Ежедневный Пророк. Интервью

      — Итак, для начала предлагаю представить нашего сегодняшнего гостя. Сегодня у нас здесь, в нашей студии, присутствует весьма интересная личность: дочь чистокровных магов-аристократов из Австрии, выпускница Гриффиндора, лучшая подруга Гарри Поттера и, к сожалению, посмертно, герой Второй магической войны в Соединённых королевствах Британии и Ирландии — Женевьева Хелен Робеспьер. — Опустим тот факт, что я жива, дорогой. — Действительно, это достаточно важное уточнение. В связи с трагической катастрофой после разгрома британского филиала Гринготтса вы по неопознанной причине переместились на целых пятьдесят лет назад в прошлое. Там вы взяли себе новое имя. — Верно. Здесь я Жизель Робер. — Имя звучит несколько схоже с вашим изначальным именем. Вы придумали именно такое для своего удобства? — Я не думала об этом. В какой-то степени я просто вынула это имя из своей головы, потому что оно первым пришло мне в голову. — Значит, вы его вспомнили, а не придумали? — Я не хотела бы раздувать мистические теории, но, в каком-то смысле, возможно, и так. Я не задумывалась об этом. Чаще всего мои мысли заняты более важными вещами. Например, попытками выжить. Здесь, в сороковых, знаете ли, тоже несладко. — В вашем возрасте, вероятно, весьма тяжело переносить столько тяжёлых событий. — Мне не с чем сравнить. К сожалению. — На момент попадания в 1944 год вам было семнадцать лет, верно? — Нет, вы ошиблись. Мне тогда было восемнадцать. Я родилась в 1980 году. — Прошу прощения, ошибся. — Старайтесь больше не ошибаться. Помимо меня вам могут попасться люди с более скверным характером. Хотя я бы советовала вам с такими не сталкиваться. — Вы имеете в виду кого-то конкретного? — Даже если и имею, то сомневаюсь, что вы будете брать у него интервью. — Я вас понял. Давайте вернёмся к теме. Вы упоминали, что ваши мысли часто заняты попытками выжить. А замечали ли вы за собой, что вы иногда говорите вещи, которые слишком современны для времени, в котором вы оказались? Как часто ловите себя на этом? — М-м-м… На самом деле достаточно часто. У меня всегда была привычка сначала говорить, а уже потом думать. И здесь она играет со мной злую шутку. Сленг из будущего здесь никто не знает, поэтому мне приходится избавляться от этой дурной привычки. — И как вы оцените свой успех? — Средне. До идеально воспитанной девицы по местным меркам я всё равно не дотягиваю, как бы ни старалась вести себя как окружающие. Чувствую себя аборигенкой среди всех этих джентльменов и леди. Даже не скажешь, что я так же, как и они, воспитывалась в чистокровной семье. — Но вы сбежали из дома. — Тоже верно. — После попадания в прошлое вы через многое прошли. Как думаете, если бы Женевьева из девяностых увидела вас нынешнюю, что бы она почувствовала? — Омерзение. Я и сейчас к себе чувствую омерзение, что уж говорить о той, кто ненавидел тёмную магию, традиции, аристократические замашки, платья и всё то, чем я вынуждена заниматься поныне. На худой конец, она бы, наверное, просто разозлилась. Решила бы, что я продалась. Отвратительное чувство. — Омерзение, значит. Жёстко вы себя оцениваете. После такого признания впору спросить: а приходила ли вам в голову мысль, что вы навсегда останетесь в прошлом? Что этот «сорок четвёртый» не временное убежище, а ваш новый дом? — Приходила. И не раз. Особенно в те ночи, когда Хогвартс за окнами башни Когтеврана казался мне клеткой, а всё моё прошлое — чужой, выдуманной жизнью. Смотрела на звёзды, те же самые, что и в девяносто восьмом, и думала: а вдруг это всё? Вдруг никакого «обратно» не будет? И тогда… тогда мне придётся не просто выживать, а жить здесь. По-настоящему. С этими людьми, с этой войной, с этим… миром, где даже воздух другой. — И как вы с этим справлялись? — Плохо. Если честно — никак. Просто… брала и делала то, что нужно было делать. Искала информацию, пыталась не умереть, врала, притворялась, выкручивалась. А по ночам… по ночам я просто не спала. Или пила успокоительные, чтобы провалиться в бездну без сновидений. Это было моим единственным «справлялся». — Звучит так, будто вы не допускали даже мысли о том, чтобы остаться здесь насовсем. — Не допускала. Потому что если бы допустила — сломалась бы. Слишком многое… слишком многое осталось там. Не только Гарри, Рон и Гермиона. И не только война. Осталась я. Та Женевьева, которая ненавидела платья, плевала на этикет и могла послать куда подальше любого, кто пытался её учить жизни. Здесь… здесь я стала той, кого презирала. И если бы я поверила, что это навсегда… я бы просто перестала бороться. А без борьбы — кто я? — Хороший вопрос. Кстати, о «той» Женевьеве. Если бы вы не попали в прошлое, а остались в своём времени — вы были бы счастливее или несчастнее, чем сейчас? С учётом того, что война с Волдемортом там всё ещё шла. — Это… сложный вопрос. С одной стороны — там у меня были друзья. Те, кому я доверяла. Те, кто знал меня настоящую, без этих масок и притворств. С другой — там была война. Грязь, кровь, страх за каждого, кто выходил за дверь палатки. Я не была там счастлива. Я была… нужна. И это, наверное, единственное, что удерживало меня на плаву. Здесь я не нужна. Здесь я инструмент. Пешка в чужой игре. Иногда ценный инструмент, иногда расходный материал. Но никогда «просто человек», которому рады. Поэтому… наверное, там я была бы несчастлива иначе. По-другому. Но, чёрт возьми, хотя бы по-настоящему. — А если бы не было Гарри, Рона и Гермионы? Если бы в девяностых их не существовало, но оставался Волдеморт и другие близкие вам люди, вы бы так же рвались обратно? — Вы задаёте жестокие вопросы. Наверное… нет. Если бы не они, мои причины вернуться свелись бы к одной: уничтожить крестражи и убить Волдеморта. А это, знаете ли, можно сделать и здесь. Тем более что здесь он ещё даже не начал свою карьеру. Убить семнадцатилетнего Тома Реддла, который ещё не стал Тёмным Лордом… это было бы проще. И, возможно, правильнее. Но без них… без Гарри, который вечно лезет на рожон, без Рона, который жрёт за троих и умеет рассмешить в любой ситуации, без Гермионы, которая знает всё на свете и готова убить за книжку… без них будущее пустое. Даже если в нём нет Волдеморта. Даже если там мир. Оно пустое, потому что я пустая. И возвращаться туда незачем. — Вы сказали «убить семнадцатилетнего Тома Реддла» так, будто это для вас рядовая задача. — Для меня убивать вообще не рядовая задача, пользуйтесь словами точнее. Но да, технически это проще, чем уничтожить крестраж. И морально — тоже. В конце концов, он ещё не совершил тех преступлений, за которые его стоит ненавидеть. Но он их совершит. И я это знаю. Вопрос лишь в том, имею ли я право казнить человека за будущие грехи. Я до сих пор не знаю ответа. — Кстати, о Реддле. Почему вы всегда обращаетесь к нему на «вы»? Даже сейчас, в интервью, когда говорите о нём в третьем лице, вы используете вежливую форму. Даже когда оскорбляете. Или угрожаете. — А вы заметили? Не знаю. Привычка, наверное. Он… он не из тех, с кем можно на «ты». Даже когда он был просто старостой Слизерина, в нём чувствовалась… порода. Не аристократическая — у нас, чистокровных, это другое. А какая-то своя, особая. Как будто он всегда знает больше, чем ты, видит дальше и… и он ждёт, что ты будешь держать дистанцию. Нарушишь, и твоя ошибка станет твоим поражением. И он использует это. Обязательно. Поэтому «вы» — это не уважение. Это броня. Способ сказать: «Ты мне не друг. Ты мне не враг. Ты — никто». Хотя, судя по тому, как он на меня смотрит, эта броня трещит по швам. — А вы когда-нибудь представляли себя… ну, не в роли его врага? Скажем, в более романтическом контексте? Целовались с ним в своих фантазиях? — Вы… вы серьёзно? Целоваться с Реддлом? Моргана всемогущая! Я представляла, как сворачиваю ему шею. Как перерезаю горло тем самым кинжалом, который подарил мне Альфард. Я представляла, как он падает с Астрономической башни. Я представляла его лицо, когда он узнаёт, что его крестражи уничтожены. Но целоваться? Нет. — Однако в ваших ответах чувствуется не только ненависть, но и… напряжение. Как будто вы чего-то боитесь. Не его самого, а чего-то, что он в вас пробуждает. — Может быть. Может быть, я боюсь, что под всей этой ненавистью есть что-то ещё. Что он… что он прав. И что рано или поздно это «что-то» вылезет наружу. И тогда… тогда мне придётся выбирать. А я не умею выбирать. Я умею только бежать. Или сражаться. Но стоять перед выбором, когда оба варианта — проигрыш… это хуже, чем Авада. — Кстати, о выборе. Что бы вы сделали, если бы Волдеморт — не Реддл, а тот, из вашего времени, — предложил вам место рядом с собой? Не как рабыне, не как пешке, а как равной? Как союзнице? — Равной? Волдеморт не признаёт равных. Для него есть только он — и все остальные. Даже если бы он предложил, это была бы ловушка. Манипуляция. Способ привязать меня к себе крепче, чем любой Непреложный обет. Так что… я бы, наверное, сделала вид, что согласна. А потом всадила бы ему нож в спину. Как только представился бы шанс. Это цинично, да? Но война — она такая. Либо ты, либо тебя. — Хорошо, оставим политику. Давайте поговорим о вас. О настоящей, не героической. О той, кто остаётся, когда гаснут софиты и уходят люди. Что вы чувствуете, когда остаётесь одна? В комнате, ночью, когда никто не видит и не слышит? — Облегчение. И страх одновременно. Облегчение — потому что не нужно притворяться. Не нужно улыбаться, когда хочется выть. Не нужно держать спину прямой, отвечать на вопросы, уворачиваться от чужих взглядов. Можно просто… выключиться. Стать серой, бесформенной тенью, которая никому не нужна. А страх — потому что в этой тишине меня настигают мысли. Все те, от которых я бегаю днём. О Гарри. О Роне. О Гермионе. О том, что они, наверное, считают меня мёртвой. Или, что хуже, предательницей. О том, что я никогда не узнаю, как закончилась война. Удалось ли им победить. Выжил ли кто-то из них. — И что вы делаете с этими мыслями? — Ничего. Просто… сижу и смотрю в потолок. Или в окно. Иногда плачу. Тихо, чтобы никто не услышал. Последний раз плакала… не помню. Кажется, когда поняла, что Том Реддл стёр мне память. Что я потеряла месяц жизни, и никто не вернёт его мне. Что я даже не знаю, что я сказала, что пообещала, кому предала. Я лежала на кровати в комнате Элизабет, смотрела на звёзды за окном и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Тихо. Без звука. Потому что если бы я закричала… я бы не остановилась. — Часто такое бывает? — Достаточно, чтобы в аптечке всегда было успокоительное и снотворное. Я научилась… отключаться. Зельями, сигаретами, иногда — просто силой воли. Но это не лечение. Это… костыли. — Вы боитесь собственной магии? Она когда-нибудь выходила из-под контроля? — Да. И это пугает меня больше, чем любой тёмный маг. Потому что когда я злюсь… когда меня захлёстывает страх или боль… магия словно становится живой. Она хочет убивать. Не защищать — убивать. Я помню, как вскоре после попадания в прошлое, в Лютном переулке, я… я нечаянно убила человека. Срезала ему голову заклинанием, которое не собиралась применять. Оно просто… вырвалось. И в тот момент мне было всё равно. Я чувствовала только холод и пустоту. А потом, когда всё кончилось, меня вырвало. Я не плакала. Просто сидела и смотрела на лужу крови. И думала: «Это я. Я теперь такая». Гарри бы меня возненавидел. — Возможно, он бы понял. Он тоже убивал. — Он… да. Но он — Мальчик-Который-Выжил. Ему прощают. А мне… мне пришлось бы доказывать, что я не чудовище. И я не уверена, что смогла бы. Потому что иногда кажется, что чудовище — это и есть моя истинная суть. Просто раньше у меня была броня из друзей и надежды. А здесь… здесь я голая. — Если бы у вас была возможность одним заклинанием стереть одно воспоминание — какое вы выбрали бы? — То, как Беллатриса вырезала у меня на бедре «Предатель Крови». Не потому что больно. И не потому что страшно. Он как клеймо. Я смотрю на него и вспоминаю, кто я для них. Для Пожирателей. Для семьи. «Предатель». И иногда я начинаю в это верить. Что предала друзей, предала себя, предала будущее. Что моя суть — предавать. И этот шрам… он как доказательство. Которое нельзя смыть. — Вы не предатель, Женевьева. Вы жертва обстоятельств. — Это утешение для слабых. Я не хочу быть жертвой. Я хочу быть той, кто выбирает. Но пока что все мои выборы ведут к одному и тому же: к боли, к потерям, к одиночеству. Может, это и есть моё настоящее проклятие. Не Реддл, не Винда, не Гриндевальд. А я сама. — Вы сказали, что не помните месяц своей жизни, который стёр Реддл. Что если бы он вернул вам эти воспоминания, но вы бы узнали, что в тот месяц вы… были с ним. Не как враги. А как… неважно. Вы бы смогли с этим жить? — Я и так с этим живу. Неделями я просыпаюсь от кошмаров, где он говорит мне что-то, чего я не помню. Где я улыбаюсь ему — не как враг, а как… человек человеку. И эти сны не похожи на пытки. Они похожи на потерю. Как будто я потеряла что-то важное, а теперь пытаюсь вспомнить, но не могу. И это хуже, чем любая боль. Это… пустота. Которую ничем не заполнить. — А если бы он предложил вернуть вам память? В обмен на что-то? Скажем, на помощь? — Я бы отказалась. Потому что если я узнаю, что в тот месяц я… если я узнаю, что он был ко мне добр, а я — к нему… я перестану себя ненавидеть. А ненависть к себе — это единственное, что заставляет меня идти вперёд. Без неё я просто… сдамся. И приму его сторону. Потому что там, где есть надежда на понимание, нет места для борьбы. — Последний вопрос, Женевьева. Не о войне, не о Реддле, не о будущем. О вас и ваших новых… назовём их друзьями. Кто из них вам нравится больше всех? И почему? — Элизабет. Не потому что она умна или красива. Потому что она… честна. Со мной, с собой, с миром. Даже когда это больно. И потому что она взяла меня в свой дом, не зная почти ничего, рискуя своей репутацией, и не потребовала взамен ничего, кроме правды. Такой подарок… он не возвращают. — А самый наивный? — Аланис. Она верит в людей. Верит, что в каждом есть добро. И это не разбилось вдребезги даже после того, как её собственные родители… Аланис — это… как глоток свежего воздуха. Иногда раздражает. Но без неё мир был бы слишком серым. — Самый непредсказуемый? — Реган. Он молчит, смотрит, анализирует. А потом вдруг делает что-то такое… от чего у всех челюсти отвисают. И ты понимаешь: он всё это время знал. И ждал. Просто ждал. Это… пугает. И восхищает. — От кого ждать подлянки? — От Джейн. Не со зла. Просто она не умеет держать язык за зубами. И иногда её «помощь» оборачивается… последствиями. Но она искренняя. И если в беде — первая примчится, даже если это будет стоить ей жизни. Таких людей… мало. — Самый скучный? — Игнатиус. Он… он слишком старается быть идеальным. Слишком много думает, слишком много планирует. И в итоге — ничего не делает. Просто стоит и смотрит, как другие ошибаются. А потом говорит: «Я же говорил». Утомительно. — Самый закрытый? — Альфард. Он… он носит маску. Всегда. Даже когда ему больно, даже когда ему страшно, он улыбается и шутит. И никто не знает, что у него внутри. Никто. И это… это как смотреть на красивое здание с заколоченными окнами. Красиво, но мертво. Я бы хотела узнать его настоящим. Но боюсь, что это невозможно. — Кого из них вы хотите узнать лучше всех? Помимо Альфарда. — Аневрина. Потому что он… он тоже носит маску. Но иногда — очень редко — она спадает. И за ней я вижу не монстра, а… мальчика. Которому больно. Который устал. Которому просто нужно, чтобы кто-то рядом был. Не ради выгоды, а ради… человечности. Я хочу узнать его. Настоящего. И, может быть, тогда пойму, как спасти себя. — И кому же вы доверяете больше всего? Вы ведь завели друзей… — Никому. — А как же Элизабет? Или Аланис? — Я доверяю им ровно настолько, насколько нужно, чтобы не провалиться в полное безумие. Но если завтра потребуется солгать, предать или исчезнуть, я сделаю это без колебаний. Потому что единственный, кому можно верить в этом времени, — это я сама. И то не всегда. — Спасибо за откровенность. Давайте ненадолго вернёмся к прошлому. К вашему настоящему прошлому, извините за тавтологию. Вы сказали, что если бы в девяностых не было Гарри, Рона и Гермионы, вы бы, возможно, и не пытались вернуться. А кого-нибудь другого из тех, кто остался там, вы хотели бы забрать с собой в сороковые? Не Поттера, не Уизли и не Грейнджер. — Не одного, а нескольких. Но если выбирать… наверное, Джинни. Младшую сестру Рона. Она… она была как младшая сестра и мне. Упрямая, несговорчивая, с характером почище любого гриффиндорца. Мы с ней часто спорили, но она всегда знала, когда мне нужна была поддержка, а когда просто пинок под зад. И она бы… она бы здесь не растерялась. С такими-то братьями. И ещё… я бы, наверное, забрала Невилла Лонгботтома. Он заслужил увидеть мир, где его родители в порядке. Где его не мучают кошмары. Где он может просто радоваться жизни, а не доказывать, что он настоящий гриффиндорец. Но… это эгоистично. Вырывать людей из их времени, из их жизни — ради чего? Ради того, чтобы мне было не так одиноко? Нет. Я не имею права. — А если бы они сами захотели? — Тогда бы я сказала: «Бегите. Здесь не легче, чем там. Здесь те же войны, те же интриги, те же потери. Только лица другие». Но, я уверена, они бы не послушались. Джинни — потому что ей нравится рисковать. Невилл — потому что он бы решил, что должен защищать меня. Идиоты. — Вы часто думаете о них? — Каждый день. Особенно когда всё идёт не так. Когда я чувствую себя загнанной в угол, когда авроры допрашивают, когда Реддл смотрит своими глазами, когда… когда страшно. Я спрашиваю себя: «Что бы сказала Джинни? Как бы поступил Невилл?» И это… это помогает. Не знаю почему. Просто помогает. — А о чём вы ещё думаете, когда остаётесь одна? У вас есть какие-то повторяющиеся мысли, которые вы стараетесь не замечать? — Есть. Мысль о том, что я могла бы всё это предотвратить. Если бы не упала с дракона, не переместилась, не влезла в эту круговерть… может быть, Гарри бы победил быстрее. Может быть, Рон и Гермиона не рисковали бы так часто. Может быть, многие остались бы живы. Я знаю, что это нелогично. Знаю, что я не виновата. Но эта мысль приходит снова и снова. Как заевшая пластинка. Я стараюсь её отгонять, но… она всегда возвращается. Особенно ночью. — Вы упомянули, что иногда плачете по ночам. А кроме слёз — у вас есть другие способы справляться с этим грузом? Сигареты, зелья, алкоголь мы уже обсуждали. — Ещё… я пишу. Просто… записываю обрывки мыслей. Цитаты. Иногда стихи. Это помогает выплеснуть то, что нельзя сказать вслух. Потому что если сказать, то либо сочтут сумасшедшей, либо используют против меня. А на бумаге можно быть честной. Хотя бы с самой собой. — Кстати, о стихах. Они производили впечатление. А у вас никогда не было желания стать знаменитой? Не героиней войны, а, скажем, писательницей или поэтессой? Вписать своё имя в историю не кровью, а словом? — Война стёрла эти мечты. Я даже вряд ли вспомню то, кем именно хотела быть, пока она не началась. А здесь, в сороковых, я поняла: известность — это клетка. Чем больше людей тебя знают, тем больше у тебя врагов. Тем легче тебя найти, использовать, уничтожить. Я не хочу быть знаменитой. Я хочу быть незаметной. Серой мышью, которую никто не трогает. Но, видимо, не судьба. — Вы не похожи на серую мышь. Даже когда пытаетесь ею притвориться. Но вернёмся к другому вашему «не-другу». Вы сказали, что никогда не представляли поцелуй с Томом Реддлом. А что насчёт более… нежных чувств? Вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что он мог бы вам понравиться, если бы не был тем, кем он станет? — Это… неуместный вопрос. Но раз уж мы зашли так далеко… Да. Однажды, в самом начале, когда я только увидела его в Хогвартсе — красивым, вежливым, обходительным, — у меня мелькнула мысль: «А что, если бы я не знала? Что, если бы для меня он был просто старостой, а не будущим Тёмным Лордом?» И я… я испугалась. Потому что та мысль была слишком приятной. Слишком опасной. И с тех пор я каждый раз напоминаю себе: он — убийца. Он — чудовище. Его красота — только маска. Его вежливость — оружие. И я не имею права забывать об этом. Ни на секунду. — Хорошо. А теперь представьте, что Реддл каким-то чудом читает ваши мысли. Какая из них напугала бы его больше всего? На ваш взгляд. — Та, где он проигрывает. Не в битве — в чём-то другом. Где он стоит перед выбором, и оба варианта ведут к… пустоте. Где он понимает, что всё, к чему он стремился — власть, бессмертие, признание — обернулось прахом. Где он остаётся один. По-настоящему один, не по своей воле, а потому что всех, кто был рядом, он оттолкнул или уничтожил. Я думаю, он боится не смерти. Он боится быть забытым. Быть никем. И если бы я могла заглянуть в его голову… я бы, наверное, увидела там пустоту. Которую он пытается заполнить властью. Но она никогда не заполнится. — Вы очень хорошо его понимаете для человека, который его ненавидит. — Ненависть и понимание — не противоположности. Они две стороны одной медали. Чтобы ненавидеть, нужно знать, что ненавидишь. А я… я знаю его слишком хорошо. Лучше, чем хотела бы. — И всё же: вы предполагаете, что вам когда-нибудь придётся перейти на сторону Тёмного Лорда? Пусть не Волдеморта, а Гриндевальда? Из-за обстоятельств, из-за шантажа, из-за того, что вы просто не выдержите? — Предполагаю. Не потому, что я слабая. А потому, что у них слишком много козырей. Рано или поздно они найдут рычаг, который меня сломает. И я… я, наверное, сломаюсь. Не потому, что хочу, а потому, что иногда выживание дороже принципов. Я могу ненавидеть себя за это потом. Но я буду жить. А мёртвые принципы никому не нужны. — Но вы будете сопротивляться до последнего? — До последнего. И если в итоге выберу их сторону, то только чтобы потом вонзить им нож в спину. Такой уж я человек. Предатель. — Спасибо, Женевьева. Последний вопрос — не из списка. Просто… вы упомянули, что боитесь себя настоящей. А вы сами знаете, кто вы есть на самом деле? Без масок, войн и чужих ожиданий? — Нет. Я потеряла себя где-то между падением с дракона и сегодняшним днём. И теперь… теперь я просто собираю осколки, надеясь, что из них можно будет сложить что-то целое. Но пока что… пока что я даже не знаю, как выглядит этот пазл. Может, его и не было никогда? Может, я всегда была такой? Просто раньше у меня была иллюзия, что я хорошая. А теперь… теперь, я надеюсь, чо иллюзий у меня нет. — Благодарю вас, Женевьева. За откровенность, за боль, за ту правду, которую вы редко кому показываете. Вы напомнили мне о том, что даже в мире магии нет простых ответов, а герои не всегда знают, кто они есть. — Возможно. Или просто ещё один способ заглянуть в чужую клетку. — Что ж, позвольте завершить нашу беседу словами, которые вы, кажется, редко слышите: вы имеете право быть сложной. Имеете право ошибаться, не знать, бояться. И даже прощать себя. — Красиво сказано. Жаль, что я в это не верю. — Возможно, когда-нибудь поверите. Спасибо, что были сегодня с нами. А в студии у нас была Жизель Робер, она же — Женевьева Робеспьер. Живое доказательство того, что война продолжается даже тогда, когда объявлен мир.