С ДВУМЯ ИЗВЕСТНЫМИ

      Отполированный тысячами подошв пол лифта в последний раз вздрагивает, кабина застывает на первом этаже. Надписи здесь живут своей жизнью, наслаиваясь одна на другую, точно годовые кольца на срезе старого дерева: от выжженных зажигалкой клякс на потолке до хаотичных росчерков неумелых граффити. Димон замирает перед обшарпанной стеной, где под слоем вшорканной куртками, сумками, кофтами, кожей грязи всё ещё проступает: «Д+Д = навсегда».       Эта надпись кажется вечной, как и вся их девятиэтажка, напоминающая бетонное лоскутное одеяло с разномастными заплатами балконов — где застеклённых, а где и выставляющих на всеобщее обозрение перхотистую от осыпающейся краски дверь, рулоны бабушкиных ковров и велосипед, покрывающийся пылью и голубиными «приветами»; рамами — то белоснежными пластиковыми, то деревянными, выкрашенными где белой, а где и голубой краской; кондиционерами, разнокалиберными пуговицами прилепившимися здесь и там; осыпающимися по швам панельными коробами.       Чьё-то признание появилось на стене кабинки, кажется, года четыре назад, если не раньше. А вскоре рядом с ним стыдливо заалело кособокое сердечко, выведенное некогда красным фломастером, а ныне выцветшее до бурого. Димка помнит, что красным. Сейчас-то оно поблёкло и поистёрлось. Кривое, будто нарисованное на ходу, пока кабину трясло между этажами.       Тогда они спускались вдвоём, и Димон хмыкнул, тыча пальцем прямо в центр сердечка.       — Ты только глянь! Что ещё за сопливый романтик здесь объявился? — усмехнулся.       Данька пожал плечами, не отрывая взгляда от кроссовок. На эту надпись Димону, судя по всему, было наплевать, но Дан всё же поддержал беседу, отстраненно припечатав:       — Псих какой-то… наверное.       Сейчас надпись перечёркнута чёрным перманентным маркером. Видно, розовые очки романтичной дурочки раскололись о бетонную стену серой реальности. Створки лифта со скрежетом разъезжаются. Димон закатывает глаза, ощущая себя умудрённым жизнью чертовски взрослым челом, и выходит из подъезда.       Стόит ему переступить порог аудитории, как лёгкость вмиг испаряется. Данька демонстративно пересел на камчатку, застыл там, не поднимая глаз, словно памятник собственной обиде. Плечи напряжены, челюсть сжата до заострившихся скул.       «Ну и пусть. Личное пространство — вещь священная», — пытается убедить себя Димон. Но это «пространство» занимает ровно половину их парты, облюбованной в начале первого курса и нахально присвоенной, и до сих пор пахнет Данькиным мятным гелем для душа.       — О, два дэшки порознь? — оживленный голос с первой парты. — Ребрендинг?       — Слияние отменяется, — прилетает с хмыканьем от окна.       Димон лениво салютует двустволкой из пальцев:       — Мы теперь франшиза. Отдельные филиалы.       Димон косится в сторону Дана, ожидая его стёбной реплики. Обычно в этот момент Данька бросает что-то вроде: «Главный офис всё равно у меня». Сегодня вместо ответа — тишина. Димон не выдерживает и оборачивается. Данька с остервенением долбит по кнопкам телефона, будто не смску кому-то строчит, а собственное завещание. Внутри что-то щёлкает. Намного громче, чем утром в старом лифте. Реальность тут же переписывается в технике гризайли. «Потому что не выспался», — заключает Димка. Но то, что на душе скребут кошки, не имеет никакого отношения к недосыпу.       «Ладно, подуется и перестанет».       Настроение упорно скатывается к зеро. Сколько Дан не смотрит в его сторону? Минуту? Лекцию? Целую вечность?       Что такого он сделал? Поделился, что идёт в кино с Софьей? Похвастался билетами на последний ряд? Знай он тогда, какой ценой дастся эта победа… Не пошёл бы. Или отдал бы чучелу эти билеты. И Соньку — в нагрузку. Потому что в тёмном зале кинотеатра отличное настроение куда-то испарилось. Ему было не до фильма. Заветные места для поцелуев не вдохновляли. Соня, бесспорно, хороша — яркая, ироничная, весёлая. Но её образ поблёк, как только на память пришли длинные ресницы Даньки. Серые, бездонные глаза. Родинка над правой бровью. Упрямая ямочка на подбородке. Нашёл же время вспомнить! Но перед внутренним взором почему-то всплывает сцена в лифте: он хвастает тем, что добился Сонькиного внимания, а вместо воплей зависти или слов одобрения — заледеневший взгляд друга, прикованный к выцветшему на стене сердечку, и какая-то звенящая, оглушающая тишина.       На следующий день Данька не приходит на пары. Вечером Димон ловит его выходящим из подъезда с рюкзаком через плечо.       — Уезжаю к бабушке на пару недель, — бросает Данька, не глядя в глаза. — Или навсегда. Не знаю.

***

      Память — штука цепкая.       Им по пять лет. Со всей остальной ребятнёй они просто играют, но только оставшись вдвоём — живут в своём мире, который только на двоих, в котором всё — на двоих. Если Димон строит замок, Данька не рушит его, как прочая малышня. Молча подгребает песок к ладоням друга, выискивает камешки и палочки для украшения башенок. Руки двигаются сообща, сердечки поют в унисон. Их первый безмолвный уговор: «Я прикрою тебя, пока ты строишь великие башни, я помогу, я — с тобой».       Семь лет. Димон, запнувшись о бордюр, когда возвращались с родителями из парка аттракционов, в кровь сдирает коленку. Данька не спешит за взрослыми. Садится на корточки и, внимательно рассмотрев ранку, дует на неё, разделяя боль пополам, пока Дим не перестаёт шмыгать носом. Жухлый листик подорожника, сорванный на обочине и вытертый от пыли о шорты, торжественно водружается на ссадину.       — А плюнул-то зачем?       — Не боись, это как с ячменем на глазу — так быстрее заживёт.       Мальчишки бросаются догонять родителей, сцепившись мизинцами.       А вот им по десять. Часами гоняют на велике: Данька — на раме, Димон — на сиденье. Димон чувствует тепло взлохмаченной макушки. А Данька, поворачивая голову, вдыхает запах его футболки — пыльной, пропечённой солнцем и насквозь пропитавшейся дешёвым лимонадом.       Четырнадцать лет. Дан растягивается на ковре, закинув ноги на кровать Димона. Димка валяется рядом. Плечи соприкасаются сквозь ткань футболок. Отодвинуться? Ни… за… что... Они замирают, боясь спугнуть это странное, пугающее, новое — мы.       Семнадцать лет. Июльский вечер на родительской даче. Позади — выпускной. Впереди — неизвестность.       — Знаешь, — шепчет Данька, не отрывая взгляда от тлеющих углей и почти запеченной картошки в мундире, — иногда мне кажется, что, если ты исчезнешь, и я не смогу отыскать твои следы, я просто потеряюсь.       — Я никуда не исчезну! — возмущается Димон. Его голос звучит непривычно низко, каким-то чужим, ломким басом. Горло саднит от этой внезапной серьёзности, но он чеканит каждое слово, — Вместе же решили поступать. Не передумаешь?       Данька-то не передумает. Он смотрит в карие глаза-зеркала Димона и видит там себя — испуганного, безумно счастливого. Они впервые целуются. Неумело, робко. Намертво сшивая себя незримой нитью, которая крепче любых клятв.       Восемнадцать лет. Первый курс. Ничуть не изменившаяся комната Димки. И опять они вдвоем склубочились на кровати.       — Я хочу большего, — в шею выдыхает Дан, прикусывая кожу чуть выше ключицы.       — Уверен?       — Абсолютно.       Димон утягивает в нежный поцелуй, словно извиняясь за то, что случится дальше. Медленно стягивает с Дана футболку, боясь спугнуть этот момент. Губы скользят по ямочке на подбородке, ниже — к трепещущему кадыку, к жилке, которая бьётся так отчаянно, словно хочет вырваться наружу. Ключицы. Живот. Курчавая русая дорожка, теряющаяся за резинкой трико. Каждый вздох Даньки отзывается в нём острой сладкой болью.       — Пожалуйста… — шепчет Дан.       Мир схлопывается. Остаются только они и жар их тел. Димон касается везде, где давно хотелось. Где запрещал себе хотеть. Пальцы осторожны и настойчивы: находят тугую глубину, готовят, не торопят. Данька выгибается, впуская. Боль и удовольствие переплетаются настолько тесно, что уже не разобрать, где кончается одно и начинается другое. Димон входит медленно, до дрожи в коленях, до стона, который вырывается у обоих. Ритм ускоряется. Он закидывает Данькину ногу себе на плечо. Тела сплавляются. Один ритм, один жар, одно дыхание. Когда Дан выплёскивается, содрогаясь всем телом, Димон прижимается губами к влажной коже под его коленкой. Его Дан. Чьё сердце сейчас взорвалось петардой? Его собственное? Данькино? Одно на двоих?

***

      Дан удобнее перехватывает лямки рюкзака и срывается в сторону остановки. Димон ошарашенно смотрит вслед, по ощущениям, погружаясь в черный беспросветный омут. Закрываются двери автобуса, пряча Даньку. Его Даньку!!! Оцепенение проходит. Димка сломя голову несётся за отъезжающим автобусом. А в голове снова и снова, как на репите: «Не отпущу. Иначе сдохну, чтобы не мучиться».

      ***

      Он любит это местечко в окрестностях Малаги. Полупустые октябрьские пляжи; ещё не стёртые осенью и ветром скульптуры из песка; пахнущие жареными креветками чиринтитосы; порхающие с ветки на ветку зелёные калиты. Выводит, сидя на песке, сердечко. Сердечко выходит кособоким. Словно то, давным-давно оставшееся в тряском лифте.       Легкие шаги за спиной. Ему не нужно оборачиваться — он узнал звук Kawasaki, припарковавшегося на набережной Торремолиноса.       — На сутки опоздал. Зашился. Прости, — хриплый голос Даньки. Его руки на Димкиных плечах. Невесомый поцелуй в затылок.       — Я так соскучился, знаешь? — не оборачиваясь, предъявляет Димон, расколупывая пальцем свой неуклюжий рисунок.       — Знаю, родной.       Стены дома, выбеленные густой известью и увитые яркой бугенвиллеей, выглядят неестественно белыми на фоне лазурного неба. Ставни, выкрашенные в глубокую бирюзу, хлопают от внезапно налетевшего с моря ветерка. Краска на них местами трескается от соли, оголяя посеребрённые шрамы. Просторная терраса выложена терракотовой плиткой, которая днём раскаляется, а к вечеру возвращает мягкое тепло босым пяткам и разбросанным сланцам. Пахнет сохнущими полотенцами.       Уткнувшись Димке в шею, Дан вдыхает знакомый запах, шепчет:       — На живот.       Тот послушно ложится. Его Димон любит пожёстче, а кто он такой, чтобы перечить. Они сплетают пальцы с парными кольцами. Тела находят привычный ритм.       Ночью Димка лежит, прислушиваясь к ровному дыханию любимого, прижавшегося к нему во сне, и думает.       Всё у них складывалось непросто. Вначале боялись. Особенно он. В юности хотел быть «нормальным». Как все. Настоящим мужиком. Прятал свою «неправильную» любовь так глубоко, что иногда и сам переставал в нее верить. Ходил на свидания с девчонками. Не потому, что хотел. Потому что так было «правильно». Потому, что было страшно признаться даже себе: у него с Данькой не просто дружба. Сколько времени они потеряли из-за этого страха? Сколько одиноких ночей убивали душу, пытаясь доказать самим себе, что им никогда не суждено быть вместе и нужно всё разорвать?       Димон проводит пальцем по родинке над бровью Даньки. Тихо, почти беззвучно, повторяет:       — Я же тебя никогда никому не отдам.       Средиземноморский косой дождь проливается из маленькой тучки на пустынный пляж, стирая кривобокое сердечко на песке, сравнивая песчаные башни. Но то, что они построили, уже не разрушить. Детский замок из песка давно превратился в настоящий, совсем не крохотный домик. Их собственный дом. Их крепость с двумя известными.