Ниже снитча: конфеты и плеер

Алый локомотив «Хогвартс-экспресс» выпустил в серое сентябрьское небо столб пара, и гудок эхом разнесся по платформе 9¾, заглушая прощальные крики родителей и смех студентов. Хан Джисон, одиннадцатилетний мальчишка с копной темных, вечно падающих на глаза волос и восторженным, лихорадочным блеском в зрачках, даже не смотрел в окно на машущую мать-волшебницу. Всё его существо было переполнено одним-единственным чувством: свобода. Хогвартс. Магия. Он ворвался в купе, где уже сидели двое ребят с его курса, и, не успев толком представиться, тут же взорвался фейерверком вопросов о квиддиче, заклинаниях и Запретном лесе. Его жестикуляция была такой бурной, что он чуть не сбил с полки чью-то клетку с совой. — Ты вообще можешь помолчать хоть минуту? — раздался от двери ледяной, пропитанный презрением голос. Джисон обернулся. В проеме стоял мальчик, словно сошедший с обложки модного журнала для юных аристократов. Безупречная осанка, острый, как лезвие, подбородок, темные волосы уложены волосок к волоску, а глаза — холодные и раскосые, цвета темного обсидиана, смотрели на него с выражением крайней брезгливости. Рядом с ним стояли два молчаливых «шкафа» с лицами, не обезображенными интеллектом. — Что, прости? — Джисон, чья рубашка уже успела наполовину выбиться из брюк, удивленно моргнул. — Я говорю, ты ведешь себя как взбесившаяся садовая гномка, — процедил незнакомец. — Кричишь на весь поезд, размахиваешь руками. Отойди, ты загораживаешь проход. Это была их первая встреча. Ли Минхо, как он представился чуть позже с ледяной вежливостью в разговоре с другими первокурсниками, был полной его противоположностью. Джисон, чья кровь бурлила отвагой, импульсивностью и жаждой приключений, сразу почувствовал к этому надменному снобу острую, почти электрическую неприязнь. Минхо же, потомственный слизеринец из древней чистокровной корейской семьи Ли, смотрел на суетливого и шумного Хана как на досадное недоразумение. Их пути окончательно разошлись на церемонии Распределения. Шляпа едва коснулась макушки Джисона, как гаркнула: «ГРИФФИНДОР!» Зал взорвался алыми флагами и приветственными криками. Джисон, сияя, спрыгнул с табурета и побежал к столу, где его чуть не задушили в объятиях новые сокурсники. Когда же к табурету грациозной, танцующей походкой подошел Минхо и сел, даже не позволив себе нервного движения, Шляпа надолго задумалась. Прошла минута, другая. Минхо сидел с каменным лицом, сжимая подлокотники. И наконец, Шляпа, словно вынося тяжелый приговор, прошелестела: «СЛИЗЕРИН!» Минхо едва заметно, удовлетворенно улыбнулся уголками губ и направился к столу, где его встречали приветственными кивками. Проходя мимо гриффиндорского стола, он на мгновение встретился взглядом с Джисоном. В этом взгляде читалось ясное и недвусмысленное: «Ты там, где тебе и место — среди шумных и безрассудных». Их вражда началась не с дуэли и не с громкой ссоры. Она началась с косых взглядов на зельеварении, где Минхо нарезал корень асфоделя с хирургической точностью, а Джисон крошил его как попало, за что профессор Снейп снимал баллы с Гриффиндора, и Минхо каждый раз кривил губы в усмешке. Она продолжилась на полетах, где Джисон, прирожденный ловец, выделывал в воздухе головокружительные пируэты, срывая аплодисменты, а Минхо, предпочитавший стратегию и контроль, наблюдал за ним с земли с выражением снисходительного превосходства, хотя в глубине его черных глаз мелькало что-то похожее на профессиональное уважение, которое он тут же давил в зародыше. Особенно весело было на дуэльном клубе. Когда им выпало соревноваться друг с другом, это стало настоящим представлением. Джисон, действуя инстинктивно, выдавал каскад ярких, хотя и не всегда точных заклинаний: «Экспеллиармус! Риктусемпра!» — он двигался как молния, непредсказуемо, полагаясь на удачу и кураж. Минхо же был расчетлив и хладнокровен. Его «Протего» было идеальным, а контратаки — выверенными и почти ленивыми. Он не стремился уничтожить противника, он хотел его запутать, унизить, заставить ошибиться. — Ты дерешься так же, как и думаешь, Хан, — бросил ему Минхо во время одной из стычек, растягивая его фамилию с особым пренебрежением. — Много шума и никакой стратегии. Типичный гриффиндорец. — А ты дерешься как занудный старый библиотекарь, Ли, — парировал Джисон, вытирая пот со лба и широко улыбаясь. — Слишком предсказуемо! Типичный слизеринец. --- Шесть лет спустя Время в Хогвартсе имеет свойство течь незаметно, словно песок сквозь пальцы. Первый курс сменялся вторым, третий — четвертым. Джисон вытянулся, раздался в плечах, стал капитаном гриффиндорской команды по квиддичу и одним из лучших ловцов за последнее десятилетие. Его волосы всё так же непослушно падали на глаза, а улыбка оставалась такой же открытой и заразительной, но детская восторженность переплавилась в спокойную, уверенную харизму. Он научился думать, прежде чем действовать, — по крайней мере, иногда. Минхо же превратился в того, кем ему и предназначалось стать. Староста Слизерина, безупречный на вид и опасный в дуэли, он двигался по коридорам Хогвартса с грацией хищника, знающего свою территорию. Его лицо утратило детскую округлость, став по-настоящему красивым той холодной, точеной красотой, что притягивает взгляды и одновременно предупреждает об опасности. Острые скулы, темные глаза, в которых редко можно было что-то прочесть, и неизменная полуулыбка, способная вывести из себя любого. За шесть лет он так и не проиграл ни одной дуэли. Кроме одной — но тот случай на пятом курсе он предпочитал не вспоминать, особенно потому, что Джисон тогда великодушно помог ему подняться, а не добил. Их противостояние стало легендой Хогвартса. Младшекурсники рассказывали истории о том, как Хан и Ли соревновались буквально во всём: в квиддиче, в дуэлях, в оценках, даже в том, кто быстрее добежит до теплиц на урок травологии. Но те, кто знал их дольше, — их однокурсники, — замечали то, что ускользало от посторонних глаз. Как Джисон, сам того не замечая, следил взглядом за слизеринским столом, когда Минхо не появлялся на ужине. Как Минхо, проходя мимо гриффиндорской трибуны во время матча, чуть замедлял шаг, выискивая глазами знакомую фигуру в ало-золотом. Как ядовитые комментарии с годами стали скорее ритуалом, чем настоящими оскорблениями, — привычной пикировкой, без которой им обоим было бы скучно. --- Шел декабрь седьмого, последнего года обучения. Хогвартс нарядился к Рождеству: двенадцать гигантских елей стояли в Большом зале, с потолка, заколдованного под звездное небо, падали крупные хлопья снега, исчезая, не долетая до пола. На подоконниках мерцали ледяные узоры, а в каминах общих гостиных круглосуточно горел огонь. Джисон собирался ехать домой на каникулы, но его родители, оба работающие в Министерстве Магии, срочно уехали в командировку в Японию — как и шесть лет назад, история повторялась, только теперь к ней добавилась ирония судьбы. Минхо же, с типичным для него ледяным высокомерием, сообщил на прощание немногочисленным друзьям, что предпочитает провести каникулы в тишине замка, а не в «провинциальной скуке семейного поместья Ли». На самом деле его родители были в отъезде по делам, связанным с бизнесом, и возвращаться в пустой дом ему не хотелось. Судьба, обладающая своеобразным чувством юмора, распорядилась так, что на совершеннолетие им обоим выпало остаться в Хогвартсе вдвоем. Точнее, не совсем вдвоем — вместе с тремя десятками других студентов, чьи семьи по разным причинам не могли или не хотели забирать детей на каникулы. Профессор МакГонагалл, нынешний директор, распорядилась поставить в центре Большого зала один общий длинный стол, потому что рассаживать по четыре человека за гигантскими факультетскими столами было просто нелепо. Тридцать семь студентов — именно столько их осталось в замке — едва занимали половину этого стола. Так Хан Джисон и Ли Минхо, в возрасте семнадцати лет, впервые за шесть лет вражды оказались за одним столом, сидя друг напротив друга на завтраки, обеды и ужины. Первые два дня каникул прошли в вооруженном нейтралитете. Они сидели за столом, разделенные ледяным молчанием, обмениваясь лишь дежурными колкостями, когда того требовала ситуация. Джисон громко обсуждал с парой оставшихся гриффиндорцев планы на день — в основном катание на санках, исследование тайных ходов замка и неспешную подготовку к экзаменам ЖАБА. Минхо же молча поглощал пищу с видом принца, по ошибке попавшего в придорожную таверну, иногда обмениваясь скупыми фразами с двумя одинокими когтевранцами-семикурсниками, которые предпочитали его компанию за интеллектуальные беседы. За эти шесть лет Джисон успел выучить Ли Минхо наизусть, хоть и никогда не признался бы в этом даже под пыткой. Он знал, что Минхо ненавидит, когда чай слишком горячий, и всегда ждет ровно три минуты, прежде чем сделать первый глоток. Что он читает книги на японском и корейском в оригинале. Что у него аллергия на лунный камень, и он никогда не появляется в коридорах во время полнолуния. И, самое важное, — что у Минхо, этого холодного аристократа с ледяным сердцем, была одна маленькая, тщательно скрываемая слабость. Сладости. Не просто сладости, а конкретнейший сорт маггловских конфет — корейские «Кроваво-красные лепестки», которые выпускала одна маленькая семейная кондитерская, не имеющая отношения к магическому миру. Это было нелепо, почти стыдно для чистокровного волшебника, и Минхо скрывал это с тщательностью, достойной государственной тайны. Но на пятом курсе Джисон случайно увидел, как Минхо, думая, что его никто не видит, в библиотеке украдкой разворачивает знакомую коробку, и на его лице появляется то, чего Джисон не видел никогда прежде, — абсолютное, беззащитное, почти детское удовольствие. На третий день каникул, за ужином, когда подавали десерт, Джисон получил посылку от бабушки — традиционные корейские сладости, которые она присылала каждое Рождество, свято веря, что ее внук всё еще обожает их так же, как в детстве. Открыв коробку, он на мгновение замер. Внутри лежали три упаковки «Кроваво-красных лепестков» — именно тех самых. Джисон терпеть их не мог: слишком сладкие, с приторным цветочным послевкусием, которое, казалось, оставалось во рту несколько часов. Но вместо привычного раздражения он почувствовал странный, ничем не обоснованный прилив решимости. Бабушка не узнает. Ей он скажет, что съел всё сам, еще и добавки попросит. Действуя прежде, чем рациональная часть мозга успела вмешаться — типично гриффиндорская черта, от которой он так и не избавился, — Джисон взял коробку, поднялся со своего места, обошел стол и со стуком поставил конфеты прямо перед тарелкой Минхо. Тот замер с поднесенной к губам чашкой чая. За столом повисла тишина. Пять или шесть студентов, сидящих поблизости, уставились на них с откровенным любопытством — вражда Хана и Ли была известна каждому. — Держи, Ли, — буркнул Джисон, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно и даже грубовато. — Мне эту гадость бабушка прислала. Терпеть не могу приторный вкус, а выкидывать — рука не поднимается, семейное. — Он сделал паузу и добавил с кривоватой улыбкой: — Слышал, ты по сладкому. Так пользуйся. Минхо медленно, очень медленно опустил чашку на блюдце. Его лицо не выражало ничего — безупречная маска, которую он оттачивал годами, — но Джисон успел заметить вспышку в глубине темных глаз. Мгновенную, как молния, и такую же обжигающую. Смесь оскорбленного достоинства, подозрения и — неужели? — паники. Ли Минхо, непробиваемый, ледяной Ли Минхо, был застигнут врасплох. — Я не нуждаюсь в твоих подачках, Хан, — процедил он, но голос чуть дрогнул на его фамилии. — И я не «по сладкому». — Ага, конечно, — Джисон скрестил руки на груди и ухмыльнулся открыто, по-гриффиндорски. — Я видел тебя на пятом курсе в библиотеке. Секция истории магии, третий стеллаж слева, поздний вечер. Ты тогда чуть не мурлыкал, уплетая такую же коробку. Можешь отрицать сколько угодно. По лицу Минхо пробежала тень — не злости, нет, скорее удивления, смешанного с чем-то неуловимым, что Джисон не мог расшифровать. Слизеринец открыл рот, чтобы возразить, но понял, что это бесполезно. Улики были неопровержимы. Он был пойман с поличным шесть лет назад, просто не знал об этом до сих пор. — Ты следил за мной? — спросил он тихо, почти шепотом, так, чтобы слышал только Джисон. — Просто оказался в нужном месте в нужное время, — пожал плечами Джисон. — Бери давай. Они вкусные, просто не в моем вкусе. Он развернулся и пошел на свое место, чувствуя, как горят кончики ушей. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем он это сделал? Зачем раскрыл карту, которую держал при себе два года? Глупо. Глупо, глупо, глупо. Но когда он сел и рискнул бросить взгляд на Минхо, коробки на столе уже не было. А слизеринец, делая вид, что поправляет воротничок безупречно выглаженной рубашки, очень тщательно облизывал уголок губ. Минхо, как истинный слизеринец, не мог оставить долг неоплаченным. Это был вопрос принципа, чести, воспитания — называйте как угодно. В мире чистокровных волшебников любой незакрытый жест был слабостью, а слабость — непозволительной роскошью. И теперь он был должен гриффиндорцу ответный ход. Такой же личный. Такой же неожиданный. Такой же бьющий в самое сердце. Возможность представилась раньше, чем он ожидал. На следующий день, бесцельно бродя по замку — каникулы давали слишком много свободного времени, — Минхо проходил мимо одного из заброшенных классов на пятом этаже и услышал голос Джисона. Вернее, не столько голос, сколько музыку. Старую, звучащую с характерным шипением и потрескиванием, доносящуюся из дребезжащего динамика маггловского плеера — артефакта, который Джисон, известный своим увлечением маггловской культурой, пронес в Хогвартс еще на первом курсе. Минхо замер у приоткрытой двери, оставаясь в тени коридора. — Да чтоб тебя, — услышал он раздосадованный голос Джисона. — Опять зажевывает пленку. Феликс, я тебе говорю, этот плеер дышит на ладан. Еще год — и он просто рассыплется. — Так купи новый, — донесся голос его друга, Феликса Ли, хаффлпаффца, который тоже остался на каникулы. — Не могу. Новая модель стоит целое состояние, а родители сказали, что это не «необходимая вещь». Придется ждать выпуска и зарабатывать самому. Минхо отступил от двери и бесшумно двинулся дальше по коридору, но в голове его уже закрутились шестеренки плана. Седьмой курс, стажировка в Министерстве, связи его семьи и — самое главное — Чонин, его друг и однокурсник, чьи родители держали лавку магических редкостей в Лютном переулке и который должен был приехать в Хогвартс сразу после Рождества. У Чонина можно было достать что угодно, особенно если дело касалось контрабандной или «не совсем легальной» маггловской техники, адаптированной для работы в условиях высокой магической концентрации. План созрел за одну ночь. Минхо написал Чонину письмо, используя свою сову — быструю и неприметную. В письме он был краток и деловит: «Нужна новейшая модель маггловского плеера, та, что с шумоподавлением и улучшенным звуком. Обработанная для Хогвартса. Деньги не имеют значения, оплачу при встрече. Срочно». Никаких объяснений, зачем и кому, — Чонин знал его достаточно хорошо, чтобы не задавать лишних вопросов. Через день сова вернулась со свертком и короткой запиской: «Лучшая модель. Работает в любых магических зонах. Ты должен мне пятнадцать галлеонов и объяснение. Последнее — по желанию. Ч.Я.» Теперь оставалось только придумать, как вручить это Джисону, не потеряв лица. Минхо не мог просто подойти и отдать плеер — это было бы слишком прямолинейно и не в его стиле. Нужна была легенда, флер безразличия, который превратил бы этот жест из подарка в нечто иное. Он нашел решение элегантное, как и всё, что он делал. На следующее утро, когда Джисон в одиночестве завтракал в Большом зале — Феликс ушел на встречу с профессором Спраут по поводу дополнительного проекта, — рядом с его тарелкой с громким хлопком материализовался домовик-эльф. В руках у него был аккуратный сверток в коричневой бумаге, перевязанный простой бечевкой. — Подарок для мистера Хана, — пропищал он, поклонился и исчез с новым хлопком прежде, чем Джисон успел хоть что-то спросить. Джисон уставился на сверток. Подарок? Ему? Посреди каникул? Он осторожно развернул бумагу, и дыхание у него перехватило. Внутри лежал новенький, блестящий маггловский плеер — последняя модель, та самая, которую он рассматривал в витрине магазина в Лондоне прошлым летом и даже не осмеливался мечтать о ней. Гладкий корпус, удобные кнопки, наушники с мягкими амбушюрами, которые обещали кристально чистый звук. А рядом — небольшая записка, написанная острым, летящим почерком, который он узнал бы из тысячи. Почерком, который он видел на общих конспектах, на табличках дуэльного клуба и — стыдно признаться — иногда рассматривал на чужих пергаментах дольше, чем следовало бы. «Твой маггловский хлам, который ты имеешь наглость называть плеером, раздражает мой слух даже на приличном расстоянии. Это не подарок, Хан, — это вложение в моё собственное душевное спокойствие. Никогда больше не включай ту старую рухлядь в моём присутствии. P.S. Конфеты были отвратительно приторными, но я их съел. Из уважения к твоей бабушке. Л.М.» Джисон перечитал записку трижды. На его лице медленно расползалась улыбка — не гриффиндорская, широкая и открытая, а какая-то совсем другая. Мягкая. Почти растерянная. — Вот же жук слизеринский, — пробормотал он себе под нос, но в голосе не было ни капли злости. Только восхищение. Как? Как Минхо узнал? Он что, подслушивал? А главное — зачем ему это? Зачем тратить время, связи и, очевидно, немалые деньги на того, кого он шесть лет называл не иначе как «гриффиндорским недоразумением»? Весь день Джисон ходил сам не свой. Новый плеер лежал в кармане мантии приятной тяжестью, наушники обхватывали шею, а в груди поселилось какое-то странное, непривычное тепло. Он чувствовал себя... не так, как должен чувствовать человек, получивший подарок от врага. Это было слишком личное. Слишком точное попадание. Слишком много усилий для того, чтобы назвать это «вложением в душевное спокойствие». За ужином он дождался, пока Минхо займет свое место напротив, и еще несколько минут — пока слизеринец с аристократической неторопливостью раскладывал салфетку и наливал чай. Джисон выжидал. Семь лет в Гриффиндоре научили его не только храбрости, но и терпению. Иногда. — Эй, Ли, — позвал он наконец, когда Минхо поднес чашку к губам. — Я знаю, что это ты. Минхо замер. Чашка застыла в сантиметре от его губ. Он медленно, очень медленно опустил ее обратно на блюдце и поднял взгляд на Джисона. Темные глаза, в которых обычно ничего нельзя было прочесть, на этот раз смотрели с легким, едва уловимым напряжением. — Я выражаюсь предельно ясно в своих записках, Хан. Не понимаю, что тебя смущает. — Да нет, с запиской всё понятно. Я не понимаю другого. — Джисон подался вперед, положив локти на стол. — Зачем? И не надо про «душевное спокойствие». Я знаю, сколько стоят такие плееры. И сколько усилий нужно, чтобы достать обработанную для Хогвартса модель за три дня. Ты не просто «случайно» это сделал. За столом повисла пауза. Несколько студентов поблизости сделали вид, что очень увлечены своими тарелками, но их уши горели от любопытства. Минхо выдержал паузу. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы правой руки едва заметно сжали край скатерти — единственный признак того, что внутри него что-то происходит. — Ты отдал мне то, что было дорого тебе. Не притворяйся, я знаю, что ты любишь эти конфеты. — Голос его звучал ровно и холодно, но последние слова упали в тишину тяжело, как камень в воду. Джисон моргнул. — Откуда ты... — Ты думаешь, только ты умеешь подмечать детали? — перебил его Минхо, и уголок его рта чуть дернулся вверх в полуулыбке. — Третий курс, Хан. Ты получил такую же коробку от бабушки и съел почти всё в одиночку в гостиной Гриффиндора. Я проходил мимо и видел. Через два дня на дуэльном клубе ты двигался медленнее обычного — классические симптомы сахарного перегруза. Так что не нужно мне рассказывать, что ты их терпеть не можешь. Джисон открыл рот, закрыл. Он чувствовал, как щеки заливает румянцем. Его поймали с поличным — так же, как он поймал Минхо два года назад. Зеркало. Отражение его собственного приема. — Я... — начал он. — Ты отдал мне то, что любишь, под предлогом, что не любишь, — продолжил Минхо, и его голос стал тише, почти интимным. — Это было благородно, по-гриффиндорски глупо и абсолютно прозрачно. Семья Ли всегда платит по счетам. — Он взял чашку и сделал глоток, идеально ровно, без единого лишнего движения. — Теперь мы квиты. Война продолжается. Только теперь на равных. Он вернулся к еде, всем видом показывая, что разговор окончен. Студенты вокруг разочарованно переглянулись — зрелище, на которое они надеялись, не состоялось. Ни взрывов, ни проклятий, ни драки. Только двое семикурсников, смотрящих друг на друга через стол так, будто видят впервые. Джисон еще несколько секунд смотрел на Минхо, потом медленно выдохнул и опустил взгляд в свою тарелку. На губах его играла улыбка — на этот раз та самая, новая, которую он пока не готов был показывать миру. — На равных, значит? — пробормотал он, накалывая на вилку кусочек картофеля. — Ну-ну. Посмотрим, кто кого. Война продолжалась, да. Но это была уже совсем другая война. Она пахла сладкими рождественскими конфетами и звучала кристально чистой музыкой из новых наушников. За столом, где сидело тридцать семь человек, между Гриффиндором и Слизерином протянулась тонкая, но прочная нить, и никто, кроме них двоих, до конца не понимал, что происходит. Впрочем, осталось в Хогвартсе еще одно существо, которое понимало всё с самого начала. Древняя Распределяющая Шляпа, дремлющая в кабинете директора, во сне усмехнулась про себя, вспоминая двух одиннадцатилетних мальчиков, которых она едва не отправила на один факультет. Да, едва. Но иногда, думала она, разница в цветах галстуков делает историю намного интереснее. После обмена подарками что-то неуловимо сдвинулось в общение между ними. Они всё ещё сидели за общим столом друг напротив друга, всё ещё обменивались колкостями, всё ещё делали вид, что ничего не изменилось. Но Джисон заметил, что теперь, когда он смотрит на Минхо, в груди возникает странное, тянущее чувство — будто он забыл что-то важное и никак не может вспомнить, что именно. А Минхо заметил, что теперь, когда Джисон смотрит на него, ему почему-то трудно удерживать на лице привычную маску ледяного безразличия. Каникулы кончились, студенты вернулись, столы факультетов снова разъехались по разным концам Большого зала, и они снова оказались каждый на своей стороне — в прямом и переносном смысле. Но нить, протянувшаяся между ними за те две недели, когда они сидели лицом к лицу, никуда не делась. Она просто стала тоньше, незаметнее для посторонних глаз. А потом начался финальный сезон квиддича. Для семикурсников это был последний шанс. Последний шанс выиграть Кубок школы, последний шанс вписать свое имя в историю Хогвартса, последний шанс почувствовать этот ни с чем не сравнимый восторг полета в цветах своего факультета. И для Джисона, капитана гриффиндорской команды, и для Минхо, который стал капитаном слизеринской ещё в прошлом году, предстоящий матч Гриффиндор против Слизерина был чем-то гораздо большим, чем просто игра. Это была кульминация шести лет соперничества. За неделю до матча тренировки обеих команд стали ежедневными. Гриффиндорцы вставали в шесть утра, чтобы занять поле до рассвета; слизеринцы, ведомые Минхо, приходили вечером, когда солнце уже садилось за Запретный лес, и тренировались почти в полной темноте, отрабатывая точность пасов вслепую. Оба капитана выжимали из своих команд всё возможное и невозможное, и напряжение нарастало с каждым днём. Джисон почти не спал. Он лежал ночами в своей кровати в башне Гриффиндора, глядя в балдахин, и прокручивал в голове стратегии. Слизеринская команда была сильна — пожалуй, сильнейшая за все годы его учебы. Их охотники работали как единый механизм, загонщики были безжалостны, вратарь почти не пропускал. Но главной проблемой был Минхо. Джисон играл ловца. Минхо играл ловца. Исход матча всегда сводился к их личной дуэли. За день до игры они столкнулись в библиотеке. Джисон сидел над конспектами, но на самом деле рисовал на полях пергамента схемы перемещений снитча — он знал, что мадам Пинс убьет его, если заметит, но остановиться не мог. Минхо вошел бесшумно, как всегда, и, проходя мимо его стола, бросил короткий, но весомый комментарий: — Твоя тактика «поймаю на удаче» в этот раз не сработает, Хан. Джисон поднял голову. Минхо стоял над ним — чёрная мантия, идеально завязанный серебристо-зелёный галстук, волосы, уложенные волосок к волоску, и эта вечная, доводящая до бешенства полуулыбка. — У меня нет тактики «поймаю на удаче», — возмутился Джисон. — У меня тактика «поймаю, потому что я лучший». — Лучший в чём? В падениях с метлы? — Минхо приподнял одну бровь. — Помнится, на четвертом курсе ты врезался в трибуну и сломал два ребра. — А ты на пятом курсе врезался в меня и сломал себе нос, — парировал Джисон, расплываясь в улыбке. — Я до сих пор считаю, что это был лучший момент того матча. Минхо чуть заметно нахмурился — видимо, воспоминание было всё ещё болезненным. Но Джисон успел заметить, как в глубине его глаз что-то сверкнуло. Что-то похожее на смех. — Увидимся завтра на поле, — сказал Минхо, разворачиваясь. — Постарайся не упасть с метлы до того, как я поймаю снитч. Хочу честной победы. — Мечтай, Ли. Мечтай. В ночь перед матчем Джисон почти не спал. Он стоял у окна в гостиной Гриффиндора в три часа ночи, глядя на залитое лунным светом квиддичное поле, и думал. Думал не столько об игре, сколько о том, что чувствует, когда смотрит на Минхо. Это было какое-то новое, невозможное, совершенно неподобающее чувство. Чувство, которое не имело права на существование между гриффиндорцем и слизеринцем, между капитанами соперничающих команд, между Ханом и Ли. И всё же оно было. На следующее утро трибуны гудели. Весь Хогвартс, казалось, собрался на квиддичном стадионе: ало-золотые флаги Гриффиндора с одной стороны, серебристо-зелёные знамёна Слизерина — с другой. Комментатор Ли Минхёк, семикурсник с Хаффлпаффа, уже разогревал публику шутками, профессор Хуч проверяла инвентарь, а команды выстроились в центре поля, глядя друг на друга с той особой смесью уважения и ненависти, которая бывает только между достойными соперниками. — Капитаны, пожмите руки, — скомандовала мадам Хуч. Джисон и Минхо вышли вперед. Их руки встретились в крепком, почти болезненном пожатии. Ладонь Минхо была холодной, пальцы — длинными и цепкими. Джисон почувствовал, как по коже пробежал электрический разряд. — Удачи, Хан, — сказал Минхо. — Она тебе понадобится. — Удачи, Ли, — ответил Джисон. — Постарайся не проиграть слишком быстро. Их взгляды встретились и задержались на долю секунды дольше, чем требовали приличия. Потом Минхо отпустил его руку и резко развернулся к своей команде. Свисток. Мётлы взмыли в воздух. Игра началась. Первый час был чистым безумием. Слизеринские охотники забили три гола подряд, прежде чем гриффиндорская защита проснулась и начала отбиваться. Загонщики с обеих сторон работали на износ: бладжеры свистели в воздухе, как пушечные ядра, и несколько раз Джисон уворачивался буквально в сантиметре от столкновения. Счёт рос с обеих сторон: 50-40 в пользу Слизерина, потом 80-70 в пользу Гриффиндора, потом 110-100 снова в пользу Слизерина. А снитча всё не было. Джисон парил высоко над полем, откуда было видно всё как на ладони. Ветер трепал волосы, холодный февральский воздух обжигал лёгкие, но он не чувствовал ни усталости, ни холода — только азарт, чистый, как огонь. Он знал, что Минхо где-то рядом, тоже высматривает золотой проблеск. И знал, что рано или поздно один из них его увидит. Снитч мелькнул на сороковой минуте — крошечная золотая искра у самой земли, возле слизеринских ворот. Джисон спикировал вниз, прижавшись к метле так, что встречный ветер едва не срывал с него очки. Краем глаза он заметил, как Минхо рванул наперерез — чёрная мантия развевалась за спиной, как крылья огромной хищной птицы. Они неслись к снитчу с двух сторон, и расстояние между ними сокращалось: пятьдесят метров, тридцать, десять... Минхо был ближе. Его рука уже тянулась к снитчу, пальцы почти сомкнулись вокруг золотого шарика. И тогда Джисон сделал единственное, что мог — он резко вильнул влево, подрезая траекторию. Правила допускали это, если мётлы не соприкасались. Минхо, не успев среагировать, вынужденно ушёл вверх, на мгновение потеряв цель. Снитч, словно издеваясь, юркнул в сторону и снова исчез среди трибун. — Грязный приём, Хан! — крикнул Минхо, и в его голосе было больше восхищения, чем злости. — Честная игра, Ли! — крикнул в ответ Джисон, ухмыляясь. Матч продолжался. Ещё час. Ещё два. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Счёт вырос до 210-190 в пользу Слизерина — их охотники были безжалостны, и гриффиндорский вратарь пропустил несколько обидных голов. Если Минхо поймает снитч сейчас, игра закончится с разгромным счётом. Если Джисон — Гриффиндор вырвет победу. Всё зависело от них двоих. Снитч появился снова, когда солнце уже наполовину скрылось за башнями Хогвартса. Он возник прямо между Джисоном и Минхо, на равном расстоянии от обоих, и на мгновение замер, словно приглашая их к финальной гонке. Они сорвались одновременно. Мётлы неслись вперёд на предельной скорости. Ветер выл в ушах, слёзы текли из глаз, пальцы, сжимавшие древко, онемели от напряжения. Они летели плечом к плечу — так близко, что Джисон чувствовал тепло, исходящее от Минхо, и видел каждую капельку пота на его виске, и замечал, как тот кусает губу в момент предельной концентрации. Снитч был уже совсем рядом. Один рывок — и всё будет кончено. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Бладжер — сумасшедший, дикий, выпущенный слизеринским загонщиком, который явно метил в Джисона, но промахнулся — врезался в хвост метлы Минхо. Раздался треск, метла дёрнулась, и Минхо, потеряв равновесие, сорвался. Он не упал сразу — успел зацепиться одной рукой за древко. Но метла, лишённая управления, начала беспорядочно вращаться. Джисон, уже вытянувший руку за снитчем, услышал сдавленный вскрик — не испуганный, скорее раздражённый, но в нём была паника, тщательно скрываемая, но всё же паника. Он обернулся и увидел, как Минхо болтается на высоте пятидесяти метров, пытаясь удержаться одной рукой. Снитч был прямо перед ним. Золотой шарик, такой близкий, что он видел, как на его крылышках играют блики закатного солнца. Одно движение — и он поймает его. Одно движение — и Гриффиндор выиграет. Одно движение — и шесть лет соперничества завершатся его триумфом. Джисон развернул метлу. Он спикировал вниз быстрее, чем когда-либо в жизни. Ветер рвал волосы, воздух превратился в ледяную стену, но он не сбавлял скорость. Он видел, как пальцы Минхо соскальзывают с древка — один, второй, сейчас сорвётся. Джисон вытянул руку. — Хватайся! Минхо поднял на него глаза — дикие, тёмные, полные недоверия и какого-то сложного чувства, которое Джисон не мог расшифровать. — Хватайся, идиот! Их пальцы сомкнулись. Джисон дёрнул его на себя с такой силой, что они оба едва не слетели с метлы. Минхо перевалился через древко позади него, судорожно вцепившись в его талию. Его руки дрожали — Джисон чувствовал эту дрожь даже сквозь плотную квиддичную мантию. От него пахло мятой, кожей и ветром. Его дыхание было рваным, горячим, щекотало шею. — Ты... ты псих, — выдохнул Минхо прямо ему в спину. Голос звучал глухо, сдавленно, совсем не так, как обычно — без надменности, без холода, без этой вечной насмешки. — Снитч был прямо перед тобой. — Да, — ответил Джисон, выравнивая метлу. Его сердце колотилось где-то в горле. — Был. — Ты мог выиграть. — Да. — Почему? Джисон не ответил. Он и сам до конца не знал, почему. Знал только, что когда он увидел, как Минхо срывается, что-то внутри него — инстинкт, рефлекс, чувство, более древнее и сильное, чем любая логика, — рвануло его вниз быстрее, чем он успел подумать. Знал, что победа не стоила бы ничего, если бы ценой была жизнь Минхо. Знал то, что боялся признать даже самому себе. Мадам Хуч остановила игру. Обе команды приземлились. Снитч улетел, матч объявили приостановленным, дату переигровки должны были назначить позже. Студенты гудели: одни — возмущённо, другие — восхищённо, третьи просто в шоке, не веря своим глазам. Капитан Гриффиндора, заклятый враг капитана Слизерина, пожертвовал победой ради спасения соперника. Такое не каждый день увидишь, даже в Хогвартсе. Когда они приземлились, ноги Минхо подкосились. Он не упал — устоял, схватившись за плечо Джисона. Его лицо было белее мела, губы сжаты в тонкую линию. Он посмотрел на Джисона долгим, странным взглядом, в котором смешались злость, благодарность и что-то ещё — что-то тёмное, глубокое, такое, что Джисон не мог расшифровать, хоть и пытался. — Ты проиграл из-за меня, — сказал Минхо тихо, чтобы слышал только он. Его голос был ровным, но в нём появилась какая-то надтреснутая нота, которой Джисон никогда раньше не слышал. — Ты понимаешь, что ты наделал? Твоя команда... кубок... всё. Ты проиграл. — Ещё нет, — Джисон улыбнулся, хотя ноги у самого дрожали. Адреналин постепенно отпускал, и его накрывало осознание того, что он только что сделал. — Назначат переигровку. Вот тогда и посмотрим. — Ты понимаешь, что я не смогу... — Минхо запнулся, и это было настолько на него не похоже, что Джисон замер. — Я твой должник. Теперь уже... — он сглотнул, и на его шее дёрнулся кадык, — ...не за плеер и конфеты. По-настоящему. Жизнь. Ты спас мне жизнь, Хан. Как мне теперь смотреть на тебя на дуэлях? Как играть против тебя? — Так же, как и раньше, — пожал плечами Джисон. — С той разницей, что теперь у тебя есть повод перестать называть меня «гриффиндорским недоразумением». Минхо открыл рот, потом закрыл. Его пальцы всё ещё сжимали плечо Джисона — крепко, до боли, но Джисон не отстранялся. Ему не хотелось отстраняться. Ему хотелось, чтобы этот момент длился ещё немного. Чтобы Минхо продолжал смотреть на него вот так — без маски, без льда, без привычной брони. — Идём, — сказал он наконец, высвобождаясь из хватки Минхо, хотя это стоило ему усилия. — Тебе надо в больничное крыло. Ты весь дрожишь. — Я не дрожу, — возразил Минхо, но его зубы выбивали мелкую дробь, и Джисон видел, что колени у него всё ещё подгибаются. — Дрожишь. Идём. И Минхо, впервые за шесть лет, не нашёлся, что возразить. Они шли к замку молча. Солнце уже село, небо стало тёмно-синим, и первые звёзды начали проступать над башнями. Позади них трибуны всё ещё гудели — матч обсуждали, спорили, делали ставки на переигровку. Но Джисон не думал о матче. Он думал о том, как ладони Минхо обхватывали его талию на метле. О том, как его дыхание обжигало шею. О том, что он чувствовал, когда их пальцы сомкнулись над пропастью. И о том, что это чувство было совсем не похоже на ненависть. В больничном крыле мадам Помфри осмотрела Минхо и заключила, что серьёзных повреждений нет — только растяжение запястья, несколько синяков и общее переохлаждение. Она заставила его выпить бодроперцовое зелье, укутала в одеяло и велела лежать минимум час. Джисон сидел на соседней койке просто так — никаких травм у него не было, но мадам Помфри, бросив на него проницательный взгляд, сказала: «Вы тоже останьтесь, мистер Хан. Отойдёте от адреналина». Они сидели в тишине. В камине потрескивали дрова. За окнами окончательно стемнело, и звёзды теперь сияли в полную силу, яркие и холодные. Минхо лежал на спине, глядя в потолок, и молчал. Джисон сидел на своей койке, свесив ноги, и тоже молчал. Молчание было не напряжённым — скорее задумчивым, тяжёлым от всего, что осталось невысказанным. — Зачем ты это сделал? — спросил Минхо наконец. Его голос звучал глухо, почти устало. — И не говори «не знаю». Ты не настолько глуп. Ты рискнул победой, кубком, репутацией. Ты мог бы быть героем Гриффиндора. Ради чего? Ради того, чтобы спасти слизеринца, который шесть лет портил тебе жизнь? Джисон смотрел на свои руки. На них всё ещё были следы от перчаток. Он думал о том, что ответить. О том, что правда была слишком сложной, слишком внезапной для него самого. — Потому что, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тише, чем он хотел, — ты не «слизеринец, который портил мне жизнь». Ты просто... Ли Минхо. И когда я увидел, что ты падаешь, я не думал о факультетах. Я думал только о том, что не хочу, чтобы ты разбился. Минхо повернул голову и посмотрел на него. В свете камина его лицо казалось вырезанным из мрамора — острые скулы, тёмные глаза, приоткрытые губы. Он смотрел на Джисона без привычной усмешки, без холода, без защиты. Просто смотрел, и в этом взгляде было столько всего, что у Джисона перехватило дыхание. — Ты невозможный человек, Хан Джисон, — медленно произнёс Минхо, и это прозвучало как признание. А потом он отвернулся к стене и больше не сказал ни слова. Мадам Помфри отпустила их через час, и Джисон проводил Минхо до входа в слизеринские подземелья. Минхо перед тем, как исчезнуть за каменной стеной, на мгновение обернулся и посмотрел на него. Всего на мгновение — но этого хватило, чтобы сердце Джисона пропустило удар. — Спасибо, — сказал Минхо тихо, почти неслышно. И исчез. Джисон стоял в пустом коридоре, глядя на каменную кладку, и чувствовал, как что-то внутри него переворачивается, ломается и собирается заново. Что-то, чему он пока не мог дать имя. Переигровку назначили через две недели. Всё это время в школе только и разговоров было, что о «том самом моменте» — как Хан с Гриффиндора спас Ли со Слизерина, пожертвовав снитчем. Первокурсники рассказывали эту историю друг другу, приукрашивая детали до совершенно легендарных масштабов. Феликс, лучший друг Джисона, сначала орал на него за то, что тот упустил победу, а потом обнял и сказал, что гордится им. Гриффиндорская команда сначала бурлила, но быстро успокоилась — переигровка давала им второй шанс, и они намеревались использовать его на полную. Джисон и Минхо избегали друг друга. Не специально — просто так выходило. Каждый раз, когда они сталкивались в коридоре, между ними повисала напряжённая, неловкая пауза. Минхо отводил глаза первым — и это было так на него не похоже, что Джисон не знал, что и думать. Слизеринец, который никогда не уступал ни в чём, теперь избегал его взгляда. Зато Джисон начал замечать маленькие вещи, которые раньше ускользали от его внимания. Как Минхо, проходя мимо гриффиндорского стола, чуть замедляет шаг. Как его взгляд на мгновение задерживается на Джисоне, а потом резко уходит в сторону. Как на зельеварении он теперь не комментирует ошибки Джисона — просто молча поправляет котёл, если они оказываются рядом. Как будто между ними установилось какое-то молчаливое перемирие. За три дня до переигровки они снова встретились поздно вечером. Джисон не мог уснуть и пошёл на квиддичное поле — ему всегда помогало смотреть на звёзды, когда мысли становились слишком тяжёлыми. Он стоял в центре поля, запрокинув голову, когда услышал шаги по траве. — Тоже не спится? — раздался тихий голос. Минхо стоял в нескольких шагах от него, закутанный в тёмно-зелёный шерстяной шарф. Его волосы, обычно безупречно уложенные, были растрёпаны ветром, а в глазах не было привычной холодной брони — только усталость и что-то ещё, что Джисон не мог расшифровать. — Перед матчами всегда, — признался Джисон. — А ты почему не в подземельях? — Захотелось подышать. — Минхо подошёл ближе и встал рядом. Их плечи почти соприкасались. — Знаешь, я думал о том, что ты сказал тогда, в больничном крыле. — Я много чего сказал. — Про то, что ты думал только о том, что не хочешь, чтобы я разбился. Джисон сглотнул. Звёзды над ними были огромными и яркими, луна заливала поле серебряным светом, и мир казался нереальным, как во сне. — Это правда, — сказал он. — Я не врал. — Я знаю. — Минхо повернулся к нему. Его лицо в лунном свете было бледным, почти светящимся, а глаза — тёмными, как два омута. — В том-то и дело, Хан. Ты никогда не врёшь. Ты самый раздражающе честный человек, которого я когда-либо встречал. Ты действуешь импульсивно, громко, безрассудно, и меня это бесило шесть лет. Но теперь... — Теперь? — Теперь я не знаю, что с этим делать, — выдохнул Минхо. Его пальцы сжали шарф, словно он искал опору. — Я привык, что мы враги. Что ты — моя противоположность. Что между нами ничего нет, кроме соперничества. Это было просто. Это было понятно. А теперь... — Теперь? — повторил Джисон, делая крошечный шаг навстречу. — Теперь я боюсь, — тихо сказал Минхо, и эти слова прозвучали как удар колокола в ночной тишине. — Боюсь того, что чувствую, когда смотрю на тебя. Боюсь, что матч закончится, а потом закончится и школа, и я никогда тебе этого не скажу. Джисон перестал дышать. Сердце колотилось где-то в горле, мысли разбегались, как испуганные фестралы, и единственное, что он понимал чётко, кристально ясно, — это то, что он хочет сократить оставшееся расстояние между ними. — Скажи, — прошептал он. — Что ты чувствуешь. Скажи. Минхо поднял на него глаза, и в них больше не было ни холода, ни защиты, ни этой вечной слизеринской брони. Только страх — и что-то огромное, светлое, прорывающееся сквозь страх. — Ты, — сказал он одними губами. — Я чувствую тебя. Каждый раз, когда ты входишь в комнату. Каждый раз, когда ты смеёшься. Каждый раз, когда я вижу тебя на метле, и ты летишь, как будто родился в небе. Я ненавидел тебя за то, что ты заставлял меня это чувствовать. А потом ты спас меня, и я понял, что ненависть кончилась. И никогда не начиналась. Это было что-то другое, с самого начала. Джисон протянул руку и коснулся его лица. Холодные пальцы легли на ледяную кожу — Минхо был замёрзшим, дрожащим, настоящим. Не статуя, не маска, не враг. Просто человек. Просто Ли Минхо, стоящий перед ним в лунном свете. — Я тоже, — сказал Джисон. — С самого начала. Минхо закрыл глаза и выдохнул — длинно, прерывисто, словно сбросил с плеч груз, который нёс шесть лет. Три дня спустя они снова вышли на поле друг против друга. Переигровка матча Гриффиндор против Слизерина вошла в историю Хогвартса как одна из самых захватывающих игр десятилетия. Они гонялись за снитчем почти два часа, и когда Джисон наконец сомкнул пальцы вокруг золотого шарика, принеся Гриффиндору победу, первым, кто подлетел к нему, был не его сокомандник. Минхо подлетел вплотную — так близко, что его колено коснулось колена Джисона. Его лицо раскраснелось от ветра и напряжения, волосы растрепались, галстук сбился набок. Он был похож на человека, который только что проиграл самый важный матч в своей жизни, но на его губах играла странная, почти счастливая улыбка. — Поздравляю, Хан, — сказал он, и в его голосе не было ни горечи, ни злости. — Ты заслужил. — Спасибо, Ли, — ответил Джисон, сжимая снитч в кулаке. — Это был хороший матч. — Это был лучший матч, — поправил его Минхо, и его глаза сверкнули тем самым, знакомым, но теперь уже не холодным огнём. Гриффиндор праздновал победу до утра. Джисона качали на руках, хлопали по плечам, кричали его имя — он был героем, капитаном, принесшим кубок. Но среди всего этого шума, смеха и поздравлений он думал только об одном. О том, как Минхо посмотрел на него после матча. О том, что сказал там, на ночном поле, под звёздами. О том, что будет дальше. Потому что школа заканчивалась. Впереди были экзамены ЖАБА, выпускной и взрослая жизнь за пределами Хогвартса. Но сначала было кое-что ещё. Кое-что, чего они оба ждали шесть лет, сами того не зная. И это случилось не в Большом зале, не на квиддичном поле и не в библиотеке. Это случилось на Астрономической башне, самой высокой точке замка, куда Джисон пришёл через неделю после финального матча, повинуясь записке, написанной уже знакомым острым, летящим почерком. Минхо стоял у парапета, глядя на раскинувшийся внизу Хогвартс. Заходящее солнце красило его волосы в медный оттенок, и он казался не просто красивым — он казался чем-то невозможным, чем-то, что нельзя заключить в слова. — Ты пришёл, — сказал он, не оборачиваясь. — Как я мог не прийти, когда сам Ли Минхо прислал мне записку без единого оскорбления? — усмехнулся Джисон, подходя ближе. — Я проверил, нет ли на пергаменте проклятия. Трижды. — Никаких проклятий, — Минхо наконец повернулся к нему. — Только то, что я должен был сказать тебе ещё тогда, на поле. Или раньше. Или... наверное, ещё на первом курсе, когда ты ворвался в мое купе, сияя глазами, как идиот. — Вообще-то это ты ворвался в моё купе и обозвал меня садовой гномкой, — напомнил Джисон, делая ещё один шаг. Теперь они стояли совсем близко — так близко, что он чувствовал тепло, исходящее от Минхо, и видел, как бьётся жилка на его виске. — Ты был невыносим, — тихо сказал Минхо. — Ты и сейчас невыносим. Но я больше не хочу с этим бороться. Он потянулся вперёд и коснулся губами его губ. Это был лёгкий, почти невесомый поцелуй — короткое прикосновение, которое длилось лишь мгновение и отозвалось во всём теле, как удар грома. Губы Минхо были тёплыми и чуть сухими, и пахло от него мятой и вечерним ветром, и Джисону показалось, что всё внутри него перевернулось и встало на свои места одновременно. Они отстранились, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами. Заходящее солнце заливало Астрономическую башню золотым светом, и ветер трепал полы их мантий, и где-то внизу шумели студенты, не подозревая о том, что только что произошло наверху. — Это было... — начал Джисон. — Шесть лет ожидания, — закончил за него Минхо, и на его губах расцвела та самая улыбка, которую Джисон видел лишь однажды, в библиотеке, когда Минхо думал, что его никто не видит. — Шесть лет, Хан. Ты хоть представляешь, как долго я этого ждал? — Мог бы сказать раньше, — прошептал Джисон, снова наклоняясь ближе. — Мы потеряли столько времени. — Мы не потеряли, — ответил Минхо, и его руки наконец легли на плечи Джисона. — Мы нашли. Не всё сразу, но нашли. И второй поцелуй был совсем не лёгким. Он был долгим, уверенным, настоящим — тем поцелуем, который случается между двумя людьми, прошедшими шесть лет от ненависти до любви и наконец добравшимися до самого важного. Солнце село, звёзды высыпали над Хогвартсом, а они всё стояли на вершине Астрономической башни, не в силах разорвать объятия. Где-то далеко внизу, в Большом зале, студенты рассаживались за столами своих факультетов. Но для Хан Джисона и Ли Минхо факультеты больше не имели значения. Имели значения только они двое — и бесконечное, звёздное небо над головой. ——— Выпускной наступил быстро. Слишком быстро. Казалось, ещё вчера они сражались на дуэльном клубе, гонялись за снитчем под февральским небом и сидели за общим столом на рождественских каникулах. А теперь они стояли в Большом зале, где семь лет назад их распределили по разным факультетам, и ждали, когда профессор МакГонагалл произнесёт прощальную речь. Зал был прекрасен. Сотни свечей парили под заколдованным потолком, который сегодня показывал ясное, звёздное небо — такое же, какое они видели с Астрономической башни в тот вечер, когда всё изменилось. Факультетские столы были сдвинуты к стенам, уступая место рядам стульев для выпускников и гостей. Родители, братья, сёстры, тётушки и дядюшки заполняли пространство, и воздух гудел от смеси гордости, грусти и предвкушения. Джисон стоял в толпе гриффиндорцев, но его взгляд то и дело находил в противоположном конце зала слизеринский ряд. Минхо стоял там — в парадной чёрной мантии с серебристо-зелёной окантовкой, с безупречно завязанным галстуком и значком старосты на груди. Его волосы были уложены волосок к волоску, как всегда, но Джисон знал, какими они бывают растрёпанными после полёта, после поцелуя на башне, после долгих разговоров шёпотом в пустых классах, которые стали их тайным убежищем в последние месяцы учёбы. Минхо словно почувствовал его взгляд и повернул голову. Их глаза встретились через весь зал. Едва заметная улыбка тронула уголки его губ — такая мимолётная, что никто, кроме Джисона, не заметил бы. Джисон улыбнулся в ответ, чувствуя, как сердце пропускает удар. Никто не знал. За те несколько месяцев, что прошли с их первого поцелуя на Астрономической башне, они никому не рассказали. Не потому что стыдились — хотя момент неловкости, безусловно, присутствовал, учитывая их шестилетнюю историю вражды, — а потому что хотели сохранить это только для себя. То, что было между ними, казалось слишком хрупким, слишком новым, чтобы выставлять на всеобщее обозрение. Достаточно было украденных моментов в пустых коридорах, записок, передаваемых через ни о чём не подозревающих домовиков, и редких ночных встреч на Астрономической башне, которая стала «их» местом. — Выпускники две тысячи двадцать шестого года, — голос профессора МакГонагалл разнёсся по залу, — сегодня вы покидаете эти стены. Но помните: Хогвартс навсегда останется вашим домом. Неважно, с какими цветами вы его покидаете, — она обвела взглядом ряды, и её губы чуть дрогнули в улыбке, — важно, с какими людьми вы входите в мир за его пределами. Джисон подумал, что это, пожалуй, самая точная вещь, которую он когда-либо слышал. После церемонии начался банкет. Столы ломились от угощений — праздничный ужин в Хогвартсе всегда был чем-то особенным, но выпускной банкет превосходил всё, что Джисон видел раньше. Золотые тарелки, хрустальные бокалы, искрящееся сливочное пиво и тыквенный сок. Музыка — школьный оркестр под управлением профессора Флитвика — звучала торжественно и чуть печально. Выпускники смеялись, обнимались, обещали писать друг другу каждую неделю. Кто-то уже строил планы на работу в Министерстве, кто-то собирался путешествовать, кто-то — продолжать обучение. Джисон нашёл Минхо возле выхода в сад, когда банкет был в самом разгаре. Слизеринец стоял, прислонившись к каменной арке, и смотрел на праздничную суету с выражением лёгкой отстранённости — словно он уже мысленно покинул этот зал. — Прячешься от поклонников? — спросил Джисон, подходя ближе. — Я слышал, какая-то пятикурсница со Слизерина рыдала, когда ты получал диплом. Говорила, что школа потеряла лучшее, что у неё было. — Она имела в виду мои академические достижения, — сухо ответил Минхо. — Что, впрочем, недалеко от истины. — Твоя скромность, как всегда, поражает. — Это не скромность, Хан, это констатация факта. Двенадцать «Превосходно» на ЖАБА. Между прочим, рекорд факультета. Джисон закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица. Он встал рядом с Минхо, почти касаясь его плечом. В саду за аркой стрекотали сверчки, и тёплый июньский ветер приносил запах роз, которые профессор Спраут выращивала возле теплиц. — Странно, да? — сказал он тихо. — Всё закончилось. — Закончилось, — согласился Минхо. И добавил, помолчав: — И началось. Этим вечером, когда последние гости разошлись, а уставшие выпускники разбрелись по своим гостиным в последний раз, они снова встретились на Астрономической башне. На этот раз — с чемоданом планов и обещаний. — Что теперь? — спросил Джисон, глядя на звёзды. Минхо повернулся к нему. В лунном свете его лицо казалось почти нереальным — вырезанным из мрамора и оживлённым каким-то древним заклинанием. — Теперь, — сказал он, беря Джисона за руку, — мы найдём квартиру. В Лондоне. Я уже присмотрел несколько вариантов. Не слишком далеко от Министерства — я сдал все экзамены на стажировку в Отдел магического правопорядка, а ты, насколько я помню, хотел в Отдел магических игр и спорта. Логистика имеет значение. — Ты... уже искал квартиры? Для нас? — Разумеется. — Минхо выглядел почти оскорблённым. — Ты думал, я оставлю такой важный вопрос на волю случая? Джисон рассмеялся — громко, открыто, тем самым смехом, который Минхо когда-то называл «неприлично гриффиндорским», а теперь слушал с едва заметной, тёплой улыбкой. — Ты невозможен, Ли Минхо. — Я знаю, — ответил тот. — Но ты всё равно меня выбрал. И он был прав. Квартира, которую Минхо нашёл, оказалась идеальной — и Джисон подозревал, что иначе и быть не могло. Минхо подошёл к выбору с той же тщательностью, с какой когда-то нарезал корень асфоделя на зельеварении. Просторная гостиная с большими окнами, выходящими на маггловскую улицу, две спальни (Минхо настаивал на двух, но Джисон заметил, что одна из них почти сразу превратилась в кабинет), небольшая, но уютная кухня и — главное достоинство, за которое Джисон готов был простить любые недостатки, — крошечный балкон с видом на парк. Они переехали в середине июля. День был жарким и солнечным, и они оба взмокли, таская коробки по лестнице. Минхо, разумеется, организовал процесс с военной чёткостью — каждая коробка была подписана, каждый предмет имел своё место. Джисон же отвечал за «моральный дух», что выражалось в том, что он включал маггловскую музыку на новом плеере, подпевал во весь голос и периодически отвлекал Минхо от работы, за что получал раздражённые взгляды, которые, впрочем, становились всё менее раздражёнными с каждым днём. Когда последняя коробка была распакована, они сидели на балконе, пили холодное сливочное пиво и смотрели, как солнце садится за крыши Лондона. Где-то внизу шумели маггловские автомобили, кричали дети, играющие в парке, и лаяла чья-то собака. Это было так не похоже на Хогвартс — и в то же время это был их собственный мир, который они строили вместе. — Знаешь, — сказал Джисон, — я никогда не думал, что буду жить с тобой. Когда мы учились на первом курсе, я был уверен, что ты планируешь моё убийство. — Планировал, — спокойно ответил Минхо, делая глоток пива. — Несколько раз. Особенно после того раза, когда ты взорвал мой котёл на зельеварении на четвёртом курсе. — Это была случайность! — Ты добавил сушёные флоббер-черви вместо корня асфоделя. — Они были похожи! — Они зелёные, Хан. Корень асфоделя — белый. — Ну, я же гриффиндорец, — развёл руками Джисон. — Мы действуем по наитию. Минхо покачал головой, но на его губах появилась та самая улыбка. Взрослая жизнь началась — и она оказалась удивительно уютной. Они быстро выработали рутину, которая странным образом подходила им обоим, несмотря на все различия. Минхо вставал первым — в шесть утра, потому что «утро — самое продуктивное время». Он заваривал чай (чёрный, без сахара, ровно три минуты), просматривал «Ежедневный пророк» и планировал день. Джисон выползал из спальни к семи, всё ещё сонный и взъерошенный, и первым делом требовал кофе и объятий. Минхо ворчал, но обнимал — и с каждым днём его ворчание становилось всё более формальным. Днём они расходились по своим стажировкам. Минхо пропадал в Министерстве, разбирая дела. Джисон работал в Отделе магических игр и спорта, где занимался организацией чемпионатов по квиддичу. Вечерами они готовили ужин по очереди — Минхо готовил изысканные блюда по рецептам, Джисон импровизировал, и результаты его импровизаций варьировались от «шедевра» до «пожарной тревоги». По выходным они летали. Минхо приобрёл две новейшие метлы — «Нимбус-2027» — и они гонялись друг за другом над маггловскими полями, скрытые чарами невидимости. Джисон всё так же выигрывал в скорости, Минхо — в тактике. И всё так же их тренировочные матчи заканчивались спорами, которые плавно перетекали во что-то совсем другое, едва они приземлялись. Но была одна проблема, которая с каждым днём становилась всё очевиднее. То, о чём они почти не говорили, но что висело в воздухе, как невысказанный вопрос. Родители. Родители Джисона знали, что их сын живёт с кем-то. Знали, что этот «кто-то» — его бывший однокурсник. Знали, что он со Слизерина. Но они не знали главного — ни о природе их отношений, ни о том, как давно это началось. Джисон звонил им каждую неделю по маггловскому телефону — привычка, которую он привил родителям ещё со школы, — и каждый раз, когда мать спрашивала: «Ну как там твой сосед?», он менял тему. У Минхо ситуация была сложнее. Семья Ли — древний чистокровный род, консервативный в лучшем смысле слова и пугающе традиционный в худшем. Его родители жили в родовом поместье в Котсуолдсе, окружённые портретами предков, фамильным серебром и ожиданиями, которые передавались из поколения в поколение. Минхо никогда не говорил с ними о личной жизни — не потому что боялся, а потому что считал, что разговор должен состояться в правильное время и в правильном месте. Правильное время наступило, когда решение было принято за них. В начале сентября, когда лето уже начало передавать эстафету осени, в «Ежедневном пророке» вышла статья. Небольшая заметка на шестой полосе, которую большинство читателей, вероятно, даже не заметили. Но репортёр, освещавший благотворительный квиддичный матч, сфотографировал момент, когда двое бывших капитанов Хогвартса — Хан Джисон и Ли Минхо — стояли на поле после игры. Они не обнимались, не целовались, не делали ничего предосудительного. Просто стояли слишком близко, и то, как Минхо смотрел на Джисона, было достаточно красноречивым для того, чтобы пожилая тётушка, читающая газету за утренним чаем, поперхнулась и позвала мужа. Заметка называлась: «Бывшие соперники или нечто большее? Тёплые отношения между капитанами Хогвартса». Она была короткой, почти безобидной, но её хватило. Вечером того же дня, когда Джисон вернулся с работы, Минхо сидел на диване с каменным лицом и смотрел на свёрнутый номер «Пророка». Рядом на столике лежало два письма — одно с гербовой печатью семьи Хан, другое с серебряным вензелем Ли. — Кажется, — сказал Минхо ледяным, слишком спокойным голосом, который Джисон уже научился распознавать как признак крайней степени тревоги, — нам предстоят разговоры. Джисон сел рядом. Взял его за руку — холодную, чуть подрагивающую. — Значит, поговорим, — сказал он просто. — Вместе. Минхо повернулся и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты хоть понимаешь, что мои родители могут… — он осёкся. — Могут что? — Джисон сжал его пальцы крепче. — Не одобрить? Отречься? Мы не в девятнадцатом веке, Минхо. И даже если так — я никуда не уйду. — Ты говоришь как гриффиндорец, — губы Минхо чуть дрогнули. — Храбрый и безрассудный. — А ты говоришь как слизеринец. Осторожный и перестраховывающийся. Минхо вздохнул. Положил голову Джисону на плечо — редкий жест уязвимости, который он позволял себе только дома, только когда они были вдвоём. — Я позвоню своим, — сказал он тихо. — Приглашу их на ужин. Сюда. Пусть увидят всё сами. — Я тоже, — ответил Джисон. — Только, эм, может, не в один день? Мама будет слишком громко плакать, а твой отец, судя по твоим рассказам, слишком громко возмущаться. Боюсь, наша квартира не выдержит такой концентрации эмоций. Минхо тихо рассмеялся — и этот смех, короткий и искренний, сказал Джисону больше, чем любые слова. Первыми приехали родители Джисона. Хан Минсок, его отец, работал в Отделе международного магического сотрудничества — открытый, улыбчивый человек с таким же заразительным смехом, как у сына. Хан Суён, его мать, была целительницей в больнице Святого Мунго — добрая, но с острым, проницательным взглядом, который сразу подмечал любую мелочь. В детстве Джисон не мог скрыть от неё ни одной шалости, и сейчас, в двадцать лет, ситуация не сильно изменилась. Они пришли на ужин в субботу. Минхо приготовил утку с апельсиновым соусом — одно из своих коронных блюд, на которое он потратил весь день, хотя вслух утверждал, что «ни капли не волнуется». Джисон знал, что это ложь, но не комментировал. Он сам волновался достаточно за двоих. — У вас чудесная квартира, — сказала Суён, осматриваясь. — Очень... уютно. Кто отвечает за декор? — Минхо, — признался Джисон. — Я отвечаю за творческий беспорядок. — Это заметно, — хмыкнул Минсок, глядя на стопку журналов по квиддичу, которая угрожала обрушиться в любой момент. — Джисон, ты совсем не изменился. Помню, в детстве мы не могли найти твою кровать под горой игрушек. — Пап! Ужин начался легко. Они говорили о работе — Минсок расспрашивал Минхо об Отделе магического правопорядка, и вскоре они углубились в обсуждение какого-то недавнего закона о регулировании магических существ. Суён расспрашивала Джисона о его проекте — организации школьных квиддичных турниров. Смеялись, передавали друг другу блюда. Всё было так нормально, так правильно, что на мгновение Джисон почти забыл, зачем они здесь. А потом мать отложила вилку, сложила руки на коленях и посмотрела на него тем самым взглядом. — Джисон-а, — сказала она, переходя на корейский, что всегда означало серьёзный разговор, — мы видели заметку в «Пророке». И мы хотели бы услышать от тебя правду. Не потому что верим газетам, а потому что хотим знать, кто для тебя важен. В комнате повисла тишина. Минхо замер с ножом в руке, глядя в тарелку. Джисон выдохнул. Положил ладонь на стол — открытую, беззащитную. — Мам, пап, — сказал он, и голос его почти не дрожал. Почти. — Минхо — не просто мой сосед. И не просто бывший однокурсник. Мы... вместе. Уже почти год. Я знаю, что должен был сказать вам раньше. Просто... — Просто ты боялся, — закончила за него Суён, и в её глазах заблестели слёзы. — Ох, Джисон-а. Глупый мой мальчик. Она поднялась из-за стола, обошла его и обняла сына так крепко, как только матери умеют обнимать. Джисон почувствовал, как что-то внутри него разжимается — пружина, которую он держал сжатой долгие месяцы. — Мы не поэтому пришли, — сказал Минсок, переводя взгляд с сына на Минхо. — Мы пришли, потому что хотели услышать это лично. А ещё — потому что хотели познакомиться с человеком, который сделал нашего сына таким счастливым. — С чего вы взяли, что… — начал Джисон, но осёкся. — Ты звонишь нам каждую неделю последние семь лет, — мягко сказала Суён, отпуская его и возвращаясь на своё место. — И последние полгода твой голос звучит иначе. Счастливее. Мы гадали, в чём дело, а потом увидели заметку и поняли. Минхо поднял глаза от тарелки. Его лицо всё ещё было маской, но Джисон видел, как дрожат его пальцы, сжимающие нож. — Мистер и миссис Хан, — начал он тем формальным тоном, который всегда использовал в стрессовых ситуациях, — я понимаю, что это может быть неожиданным. Я не из того факультета, который обычно ассоциируется с... — он запнулся, подбирая слова, — с надёжностью. Но я хочу заверить вас, что мои намерения в отношении вашего сына абсолютно серьёзны. Минсок посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом — и вдруг рассмеялся. Тепло, открыто, совсем как Джисон. — Молодой человек, — сказал он, — вы только что подали мне утку по рецепту, который, я подозреваю, передаётся в вашей семье не первое поколение, и говорите со мной так, будто просите руки моего сына на королевском приёме. Расслабьтесь. Мы — Хан, а не Малфой. — Малфой? — переспросил Минхо, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на смех. — Старая маггловская шутка, — отмахнулся Минсок. — Джисон, объяснишь потом. Ужин продолжился, но атмосфера стала легче. Суён расспрашивала Минхо о его работе, о семье, о том, как он терпит творческий беспорядок её сына. Минхо отвечал вежливо, но постепенно его формальный тон смягчался. К десерту он даже рассказал историю о том, как Джисон на третьем курсе случайно трансфигурировал свою метлу в гигантскую морковь, и Суён смеялась до слёз. Когда они уходили, мать обняла Джисона у двери и прошептала ему на ухо: — Он хороший. Береги его. И себя. А отец, пожимая Минхо руку, добавил: — Добро пожаловать в семью, сынок. Надеюсь, ты готов к тому, что Джисон будет петь в душе по утрам. — Я живу с этим уже полгода, сэр, — сухо ответил Минхо. — Я ко всему готов. Через две недели настала очередь семьи Ли. Минхо нервничал так, как Джисон не видел его никогда — даже перед финальным матчем за Кубок Хогвартса, даже перед экзаменами ЖАБА, даже в тот день на Астрономической башне, когда он впервые признался в своих чувствах. Он переставлял чашки на кухне трижды, перепроверил сервировку стола пять раз и чуть не спалил запечённого лосося, потому что забыл о нём, пока поправлял салфетки. — Минхо, — Джисон поймал его за руку, когда тот в пятый раз начал переставлять бокалы, — ты же помнишь, что это твои родители? Люди, которые знают тебя с рождения? — Именно поэтому, — отрезал Минхо, высвобождая руку. — Ты не понимаешь. У нас другие традиции. Другие... ожидания. Мой отец — консерватор. Он ожидал, что я приведу в дом чистокровную волшебницу из хорошей семьи. Не бывшего гриффиндорского капитана, который взорвал мой котёл на зельеварении. — Это было десять лет назад! — Он знает эту историю. Я писал ему письма из школы. — Ты писал отцу о моих провалах на зельеварении?! — Это был инцидент, достойный упоминания, — Минхо чуть заметно улыбнулся. — Но если серьёзно: он может быть... сложным. Не злым, нет. Просто холодным. Пока не поймёт, что ты — не угроза его представлениям о том, какой должна быть моя жизнь. Джисон взял его лицо в свои ладони. Минхо попытался отстраниться, но Джисон держал крепко. — Послушай меня. Я не боюсь твоего отца. Я не боюсь традиций. Я не боюсь ничего, кроме мысли о том, что ты можешь из-за всего этого решить, что нам лучше расстаться. Но ты ведь не решишь? — Нет, — тихо ответил Минхо. — Не решу. — Тогда всё остальное не имеет значения. Мы справимся. Вместе. Минхо выдохнул и на мгновение прикрыл глаза. А потом наклонился и поцеловал его — быстро, почти невесомо, но в этом поцелуе было больше благодарности, чем в тысяче слов. Родители Минхо прибыли ровно в семь — пунктуальность была фамильной чертой Ли. Ли Джунхо, отец Минхо, оказался именно таким, каким Джисон его представлял по рассказам: высокий, с идеальной осанкой, острыми чертами лица и проницательными тёмными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Его маггловский костюм сидел безупречно, и только маленький значок на лацкане — серебряная змея, кусающая свой хвост, — выдавал его принадлежность к магическому миру. Ли Даён, мать Минхо, была мягче — элегантная женщина с тёплой улыбкой и теми же раскосыми глазами, что у сына. Она сразу же засыпала Минхо вопросами о его здоровье, питании и о том, достаточно ли он спит, и Джисон понял, от кого у Минхо эта привычка всё контролировать. — У вас милая квартира, — сказала Даён, оглядывая гостиную. — Очень... современная. — Благодарю, — ответил Минхо тоном дипломата на переговорах. — Мы старались создать комфортное пространство. Джисон внутренне поморщился. «Мы»? Минхо говорил о них как о паре прямо сейчас? Без подготовки? Ладно, видимо, план «постепенного подведения» отменяется. Они сели за стол. Лосось, к счастью, не подгорел, и первые несколько минут прошли за светской беседой. Говорили о работе — старший Ли был партнёром в юридической фирме, специализирующейся на магическом праве, и они с Минхо быстро перешли на профессиональный жаргон, который Джисон понимал примерно на треть. Даён расспрашивала Джисона о квиддиче, и он рассказывал ей о своём проекте с таким энтузиазмом, что она даже заинтересовалась — или хорошо притворялась. А потом наступила пауза. Та самая, которая бывает в разговоре перед тем, как кто-то решится сказать что-то важное. — Мы читали «Ежедневный пророк», — произнёс Джунхо, откладывая вилку. Его голос был спокойным, но в нём звенела сталь. — Заметка на шестой полосе. Я полагаю, вы тоже её видели. — Да, отец, — ответил Минхо, выпрямляясь на стуле. Джисон видел, как напряглись его плечи. — Мы видели. — И? Минхо посмотрел на Джисона. Всего на мгновение — но в этом взгляде была целая вечность. — То, что написано в заметке, — правда, — сказал он ровно. — Мы с Джисоном вместе. Уже почти год. Я хотел рассказать вам лично. Так вышло, что газета опередила. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, густая, как сироп. Ли Джунхо смотрел на сына непроницаемым взглядом. Ли Даён замерла с бокалом в руке. Секунда тянулась за секундой, и Джисон чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Понятно, — произнёс наконец Джунхо. — И как давно? — Я же сказал — почти год как мы вместе. До этого — шесть лет вражды и соперничества. — Минхо чуть усмехнулся. — Мы не торопились. — Тот мальчик, о котором ты писал из школы, — вдруг сказала Даён, глядя на сына расширенными глазами. — Который взорвал твой котёл. Который спас тебя на квиддиче. Которого ты называл «самым несносным гриффиндорцем в истории Хогвартса». Это был он? Джисон почувствовал, как его щёки заливает румянец. — Я рассказывал вам о нём? — Минхо выглядел искренне удивлённым. — Каждое лето, — мягко улыбнулась Даён. — Ты думал, мы не замечаем, что половина твоих писем посвящена одному и тому же человеку? «Джисон сегодня опять провалил трансфигурацию», «Джисон поймал снитч за две минуты», «Джисон поспорил со мной о маггловской музыке и, разумеется, проиграл»... Минхо, дорогой, мы знали, что он для тебя важен, задолго до того, как ты сам это понял. Джунхо, который всё это время молчал, откашлялся. Все взгляды обратились к нему. — Мистер Хан, — сказал он, и Джисон напрягся. — Мой сын — слизеринец. А вы — гриффиндорец. В истории нашей семьи были... сложные отношения с Гриффиндором. — Я знаю, сэр, — ответил Джисон, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я изучал историю магии. И я знаю о репутации, которая тянется за обоими факультетами. — И вас это не беспокоит? — Нет, сэр. Минхо не определяется своим факультетом. Как и я. Мы — не просто наши цвета. Джунхо прищурился. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим — таким же, как у Минхо, когда тот собирался выиграть дуэль. — Вы знаете, что мой сын — один из лучших студентов своего поколения. Двенадцать «Превосходно» на ЖАБА. Блестящие перспективы в Министерстве. Наследник рода Ли. — Он сделал паузу. — Если вы намерены оставаться рядом с ним, вы должны понимать, какой уровень ответственности это на вас накладывает. Джисон выдержал его взгляд. — Я понимаю, сэр. Я тоже сдал ЖАБА на «Превосходно» — десять предметов. Я капитан, приведший Гриффиндор к Кубку Хогвартса. У меня перспективная должность в Отделе магических игр. И я люблю вашего сына. Если вам нужны доказательства моей... профпригодности, я могу предоставить рекомендации. Хотя, боюсь, профессор Снейп написал бы не самую лестную. Повисла пауза. А потом — о чудо — Джунхо рассмеялся. Смех у него был сухой, похожий на карканье, но искренний. — Снейп не писал лестных рекомендаций никому, кроме слизеринцев, — сказал он. — То, что вы это знаете, делает вам честь. — Я прочитал много книг по истории Хогвартса, — улыбнулся Джисон. — Хотел понять, с чем имею дело, когда меня распределили в Гриффиндор. — И что вы поняли? — Что факультеты — это только начало истории. А не её конец. Джунхо перевёл взгляд на сына. Минхо сидел, всё ещё напряжённый, но в его глазах теперь горел огонёк, которого Джисон не видел раньше, — надежда. — Минхо, — сказал Джунхо медленно, — ты счастлив? — Да, отец, — ответил Минхо без колебаний. — Да, я счастлив. Джунхо кивнул — коротко, скупо, но в этом кивке было всё, что нужно. — Тогда добро пожаловать в семью, мистер Хан. Даён, которая всё это время молча слушала, вдруг встала из-за стола, подошла к Джисону и, к его полному изумлению, обняла его. — Я знала, — прошептала она ему на ухо. — Я знала с тех пор, как он написал первое письмо из Хогвартса. «Мама, в моём купе сидит ужасный мальчик, он всё время смеётся и размахивает руками». Я сразу поняла, что это — навсегда. Вечер закончился поздно. Джунхо, выпив пару бокалов огненного виски, который Джисон предусмотрительно купил накануне, рассказал несколько историй о собственной учёбе в Хогвартсе: оказывается, он тоже был слизеринцем, и у него тоже была «особая история» с одной гриффиндоркой, которая в итоге стала его женой. — Яблоко от яблони? — улыбнулся Джисон, глядя на Минхо. — Не обольщайся, — фыркнул тот. — Ты всё ещё гриффиндорское недоразумение. Просто теперь — санкционированное семьёй. Когда дверь за родителями закрылась, Минхо прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Джисон сел рядом. — Ну, — сказал он, беря Минхо за руку. — Кажется, мы это сделали. — Сделали, — эхом отозвался Минхо. — Моя мама знала. С самого начала. — Моя, кажется, тоже. Матери вообще много чего знают. Минхо повернулся к нему. Его глаза блестели — возможно, от усталости, а возможно, от чего-то ещё. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что не испугался. За то, что сказал моему отцу то, что сказал. За то, что был собой. — Он помолчал. — За то, что ты — это ты. Джисон улыбнулся и притянул его к себе. Они сидели на полу в прихожей своей квартиры — бывший гриффиндорец и бывший слизеринец, два взрослых человека, которые прошли путь от вражды до любви, от школьных дуэлей до совместных ужинов, от тайных встреч до признания перед родителями. Впереди была целая жизнь: карьера, друзья, может быть, когда-нибудь — собственный дом и семья. Но сейчас, в этот момент, имели значение только они вдвоём. — Знаешь, — пробормотал Джисон в волосы Минхо, — если бы кто-то сказал мне на первом курсе, что я буду жить с тобой и знакомить тебя с родителями, я бы решил, что это какая-то дурацкая шутка. — А я бы наложил на этого кого-то заклятие, — отозвался Минхо. — Слизеринский подход. — Рациональный подход. Они рассмеялись, и смех этот был похож на финальный аккорд в долгой-долгой симфонии. За окнами Лондон мерцал вечерними огнями. В камине потрескивали дрова. И двое бывших врагов, ставших друг для друга целым миром, наконец-то были дома.