клод, ты спишь?

***

В углу бывшей ризницы, где теперь на нарах из досок от алтаря спали канониры шестого артиллерийского пешего полка было темно, душно и пахло гнилой соломой с пороховой гарью. Спали вповалку, почти вперехлест, положив головы на чужие животы или прижавшись спиной к спине ради тепла. За стенами то и дело ухали испанские мортиры; каждые четверть часа кто-нибудь вскакивал с криком, и тогда чей-то хриплый голос рявкал из темноты: — Заткнись, Карро! Это не штык в брюхо, это крыса. Спи, идиот... Однако в самом дальнем от окна углу лежал тот, кто не спал вовсе — барабанщик “Клод“ Фийон притворялась, что дышит ровно. Но каждый раз, когда чья-то неловкая рука во сне сползала и билась об пол, она внутренне сжималась в комок, готовясь нанести удар зажатым в кулаке украденным у умершего от лихорадки сержанта стилетом. Рядом заворочался Морель — семнадцати лет от роду, с лицом, которое в иных обстоятельствах назвали бы херувимским, но которое сейчас казалось бледной маской. Он лежал на левом боку и дрожал; дрожал так сильно, что солома под ним шелестела. — Клод, — выдохнул он шёпотом, почти беззвучно. — Клод, ты не спишь? — Нет, — отвечает сухой, нарочито низкий голос из темноты. — Если я усну, испанцы перережут нас. — Что? — Не обращай внимания... Чего тебе, Морель? Морель подползает. — Меня трясет, — признался он, и голос его, который еще ломался, сейчас звучал как у обиженного ребенка. — Ты видел, что сделали с Пико? Пико, их третьего заряжающего, разорвало испанским ядром. Вернее, разорвало только одну половину, пока вторая еще минуту бежала по улице, прежде чем упасть с кровавым следом на камнях длиной в двадцать шагов. — Не надо было стоять под аркой, — тихо отвечал Клод. — Я говорил, арка рухнет. — Дай мне просто полежать рядом. Я не… — он заикается, вспоминая рассказы о солдатах, которые “любят по-гречески“, про Париж, про актеров, про то, как в Египте армейские бабы танцевали перед мамлюками. — Я... Я боюсь. В оконном проеме, кажись, вспыхнула искра разрыва. На секунду видно лицо Клода — маленькое, в копоти, с теми прищуренными, будто бездонными глазами. “Красивый,“ думает Морель и чувствует странную, тянущую боль в животе. — Ложись, — разрешает Клод. — Но если ты сунешь руку мне в штаны, я заколю тебя стилетом, который спер у сержанта. Морель ложится спиной к стене, осторожно обнимает Клода сзади, сжимает его в своих руках. Клод мелкий, костлявый, как цыпленок, но позволил Жану положить тяжелую голову себе на плечо. — Спер? — удивился Морель, чувствуя, как страх перед испанцами медленно сменяется другим, более стыдным волнением. — У какого сержанта? — У покойного, — Клод зевнул, притворно и громко. — Ему уже всё равно. Спи... Минут через десять его дыхание выровнялось. Клод почти поверил, что он уснул. Но вдруг его рука — неловкая, длинная, с мозолями от ящичных замков — скользнула по его боку, и остановившись на талии замерла. — Морель, — тихо рычит Клод. — Руку убери. — Я случайно, — Морель пыхтел, но руку не убрал. Клод поворачивает голову. У Батиста расширены зрачки, губы поджаты, на лбу капельки пота, хотя ночь холодная. — Боже, — прошептал он, и в этом шепоте был чистый, неподдельный ужас. — Меня расстреляют. — Ты пьян, Морель? Или у тебя лихорадка? — Нет! — слишком быстро ответил Батист. — Не обращай внимания. Я… я не то хотел сказать. Он замолчал. В темноте слышно было только, как за стеной редкими хлопками лопаются штукатурка и кирпич — испанцы вели беспокоящий огонь с колокольни. Кто-то из спящих протяжно застонал и перевернулся на другой бок. — Послушай, — Морель вдруг приподнялся на локте, нашарил в темноте плечо Клода и рывком притянул его к себе. Резко, по-мальчишески неловко, как если бы в темноте хотел обнять брата. — Можно я просто… я не могу один... Ты понятия не имеешь, что у меня в голове творится. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Пико. Не всего Пико, а только его… ну, ты понимаешь... — Ноги, которые убежали без хозяина, — закончил за него Клод. — Я видел. Я тоже их видел... Морель обнял Клода спереди — так, что его лицо оказалось у Батиста на груди, а его подбородок уперся в его макушку. В таком положении трудно понять, кто кого утешает. Он судорожно выдохнул и прижал Клода крепче. — Ты пахнешь… — начал он и осекся. — Чем? Дерьмом? — Нет! — он шикнул. — Ты.. ну, в плане да, но... Он перехватил Клода поудобнее. Одна рука легла на поясницу, вторая — чуть выше. И тут его пальцы, скользнув по ребрам, наткнулись на мягкую, но упругую выпуклость там, где у парня должна быть только плоская грудная клетка. Ладонь ощутила тепло и странную, не военную податливость. Морель замер. Сначала он подумал: портянка скаталась. Потом, нательная сумка — бывает, солдаты прячут за пазухой сухари, но сухарь ведь не может... Он отдернул руку, словно обжегся. —Что это? — голос его сел до писка. — Где? — Клод даже не шелохнулся. — У тебя… под мундиром. Там… — Батист вдруг зашептал, но не от ужаса, а от того, что язык не поворачивался сказать вслух. — Ты ранен? У тебя опухоль? Может, нарыв? Или… Он замолчал. И тут Клод сделал единственное, что пришло в голову — резко схватил его за запястье и толкнул в плечо. — Заткнись, — Слышно. Тихо, зло, но без паники. — И не дергайся. Разбудишь взвод и нам обоим крышка. Морель попытался отодвинуться — всем телом, как от удара током, и вжался спиной в стену. — Сядь, — приказал Клод. — Сядь, кому говорю. — Ты… — он вытаращил глаза в темноту, силясь разглядеть лицо. — Ты, что ли… девка? — О, гений, — прошипела она. — Три месяца шел? Он молчал. Потом закрыл лицо ладонями — горячими, липкими. — Господи… — выдохнул в пальцы. — Господи… Я с тобой в одной палатке… Я видел тебя голым… господи… — Цыц! — А я еще думал! — вдруг зачастил он, не слушая, срываясь на фальцет, захлебываясь шепотом. — Я лежал и думал: Господи, за что? Я же не… не содомит! Я девок люблю! Ну то есть я их вообще боюсь, я с ними ни разу… А ты оказывается... ты БАБА! — Да тихо, идиот! — она зажала ему рот ладонью. Ладонь шершавая, маленькая, в пороховой гари и старых царапинах. Морель вдруг, сам не понимая зачем, ткнулся в неё губами — поцеловал прямо в середину, от ошаления. Клод отдернула руку, как от огня. — Совсем рехнулся?! — Не знаю! — Морель всхлипнул — по-настоящему, жалко, как ребенок. — Я теперь вообще ничего не знаю… Повисла короткая тишина. — Ты никому не скажешь, — сказала она, даже не ставя перед ним выбора. — За кого ты меня принимаешь? — обиделся он. — Я вообще-то… — Ты никому не скажешь, потому что если скажешь, — перебила она, — я пойду к капитану и скажу, что ты хотел сдаться испанцам! Морель побледнел даже в темноте. — Я не… ты же знаешь, я бы не стал! — Знаю. Но капитану я скажу именно так и тебя расстреляют через час. Понял меня? Он закивал, поджимая губы. — Я понял, — выдохнул Морель так тихо, что она прочла ответ скорее по движению его губ, чем услышала. Они сидели в темноте — расстоянием в одну вытянутую руку, а то и меньше, но теперь это расстояние было целой пропастью. Где-то за стеной снова ухнула мортира, и осыпавшаяся штукатурка заструилась на пол мелкой, как мука, пылью. — Я... — начал Морель и запнулся. — Ну? — Ничего... — Он отодвинулся ещё на вершок, почти касаясь спиной соседа, который храпел, разинув рот, и пахло от него дешёвым вином и немытой портянкой. Морель поморщился; не столько от запаха, сколько от собственной глупости. Клод молчала. Он слышал её дыхание: частое, чуть прерывистое, но не от страха — от злости. Она злилась на него за то, что он узнал? За то, что позволила ему узнать? "Глупая, — подумал он вдруг с неожиданной для самого себя нежностью. — Глупая, как же ты с нами три месяца..." — Ты же не скажешь? — спросил он шёпотом, настороженно наклоняясь к ней. — Я тебе только что сказала, что ты будешь молчать, а не я. — Нет, я про другое, — он замялся, покрутил в пальцах край шинели, который отлез от ветхости и теперь болтался жалкой тряпкой. — Ты не скажешь капитану, что я... ну, что я думал... — Что ты думал — это твои проблемы, Морель. Меня не касается. — Касается! Ещё как касается! — выпалил он и тут же прикусил язык, потому что храпящий сосед заворочался и пробормотал что-то нечленораздельное. Они замерли. Тишина. Только где-то далеко, на другом конце осажденного города, редкими хлопками лаяли ружейные выстрелы — испанцы снимали часовых, или французы отвечали тем же, никто уже не разбирал. — Ты должна знать, — продолжил Морель, когда опасность миновала, но голос его стал еще тише, почти беззвучным, — Я не... я не из этих. Не из тех, кто на мальчиков смотрит. Я вообще... я не смотрел! Я просто... — Заткнись, Морель, — сказала она устало. — Мне не интересно, на кого ты смотришь. Я здесь не для того, чтобы слушать твои исповеди. Он обиженно засопел. Сопение вышло совсем детским, и он тут же взял себя в руки, задышал глубже, грубее, "по-мужски". — Я хотел сказать, — упрямо продолжил он, — что ты умная... ты не лезешь в драку, ты знаешь, когда пригнуться... я думал, мне с тобой просто спокойно. А оно вон как вышло... — Как, "вон как"? — А так! — он дернул плечом, не зная, куда деть руки, и в итоге положил их на колени, сцепив пальцы в замок. — Ты барышня! И я... я к тебе под одеяло лез, как дурак! — Ты лез ко мне, потому что тебе страшно было, imbécile, — поправила она. — Ты всегда такая грубая… — Морель почувствовал, как загорелись уши. — Не умничай, — ответила после долгой паузы. — Пожалеешь. — О чем? — О том, что сказал. — Не пожалею! — он приподнялся. — Пожалеешь, Батист. — Спорим? — спросил он вдруг с мальчишеским задором, которого сам испугался. Она не ответила. Он подождал минуту, другую — ничего. В щели между досками, которыми заколотили окно, тянуло сыростью — снаружи, наверное, уже выпала роса, холодная, как талая вода. Кто-то из спящих рядом всхлипнул во сне и затих. Морель вдруг почувствовал, как воздух вокруг стал гуще и тяжелее, будто всё пространство ризницы налилось чем-то невидимым, давящим на плечи. Ему показалось, что он слышит, как осыпаются песчинки из старого шва между кирпичами. — Клод? — позвал он шепотом. Молчание. Он поежился, но не от холода — скорее от того, что темнота вдруг перестала быть просто темнотой и стала чем-то живым, прислушивающимся к каждому его выдоху. И в этой живой, прохладной черноте он вдруг испугался не испанцев, не бомб и не Пико без ног. Испугался так остро и глупо, что сжал пальцы на коленях в кулаки, поцарапал ногу ногтем сквозь грубую ткань штанов и даже не заметил боли. — Клод, ты уснула?...