогноз... — Сколько? — перебил Влад. — Три-шесть месяцев. Максимум — восемь. При условии поддерживающей терапии. В Калифорнии она дорогая. У вас есть средства? Тишина. Где-то в коридоре зазвонил телефон. Кто-то засмеялся — звонко, беззаботно. — Можно идти? — спросил Влад. Врач посмотрел на парня с некоторым осуждением и кивнул. Встал. На пороге обернулся. — Мне жаль. Правда. Влад не ответил. Он сидел на больничной койке, смотрел в стену и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не сердце — сердце и так было больным. Что-то другое. Надежда, наверное. Три месяца. До Олимпиады — пять. Он не успеет. Даже если бы его включили в список — а не включали, потому что его форма падала с каждым днём, он это знал — он просто не дотянет. Лёд, прыжки, вращения — всё это кончится раньше, чем он успеет попрощаться. Влад закрыл глаза и увидел Петю. Смеющегося. Запрокинувшего голову на тёмной питерской кухне, когда они в два часа ночи ели пельмени прямо из кастрюли. «Я не скажу ему, — решил Влад. — Пусть ненавидит. Пусть живёт дальше».

***

Обратный перелёт в Россию был пыткой. Петя сидел через проход — его посадили туда стюардессы, потому что кто-то перепутал места, но Влад знал, что Петя мог пересесть. Не пересел. Восемнадцать часов полёта. Восемнадцать часов тишины между ними. В Питере Влад вернулся к тренировкам — формально. Он выходил на лёд, делал минимум, не прыгал четверные, ссылаясь на усталость после стажировки. Тренеры хмурились, но пока молчали — сезон только начинался, спешить некуда. Петя пытался поговорить с ним в первый же день после прилёта. Зашёл в раздевалку, когда Влад переодевался, закрыл дверь и встал напротив. — Влад. Расскажи мне, что случилось в Калифорнии. Не про сотрясение. Про больницу. Я видел, какие у тебя были анализы на руке — синяки от катетеров. Там не просто падение было. — Сотрясение. Я же сказал. — Ты врёшь. — Твоё право так думать. Петя ударил кулаком по шкафчику. Металл звякнул, Влад не вздрогнул. — Ты издеваешься?! Я волнуюсь за тебя! Я не спал все эти дни, пока ты был в больнице. А ты сидишь и смотришь на меня, как на пустое место! — Потому что ты и есть пустое место, — сказал Влад, не повышая голоса. — Для меня. Петя замер. — Что? — Ты слышал. Мы не пара, Петя. У нас ничего не было. Просто секс, развлечение, понимаешь? Ты сам придумал себе отношения. Каждое слово было ложью. И каждое слово — правдой, потому что Влад делал их правдой, просто произнося. Петя побледнел. Он стоял, приоткрыв рот, и смотрел на Влада так, как будто тот ударил его ножом. — Ты не можешь так говорить, — прошептал он. — Не после всего. — Могу. И говорю. Влад взял сумку и вышел. Не обернулся. В коридоре его затошнило — он добежал до туалета и его вырвало желчью. Потом он сидел на полу кабинки, прислонившись спиной к холодной стене, и сжимал голову руками. «Всё правильно, — убеждал он себя. — Он возненавидит меня и забудет. Люди забывают тех, кого ненавидят. Боль от ненависти проходит быстрее, чем от любви». Он не знал, правда ли это. Но ему нужно было в это верить. Следующие две недели стали адом для обоих. Петя не подходил к Владу на тренировках, не заговаривал, даже не смотрел в его сторону. Он был бледен, зол и катался с такой злостью, что тренеры начали беспокоиться. Влад же... Влад умирал. Медленно, незаметно для окружающих, но верно. Он перестал есть — еда вызывала тошноту. Похудел ещё на пять килограммов. Тональный крем, которым он маскировал синеву под глазами, уже не помогал — он выглядел как ходячий покойник, но в раздевалке все думали, что это из-за диеты. Он не ходил к врачам. Зачем? Лечения нет. В Питере ему могли прописать только морфин и слова «мы ничем не можем помочь». Он купил обезболивающие в интернете — сильные, которые продают по рецепту, но в серой зоне можно было достать что угодно. Боль становилась хуже с каждым днём. Разговор, который разбил всё окончательно, случился в середине сентября. Петя поймал Влада у выхода с катка — просто встал на пути, широко расставив руки. — Не уйдёшь, пока не поговорим. — Отойди. — Нет. — Голос Пети дрожал, но он держался. — Я устал. Устал делать вид, что тебя не существует. Устал врать себе, что мне всё равно. Влад, чёрт возьми, что происходит? Ты болеешь? У тебя кто-то умер? Ты меня разлюбил? Скажи что-нибудь, кроме этого твоего долбаного молчания! Влад смотрел на него. Секунду. Две. Ему хотелось разрыдаться. — Я тебя не люблю. Давно. У меня есть другая. Мы просто перепихнулись пару раз, не строй из этого драму. Петя пошатнулся, как от удара. — Другая? — переспросил он. — С каких пор? — С калифорнийских. Медсестра в больнице. Красивая, грудастая, без яиц, в отличие от тебя. Влад сам не знал, зачем добавил последнее. Чтобы Петя точно ненавидел его. Чтобы не осталось ничего, за что можно было бы зацепиться. Петя молчал долго. Потом кивнул — коротко, дёргано. — Понял, — сказал он. Голос — мёртвый. — Удачи тебе. На Олимпиаде. Он развернулся и ушёл. Не обернулся. Влад смотрел ему вслед, пока спина не скрылась за дверью, и чувствовал, как что-то внутри — не сердце, не опухоль, а что-то ещё, самое важное — разрывается на куски. Он доехал до дома на такси. Зашёл в квартиру. Снял обувь. Лёг на диван. И разревелся — впервые с того дня в калифорнийской больнице. В голос, по-детски, уткнувшись лицо в Петину подушку, которая ещё хранила запах мятного шампуня. «Ты всё правильно сделал, — сказал он себе сквозь рыдания. — Он теперь свободен. Он будет жить. А ты — нет. И это честно». В ту ночь боль была такой сильной, что он всё-таки принял морфин. Впервые. И провалился в чёрную, пустую тьму, где не было ни снов, ни Пети, ни боли. Наутро он проснулся. И был зол на себя за это.

***

Восьмое октября. Влад проснулся в шесть утра — по привычке, хотя тренировка была только в десять. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и слушал, как работает его сердце. Сегодня оно билось особенно плохо — аритмия, длинные паузы, болезненные толчки. Он знал, что сегодня может быть тот день. Не потому, что врач сказал — потому что чувствовал. Телом. Костями. Каждой клеткой, которая медленно, но верно умирала. Влад встал, заварил чай, но пить не стал — тошнило. Прошёлся по квартире. Коснулся Петиного свитера на стуле — так и висел, неубранный. Погладил рукав. — Прости, — сказал он вслух. Пустой комнате. — Прости, что не сказал. Прости, что соврал. Прости, что ты узнаешь правду, когда меня уже не будет. Он лёг на диван. Прикрыл глаза, потому что, видимо, устал. Боль была невыносимой — раскалённый шар в груди, который пульсировал в такт бешеному сердцебиению. «Скоро, — подумал Влад. — Скоро кончится». Он не знал, в какой момент перестал дышать. Просто вдруг осознал, что воздуха нет, а сил бороться — тоже. Он даже не испугался. Только подумал о Пете — о том, как тот стоит на пьедестале в Милане, улыбается, сжимает медаль. «Только бы ты был счастлив», — успел подумать Влад. И провалился в тишину. Утром на тренировке Петя чувствовал себя паршиво. Не спал ночь — всё думал о Владе, о его словах, о «другой». Он злился. Злился так, что хотелось разбить что-нибудь. Но больше всего он злился на себя за то, что всё ещё любит этого козла. В раздевалке Влада не было. Петя подумал — ну, опоздает. Влад стал часто опаздывать в последнее время. Списать можно было на вечную усталость. Он вышел на лёд, начал разминку. Десять минут. Двадцать. Тренера всё не было, и это было странно. Он всегда выходил первым. Когда дверь в раздевалку открылась, и тренер вышел на лёд, Петя бросил на него короткий взгляд. И замер — потому что лицо тренера было белым. Не бледным — белым, как бумага. Он подошёл к бортику, постучал по нему ладонью. — Внимание! Все сюда. Спортсмены подъехали, сгрудились. Петя встал с краю, чувствуя, как внутри растёт холод. — Все ли на месте? — спросил тренер. Голос ровный, но неестественно ровный, как будто он заставлял себя говорить. Петя оглянулся. Не хватало одного. — Влада нет, — сказал он. Громко, на всю арену. Тренер посмотрел на него. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — сожаление, страх, боль. Он открыл рот, закрыл. Смутился — Петя видел это по тому, как дрогнули его губы. Потом в воздухе пронеслось: — Влада больше нет. Петя не понял. Буквально — мозг отказался обрабатывать эти слова. — В смысле? — переспросил он. — Опоздал? Заболел? Тренер покачал головой. — Мне жаль. Тишина взорвалась шёпотом. Кто-то выругался. Кто-то всхлипнул. Кто-то засмеялся нервно — от шока. А Петя стоял и смотрел на тренера. И вдруг всё встало на места. Калифорния. Больница. Анализы на руках. Владовы слова: «не говори никому, не хочу вылететь из сборной». Его холодность. Его ложь про «другую». Он не врал про любовь. Он врал про болезнь.

Слушая наше дыхание Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание Дыхание