Мне холодно.

      Было холодно. Так холодно, что я не чувствовал рук и ног. Ватное тело била лёгкая судорога, удары сердца давили на перепонки, заглушая прочие звуки. Меня словно душили. Кровь текла тонким, непослушным ручьем из моей груди, от ударов с каждой минутой я ощущал всё меньше тепла. Его руки, обычно всегда пробивающие на дрожь, сейчас казались мне горячими.       Он держал меня, нет, сжимал. Плащ его скользил за его спиной, поглаживая кончиками ткани камни, шероховатые от дождей, что часто били по его земле. Нашей земле. Смешно, но он смотрел на меня так, словно я совершил самую страшную ошибку в мире. Может, так и есть. Мне было плевать. Плевать, как и всегда. Он пошел на это, я тоже захотел. Разве есть у бога причина осуждать меня за деяния, в коих он повинен сам? Может и есть...       Одного я не понимал. Почему его вечно невозмутимое личико сейчас морщилось от боли, умирал ведь я, а не он. Или всё таки он?       Моргнув, напоминая, что я пока жив, я с трудом поднимаю тяжёлую ладонь к щеке своего бога и медленно провожу большим пальцем по скуле, стараясь стереть эту глупую, неестественную для него слезу. В голове пролетает мысль, что сейчас я больше похож на бога, чем он. Я спокойнее, умиротворённее, безжалостнее. Я самый страшный богохульник в его глазах. Я всё испортил, и меня эта мысль, почему-то грела.       Рука падает, не в силах удержаться на весу так долго, но он ловит её в воздухе и прижимает к себе вновь. Этот жест выдавил из меня дымку теплого пара. Приятно. Его щека мягкая и гладкая. Я бы задержался на подольше только ради его щеки. Всегда хотел её потрогать. Позволяя себе больше положенного, я прохожусь взглядом по его лицу. Ресницы у него длинные, выразительные, глаза похожи на драгоценный камень, а вот морщинки казались чем-то неестественным. Сейчас он походил больше на обычного мальчишку, смотрящего на порванный мячик. Моё любимое, губы. Всегда спокойные, всегда закрытые, такие манящие, созданные лишь гордо держать пресноту и холод бога, сжимались и дрожали, морща подбородок. С них то-ли с ненавистью, то-ли с невообразимым разочарованием и тревогой слетели слова:       — Зачем? Зачем ты это сделал?       Уголки рта вытянулись в кривой улыбке. Он не знал ответа. Забавно. Я хватался за воздух последними силами, а ощущал превосходство перед самим богом. Он ничего не знал.       Он не ожидал от меня такого поступка. Я предал его. Обещал вечно служить, а сам задыхаюсь, глотая кровь, в попытке стать как он. Солёная, густая, противная. Меня тошнит, но я ничего не могу с этим поделать. Он тоже не может. Не каждый согласен рискнуть ради цели, пожертвовав жизнью. Может, он считал, что я «не каждый». Может, боялся... Умеют ли боги бояться? Если да, он умеет?       В детстве от одной зрелой женщины я услышал поговорку: «кто доведёт бога до слёз, будет обречён на вечные страдания». Любые подобные поговорки считались богохульничеством, ослабляя образ всевышнего. Может, я оскорблял божественных существ еще смолоду. Я часто рисовал их плачущими. Отчаяние, пожирающее существо могущественнее любого из нас, ничтожных людей... Это была моя любимая эмоция. Они казались мне человечнее, и от этого я ощущал себя к ним... ближе. Стоит ли мне радоваться, видя слезы на его глазах? Он не был похож на плачущего бога с моих рисунков. Мой бог... мой... Больно. Как бы я ни старался, сохранять в последние секунды жизни невозмутимость я не мог. На грудь давило. Ощущения, словно кто-то наступил на меня тяжелым сапогом и пытается выжать из меня весь кислород.       Почти завыв, я попытался впустить больше воздуха внутрь себя, но только раскашлялся. Он прижал меня к себе. Сжал до боли, дышать стало труднее, но я ощутил тепло, по которому уже успел соскучиться. Чувствуя тяжелые удары сердца, исходящие из его груди, я выдохнул ему в плечо. Тихо качаясь в объятиях, весь мир замер. Смотря в одну точку за его спиной мое лицо потускнело. Я наконец понял... Дрим уложил меня на твёрдые, мокрые камни с таким трепетом, что у меня больно кольнуло в груди. Переведя на него взгляд в последний раз, я улыбнулся. мое лицо стало похоже на маску. Так и застывшее в беззаботной, детской радости, лицо окончательно потеряло свой цвет. Глаза мои потемнели, забыв о бликах и солнце, так и не вышедшему проводить меня. Я канул в безобъятную пустоту. Последним, что я услышал, было сказано с таким надрывом, что по моей щеке скатилась одинокая слеза.       — Придурок...       Желание почувствовать себя менее ничтожным меня и погубило. Утонув в пустоте я думал лишь об одном. Сидеть бы сейчас в компании Дрима и пить чай, обсуждая конфликты на торговой улице.. Дрим... Растворяться в бездне приятнее, чем я думал. Только вот, за этой бездной, ничего не последовало.