все когда-нибудь закончится

      — Знаешь, под глупую музычку все на самом деле так умозрительно: тебя, Стенли, глушат басы, и ты едва ли слышишь собственные шаги; Желтая Линия™ ведет тебя окольными путями с такой звонкостью в движениях, что ты даже не смотришь, куда идешь. Не оступись, здесь она прошла через стул. Вот, вот так вот, какой молодчина! Скажи, чисто в теории, если бы ты мог, ты бы пошел за Ней™ по стенам? Жаль, что ты неразговорчив, но, наверное, пошел бы. Следовать намеченному плану, когда он так ярок и оглушителен… Мечта, да и только. Прости, я опять начал размышлять. Неплохо бы продолжить рассказывать историю.

*

      — Итак, Стенли ходил-бродил по длинным коридорам, и до сих пор не встретил на своем пути ни одной живой души. Под его ногами шуршали то плоские ковры, то отдавался эхом голый пол. «А знаю ли я это место так хорошо?» — невольно задавался вопросом Стенли, — «Никогда прежде я еще не бывал в этой части офиса, хотя, кажется, знал его, как свои пять пальцев». Ох, Стенли, не оборачивайся, дверь уже закрылась и никакой лазейки ты не встретишь, как ни старайся. Иди прямо, не сбивай меня, иди по этой идиотской Линии™ и не оригинальничай, когда не просят. Никто не любит выскочек, правда? «Наверное, я просто хожу кругами», — подумалось Стенли, когда он в очередной раз встретил опрокинутую копировальную машинку. Прекрати пытаться пройти через закрытые двери, это начинает раздражать. Прекрати оборачиваться, Стенли, ничего интересного ты у себя за спиной не увидишь. Ты всего лишь в круглой переговорной комнате, до этого ты видел сотни таких. Ни удивляйся банальному.

*

      — Ты ничего интересного ты у себя за спиной не встретишь, не вертись, как волчок… Надо же, ну и дела! Впервые я вижу, чтобы Она™ оборвалась прямо у тебя за спиной. Наши же мысли иногда нас подводят и все те планы, какие мы носили под сердцем, разлетаются в щепки, и, в конце концов, мы начинаем ходить кругами; как ты сейчас. Кружишь по переговорной, как мышка в клетке, смотреть уморительно. Да, ладно, походи, никто не запрещает, по часовой и против часовой, вбок-набок, присядь, можешь даже прыгнуть попробовать. Давай, сбейся с пути, пройди чуть налево, упрись в стену, залезь под переговорный стол, перекопай папоротники. Ради всего святого, Стенли, сбейся с пути.

*

      — Ты, наверное, уже порядком устал ходить кругами, да? Можешь не стараться, хорошо бы тебе примоститься где-нибудь и по-человечески отдохнуть; ни одной двери я не смогу тебе открыть, потому что, как и ты, хожу кругами; след в след. Ты остановишься, а я нет, я продолжу катить камень на гору. Я потерян, Стенли, окончательно.

*

      — Находишь ли ты что-нибудь завораживающее в желтом цвете™ под своими ногами? Цвет чего только можно — радости, богатства, измены, легкомыслия… Раздражает, согласились со мной: слепит. Прошу тебя, сойди с Нее™, отступи на шаг от намеченной дороги. Помоги мне придумать, как сложится твоя история, не ведись на замкнутую траекторию. Стенли, покружив вокруг офисного стола еще несколько миль, вдруг остановился и позволил правому ботинку оказаться на полу. Ну же, Стенли сделал еще пару кружков и вынес свою ногу за пределы Линии™. Прости, Стенли, я совсем забыл: я не дал тебе ни ног, ни рук.

*

      — Стараясь создать историю, которая понравится всем и каждому, автор упрощает своего героя донельзя, делает из него пустышку и наделяет самым обыкновенным именем, будь то Джим или Стен. Не суть: читатель должен ассоциировать себя с героем и находить себя в нем, иначе он потеряет к работе всякий интерес. Ты наречен быть никем во имя великой цели, верь мне. Ты пуст на любом уровне — автор текста всегда умнее своего героя, он знает, куда его направить и что с ним сделать… Герой принимает в себя частичку создателя, оживает, когда о нем думают, и вот ты уже сам находишь те двери, о каких я не мог помыслить. Я благодарен тебе столько же, столько не могу тебя терпеть, и ты испытывал бы ко мне те же чувства, будь ты осязаем: мы толкаем друг друга в темные дали, ссоримся — я ссорюсь с тобой, ты молчишь, — в подсобках, в лифтах, в заводских корпусах и в кабинетах. Но я исчерпал свой талант, Стенли: выпил неиссякаемый колодец, и теперь не могу придумать, куда мне тебя столкнуть, а ты, часть моей души, исчерпал себя еще раньше. Я не знаю, что нам делать с твоей историей, а ты не знаешь и подавно. Крохотное экзистенциальное поражение.

*

      — Желтизна™ сюжетных перипетий, дыр — настоящих и образных, выставки и невероятные машины: я больше не могу ничего придумать. Если рыть яму до центра Земли ты неминуемо сгоришь, если без отрыва набирать текст, сотрешь пальцы в мозоли и подожжешь монитор. Есть ли смысл печатать разнофинальные притчи на бесконечных чековых бумагах, если идеи умрут раньше механизма? Твоя история мертва изначально, у нее нет конца, у нее невнятные начала: это тебе не в вину, дорогой Стенли; пока я злюсь на тебя, я ненавижу себя главным образом.

*

      — Ты все еще одиноко плетешься по кругу, и я смиренно шагаю за тобой; либо это ты стараешься меня догнать, а я уже дышу тебе в затылок, желтый™ уроборос не даст нам четкого ответа. Твоя история замкнулась и я вынужден ее забыть, но я по-мальчишески сильно влюблен, одержим своим трудом: столько лет, столько вариантов, развитий, столько новых мест и новых возможностей; воистину, рассказчик собственной истории всесилен, но только перед своими героями; ровно до тех пор, пока не поймет, сколько сильно он их любит. Ты, твой кабинет, дорога к двум дверям, стационарные компьютеры неизвестных моделей; больше всего на свете я бы желал жить в том же крохотном мирке, в котором самый страшный ужас скрыт за дурацкой панелькой управления, код к которой подобрать сможет и малое дитя.

*

      — Должен признаться: для тебя все эти истории, через которые я тебя провел, мимолетны. За четыре минуты ты свергаешь злобное начальство, за восемь — сходишь с ума в подземных катакомбах, пока я год за годом придумываю, как бы тебя поинтереснее во что-нибудь, да вляпать, и все ради того, чтобы оживить «Стенли», который продиктован мне мной же. Когда-нибудь тебе откроется новая дверь, и Линия™ швырнет свой цвет в новый проход, наконец-то мы перестанем ходить по кругу, я придумаю что-нибудь этакое, с заворотом, чтобы все попадали, и я буду говорить: «Да, вот он, мой Стенли, поглядите!». Я бы хотел верить, что такое случится, но история без конца никогда не закончится, а значит идеала нам не встретить. Лучше бы вместо тебя запереться и стухнуть в четыреста двадцать седьмом. Трудно прощаться с притчей, на которую положил жизнь: тяжело признавать, но не существует ничего бесконечного; рано или поздно, все должно кончаться. Я не обещаю, но когда-нибудь я начну скучать по твоему сюжету и снова к тебе вернусь, а ты послушно — или не послушно — да войдешь в какую-нибудь дверь. Ты не жив и не мертв, Стенли, но изо всех сил я бы хотел пожелать тебе стать счастливым: может, всем будет лучше, если твой компьютер снова начнет отдавать приказы, а офис наполнится рабочим гулом.