Silent Hill: Hollow Pages

Мелодия осени, пронизанная дыханием скорого мороза, окутывала город. Воздух, прозрачный и хрустальный, звенел от тишины, нарушаемой лишь шелестом опадающих листьев. Золотые и багровые ковры, сотканные щедрой рукой природы, устилали мостовые и тротуары, приглашая в унылый, но завораживающий танец последнего лета. Солнце, бледное и далекое, бросало скупые лучи, неспособное развеять прохладу, затаившуюся в каждом уголке. Люди, словно мотыльки, устремлялись в свои неведомые миры, спеша по делам или наслаждаясь мгновениями умиротворения. Иные, увлеченные шепотом вод, что неспешно струились вдоль канала, находили в их течении отголоски собственных мыслей.

В этот миг, словно прорвав завесу равнодушия, раздался голос. Он был звонким, от юности молодой, но в нем звучала такая глубокая печаль, что казалось, будто невидимая сила давит на плечи, заставляя идти вперед, несмотря на тяжесть бытия.

«Алиса, не озябла ли ты в сей час?» — спросил он.

Голос принадлежал молодому человеку, лет двадцати шести, чья фигура, облаченная в потертое коричневое пальто и серую рубашку, казалась хрупкой под напором осеннего ветра. На его шее, как последний бастион тепла, алел пышный шарф цвета спелой крови. Он вел за собой инвалидную коляску, где сидела девушка, что казалась еще юнее его. Ее кожа, фарфоровая и почти прозрачная, отливала болезненной бледностью. Личико ее, тонко очерченное, напоминало кукольное совершенство, ускользающую красоту. Одетая в легкую курточку, белую, как ее кожа, она смотрела вдаль, туда, куда не мог проникнуть ни один обыденный взгляд. Глаза ее, цвета глубокого, бездонного океана, притягивали и поглощали остатки света, словно жаждущие утолить свою скорбную жажду. Руки ее, сплетенные на груди, не двигались, лишь молчаливо свидетельствовали о ее отрешенности.

«Возьми же шарф мой, пусть согреет он тебя, — прошептал юноша, снимая с себя драгоценную ткань. — Не дозволь хвори овладеть тобой».

Казалось, не только его тонкая шея, но и вся его сущность была измождена, словно хрупкое дерево, гнущееся под тяжестью ветров. Серые глаза его, налитые вечной усталостью, с нежностью смотрели на девушку. Резкие фиолетовые круги под глазами рассказывали о бессонных ночах, о нескончаемой борьбе с собственными демонами. Но Алиса, словно не слыша его слов, продолжала блуждать взглядом по горизонту. Вдруг, с глади небольшого озера, поднялась стая птиц. Маленькие утки, следуя за вожаком, взмыли в небо, словно крошечные корабли, плывущие по лазурному морю. Их полет, слаженный и величественный, напоминал урок, преподаваемый мудрым учителем. Девушка едва заметно приоткрыла губы, ее ресницы дрогнули. В глазах ее, до этого погруженных в бездну, вспыхнул интерес. Она наблюдала, как птицы набирают высоту, удаляясь в бескрайнюю даль. Бледная, тонкая рука ее, на которой проступали тонкие вены под прозрачной кожей, слегка приподнялась, словно стремясь прикоснуться к этому ускользающему чуду.

Завораживающее зрелище пернатых, что уносились ввысь, захватило взгляд Алисы. Она была столь поглощена, что казалось, будто реальность вокруг нее угасла. Молодой человек же, напротив, не в силах был вынести этой картины. Он отвернулся, и странная краснота залила его глаза, словно он пытался сдержать невидимую боль, сокрытую от ее нежных очей. Но вскоре Алиса повернула голову к нему. Ее тонкая, блеклая рука, словно невесомое крыло бабочки, коснулась края его пальто. В тот же миг он вновь обратил к ней свой взор, и на его лице застыло удивление. Она смотрела на него взглядом, чистым, как у ребенка, что ищет утешения и понимания у родителя. Хоть и не кровные узы связывали их, он ощутил всю глубину ее молчаливых слов, весь тот поток чувств, что она хотела ему передать. Легкая, едва заметная улыбка тронула ее губы, словно пытаясь ободрить его, рассеять мглу, омрачающую его душу. Он невольно отшатнулся.

«Алиса… Нет, нет, это не может быть, — его голос дрожал. — Как такое могло случиться? Куда же я тебя привел? В такую стужу! На улицу! Ведь ты больна… Тебе нужен покой, горячий чай… А я… О, какой же я глупец, Алиса… О, какой же я дурак…»

Алиса же, отрицательно покачав головой, пыталась заверить его, что он не виноват. В ее глазах читалась радость, радость от того, что впервые за долгое время она выбралась из четырех стен своей квартиры. Легкое недовольство отразилось на ее бледных щечках, что надулись, как у ребенка, и брови слегка нахмурились. Она отвернулась, но ее пальцы по-прежнему нежно сжимали край его пальто.

«Алиса… Я… Прости меня, — промолвил он, — Пойдем к тому озеру, чья красота неоспорима. Ты ведь любила бывать здесь… Любила… Когда могла сама ходить… Когда могла говорить… Когда могла… Ох, нет… Прости, я не хотел… Пойдем же, скорее пойдем».

Он встал позади инвалидной коляски, обхватил ручки и, толкнув ее, они продолжили свой путь. Солнце, словно устав от дневных забот, медленно склонялось к горизонту, бросая на город последние, теплые лучи, пытаясь согреть замерзшие сердца его обитателей. Юноша подкатил коляску к дереву и надежно прислонил ее к стволу, чтобы она не могла сдвинуться с места. Алиса, теперь совсем близко, смотрела на озеро. То самое озеро, от которого она не могла отвести глаз все время, пока они добирались сюда. Молодой человек опустился на траву рядом с ней. Минуту, две, десять… Они сидели в тишине, наслаждаясь спокойствием и ласковым осенним ветерком. Маленький, одинокий листок, сорвавшись с ветки, плавно опустился на плед, укутывающий ноги Алисы. Она взяла его в руки и стала внимательно рассматривать каждую его прожилку, с таким усердием, словно в целом мире не существовало ничего более захватывающего, чем этот крошечный листок.

Парень поднял голову и стал наблюдать за ней.

«К… к… Кра… Краси… Красиво… Красиво…» — едва слышно прошептала Алиса. Ее голос дрожал, она с большим усилием произнесла это простое слово, заставив себя преодолеть удушливый кашель. Казалось, она вложила в него всю свою оставшуюся силу.

Юноша тут же вскочил на ноги, схватил ее за руку и с испугом посмотрел ей прямо в глаза.

«Нет, нет, не говори, Алиса! — взмолился он. — Это нежное горло… Оно не выдержит… Не мучай себя, прошу, не мучай… Не убивай себя…»

Алиса, посмотри, что я принес тебе, — проговорил он, быстро роясь в кармане своего старого, потрепанного пальто. — Ты помнишь это?» Из кармана показался маленький, неказистый блокнот, вся потрепанность которого кричала о давности его лет, о бесчисленных ремонтах скотчем и нитками. Алиса с удивлением взглянула на протянутую руку, на этот забытый артефакт прошлого. Она тут же зажмурилась, словно пытаясь спрятаться от нахлынувших воспоминаний, но юноша мягко погладил ее по голове.

«Ты же помнишь… Как мы в детстве обожали писать? — его голос звучал мягко, словно колыбельная. — Стихи, сказки, целые поэмы… Все казалось таким новым, таким захватывающим. Я писал, а ты читала, с таким восторгом, словно проживала каждую строчку, словно сама становилась героем. Я знаю, что сейчас не время, но… я бы очень хотел прочесть тебе кое-что. Всего один маленький отрывок… А потом мы пойдем дальше…» Алиса, однако, оставалась неподвижной. Ее взгляд, казалось, был устремлен на него, но в глубине ее голубых глаз не было и следа того прежнего огня. Ее маленькая ручка, что еще недавно держалась за листок, медленно опустилась. Ее глаза… они потухли, словно свеча, погасшая от внезапного порыва ветра.

«Алиса? Алиса! Алиса! ААААЛИИИСАААА!» — крик его разнесся над озером, полный отчаяния, полный боли.

Словно очнувшись от глубокого сна, она вздрогнула. «Ах… ах… акх… что…»

Перед его глазами предстала другая картина. Темная, пустая квартира. Пол, усыпанный мусором, среди которого виднелись пачки от лапши и супов. На стуле – смятая, грязная одежда. Шторы, потемневшие от времени и грязи, плотно задернуты, скрывая окно и погружая комнату в сумеречную мглу. Лишь несколько тонких лучиков света, пробиваясь сквозь дыры в полотне, выхватывали из темноты клубы пыли, танцующие в воздухе. Он лежал на чем-то, что с трудом можно было назвать кроватью – куча вещей, наспех сваленная в углу и прикрытая наволочкой. Его рука, облепленная дешевой лепниной потолка, поднялась к лицу. По спине и щекам пробежал холодный пот. Он опустил руку на лоб, тяжело дыша. Сердце билось так часто, так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

«Это был лишь сон… Еще один… сон…» — прошептал он. Внезапно тишину комнаты нарушил резкий звук оповещения телефона. Роботизированный голос произнес заранее заготовленную фразу:

«Виктор, у вас есть голосовое сообщение». После короткого писка сообщение запустилось.

«Виктор… здравствуй… это тетя Мария, — звучал голос, полный скорби. — Я пыталась позвонить тебе, но ты все не брал трубку эти дни… Но все же… Ты помнишь, какой сегодня день? Прости, что звоню по такому поводу. Сегодня… ровно три года, как не стало Алисы. Я нашла ее старые стихи, и думала отдать их тебе… Попробуй заехать как-нибудь на неделе… Я не могу смотреть на них… держать их при себе… Я…» — Голос тети Марии стал прерываться, переходя в плач. — «Я не могу их сохранить! Я их сожгу! Верно ведь! Сожгу! Приезжай, забери их, пожалуйста… Алиса бы хотела этого… Прости еще раз… Приезжай, Виктор. И пока…» Голосовое сообщение закончилось, оставив Виктора в гнетущей тишине. Он лежал, устало уставившись в потолок, и его губы шептали слова, полные отчаяния: «Нет… не приеду… не приеду… Не могу! НЕ ХОЧУ! НЕ ПРИЕДУ! НЕ ХОЧУ!»

Конец первой главы.

— О, сердце болью вновь сжимается, трепещет,

Как будто рана в нем открылась вновь.

Ты, что когда-то светом душу грела,

Вернись ко мне, верни назад любовь!

— Но сон ли это был? Иль явь, что рвет струи

Всех чувств моих, и жизнь мою сожгла?

Я не хочу приехать, нет, не приду,

Ведь память жжет, и боль с души сошла!

— Ты – свет в окне, ты – ангел мой, что с неба снизошел,

И пела ты, и радовала мир.

Но ты ушла, оставив лишь печаль,

И этот путь – мой горький, злой кумир.

— Я не приеду, нет, не подойду к тебе,

Ведь каждый вздох твой – боль, что рвет мне грудь.

И лишь в забвенье погружусь, во мгле,

Чтоб боль мою навеки унести.

— Пусть память жжет, пусть слезы льются вновь,

И боль пронзает сердце, рвет на части.

Но я не сдамся, нет, не поддамся злобе,

И буду жить, храня твой образ в счастье.

Глава вторая.

«Грязь и красота»

«И в мире лжи

Красивых слов

Глаза закрыты,

Рты зашиты,

И слушать больше не готов.»

— Ульям Т.

За окном внезапно хлынул дождь — не печальный осенний, а яростный, обрушившийся на город тяжёлой пеленой. Капли, словно крошечные свинцовые пули, с сухой дробью били в стёкла, в крыши, в лужи, уже темневшие на асфальте. Вода, мутная и торопливая, смывала с улиц пыль и прошлогодние листья, забивая дренажные решётки мокрым крошевом веток. Воздух за окном густел, наполняясь запахом влажного бетона, глины и чего-то старого, забытого землёй.

Виктор приподнялся с кровати резко, почти судорожно, но едва его голова оторвалась от подушки, внутри черепа вспыхнула глухая, навязчивая боль. Не столько боль, сколько гул — монотонный, настойчивый, словно где-то глубоко в висках кто-то методично бил в набат. Он зажмурился, провёл ладонями по лицу, почувствовав под пальцами холодную, липкую испарину на лбу. Дыхание его сбилось, стало частым и неглубоким, а желтоватые, помутневшие глаза забегали по комнате, не находя точки, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Казалось, будто он не спал, а всю ночь бился головой о стену — и теперь эта стена жила внутри него, отдаваясь тяжёлым эхом при каждом движении.

С усилием, почти превозмогая себя, он спустил ноги с кровати и встал. Пол под босыми ступнями казался холодным и неустойчивым. Шаткой походкой, балансируя на грани падения, он подошёл к окну, ухватился за край тяжёлой шторы и дёрнул её в сторону. Свет, просочившийся сквозь дождевую пелену, был тусклым и безжизненным. Затем он открыл окно — старый деревянный переплёт издал сухой, жалостливый щелчок.

И в комнату ворвался воздух — свежий, резкий, напоённый запахом дождя и сырой земли. Он ударил Виктору в лицо, заставив его отшатнуться и схватиться за подоконник. Голова закружилась, но он устоял, опираясь на последние крохи сил, что скопились в нём за время беспокойного, прерывистого сна. Несколько секунд он просто стоял, вдыхая эту прохладу, пытаясь заглушить внутренний гул.

За окном мир казался вымытым, но не очищенным. Серые тучи, плотные и тяжёлые, нависли над городом, как войско, готовое к штурму. Их свинцовый оттенок поглощал всё: и без того потускневшие фасады домов, и узкие переулки, и редкие огни фонарей. Город превратился в грязную акварель — смесь чёрного, серого, грязно-белого, с редкими вкраплениями тусклого кирпичного цвета. Люди внизу были похожи на тёмные, спешащие тени — бесформенные, лишённые лиц, стремящиеся куда-то, куда Виктору не было дела. Ему было важно только одно: тупая, ноющая пустота в желудке, которая урчала так громко, что казалось, будто внутренности вот-вот начнут пожирать сами себя.

Он медленно, шатаясь, оторвался от окна и двинулся к кухне. Каждый шаг давался с трудом; иногда он останавливался, прислоняясь лбом к прохладной стене, чтобы перевести дух и немного утихомирить пульсацию в висках.

Кухня встретила его не светом и уютом, а гнетущей, уставшей теснотой. Назвать это помещение комнатой можно было лишь с большой натяжкой — скорее, это был склад вещей, не нашедших себе места в остальном мире Виктора. Узкое пространство было заставлено коробками, папками, стопками книг. Некоторые из них всё ещё были завёрнуты в плёнку, но покрыты таким слоем пыли, что по её толщине можно было бы отсчитывать годы, как по годовым кольцам старого дерева.

В раковине громоздилась гора немытой посуды — тарелки, чашки, ложки, всё покрытое засохшими остатками еды и тонким, пушистым слоем плесени. От неё исходил тяжёлый, затхлый запах — смесь старой пищи, сырости и чего-то кислого. Этот запах накрыл Виктора волной, вновь запустив в голове круговорот боли и тошноты. Он зажмурился, потом резко рванулся к балконной двери, распахнул её настежь. В квартиру ворвался шум дождя и свежий, режущий порыв ветра.

И в этот момент, словно издеваясь над его попыткой найти покой, раздался дверной звонок. Не звонкий, а какой-то хриплый, задыхающийся — будто механизм давно не чистили, и пыль забила его изнутри. Звук повторялся настойчиво, назойливо, врезаясь в тишину квартиры, как нож в мягкую ткань.

«Кого ещё принесло… на мою душу?» — пронеслось в голове Виктора, больше усталой мыслью, чем вопросом.

Он медленно повернулся, прошёл через комнату к входной двери. Остановился перед ней, словно не решаясь нарушить хрупкую границу между своим миром и внешним. Потом наклонился, прильнул к глазку.

В искажённом стеклянном окуляре стоял молодой парень. Он улыбался — улыбка была яркой, слишком яркой для этого серого дня, и оттого казалась почти неестественной. Его палец снова и снова нажимал на кнопку звонка, с какой-то беззаботной, почти яростной настойчивостью.

Виктор вздохнул. Звук звонка резал его слух, вонзался в сознание. Он потянул за цепочку, щёлкнул замком и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы в щели между полотном и косяком мелькнула полоска света из подъезда — и в ней, как в рамке, часть лица того парня с его неуместной, живой улыбкой. Сам Виктор остался в тени, его лицо было скрыто полумраком квартиры, и только усталый, апатичный взгляд светлых глаз был направлен на гостя — без интереса, без ожидания, просто как на ещё одну деталь этого тяжёлого, бесконечно длинного дня.

Дверь приоткрылась чуть шире, и в щели мелькнуло лицо Виктора — бледное, с запавшими глазами и усталыми складками у рта. Его взгляд был пустым, словно смотрел не на гостя, а сквозь него.

— Антон… — голос Виктора прозвучал тихо, почти без интонации, как скрип старой двери. — Чего тебе надо?

За дверью стоящее существо будто излучало свет даже в этом тусклом подъезде. Антон. Его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой, от которой, казалось, даже стены стали чуть ярче.

— Хо-хо! — звонко рассмеялся он, и смех его был похож на перезвон маленьких колокольчиков. — Ты что, только свои глаза открыл, милый? Надеюсь, тебе снились хорошие сны, раз ты так долго не просыпался!

Он слегка наклонил голову, и его белые, почти сияющие волосы мягко упали на лоб. Волосы были не просто светлыми — они были белоснежными, как первый зимний снег, или как те самые крылья, что приписывают ангелам на старинных фресках. Они были довольно длинными, аккуратно уложенными, и обрамляли лицо нежной, почти женственной рамкой. Антон прищурил свои большие, ярко-зелёные глаза — цвета молодой весенней листвы, и игриво, с нескрываемым любопытством оглядел Виктора с ног до головы.

— Хо-хо! — повторил он, и в его голосе зазвучали ласковые, чуть певучие нотки. — Милый мой друг! Вам бы приодеться во что-нибудь… эм… поприличнее. Я, конечно, понимаю ваше стремление продемонстрировать всему миру свою мужественность, но, знаете ли, ваши мышцы — не самый интересный для меня экспонат!

Он говорил быстро, словно пересыпая слова смехом, и каждое его движение было плавным, лёгким, почти воздушным. Тонкая, почти хрупкая фигурка в просторном свитере пастельного цвета казалась ещё меньше на фоне массивной двери. Его кожа была фарфорово-белой, без единого изъяна, а черты лица — удивительно мягкими и правильными, что-то среднее между миловидностью юноши и нежной прелестью девушки. Это была красота, лишённая грубой определённости, словно созданная художником, который не мог решить, кого он рисует, и создал нечто совершенное и внеполовое.

— Пошёл вон! — вырвалось у Виктора с раздражением, и он потянул дверь на себя.

Но Антон был проворен, как котёнок. Он ловко просунул ногу в образующуюся щель, не дав двери захлопнуться. И тут же его лицо снова расплылось в улыбке — широкой, беззаботной, такой солнечной, что, казалось, будто у него есть невидимый хвостик, который сейчас весёло виляет из стороны в сторону.

— Кхм-кхм… — фальшиво прокашлялся он, делая таинственное лицо, но глаза так и искрились озорством. Потом он словно фокусник из-за спины достал небольшую, но нарядную картонную коробочку, перевязанную шелковой лентой. — Я… с тортиком! Впустишь?

Он протянул коробочку вперёд, и его щёки залились самым милым, самым искренним румянцем — будто он принёс не просто десерт, а величайшее сокровище. Весь его вид выражал такое оживлённое, детское ожидание, что это было одновременно и забавно, и трогательно.

— Нет, — буркнул Виктор, отводя взгляд. — Я не голоден.

И в этот самый момент, словно по заказу в самой нелепой комедии, из глубины его живота донёсся долгий, оглушительно громкий урчащий звук. Он прозвучал так отчётливо в тишине подъезда, что, казалось, его могли услышать даже соседи снизу.

«Вот же… ещё одна напасть», — с безнадёжной досадой пронеслось в голове Виктора.

Антон услышал. Конечно, услышал. Его зелёные глаза округлились от удивления, а потом засверкали ещё веселее. Лицо его, которое за минуту до этого казалось Виктору лишь раздражающе милым, теперь стало просто невыносимым — не потому что изменилось, а потому что на нём расцвела такая бесконечная, победная радость, такая трогательная и в то же время дразнящая улыбка, что хотелось тут же исчезнуть. И всё это — обрамлённое той самой неземной, андрогинной красотой, хрупким телом, в котором угадывалась лёгкая, почти болезненная худоба, следствие слабого здоровья и жизни, большая часть которой проходила дома, за экраном монитора, где он, будучи 3D-художником, создавал куда более устойчивые и совершенные миры.

Виктор, стоя в дверном проёме, казался на фоне этого светлого, почти эфирного существа воплощением тяжёлой, земной усталости. Хотя он был ещё молод — ему едва перевалило за тридцать, — он уже не подходил под то беззаботное определение «молодой человек», которое так естественно витало вокруг Антона. Его кожа была темнее, с грубыми порами и следами бессонных ночей, а лицо прорезали морщины — не возрастные, а словно вырезанные постоянным напряжением и болью. Глаза, желтоватые и глубоко запавшие, смотрели на мир с немым, апатичным вызовом. Волосы, тёмные и непослушные, были небрежно зачёсаны назад, а короткая бородка росла клочьями, будто её не стригли, а вырывали в моменты раздражения. Он был крупнее Антона и выше его почти на голову с половиной — массивный, неуклюжий силуэт в потрёпанной футболке, контрастирующий с лёгкой, почти невесомой фигурой гостя.

— Хо-хо, ну так что? М? М? М? — Антон мурлыкал, как довольный котёнок, подпрыгивая на носках, и от этого сходство с игривым животным становилось почти комичным.

— Чёрт с тобой, заходи… — Виктор произнёс это с такой вселенской, смиренной усталостью, будто капитулировал перед стихией. Он отступил, широко распахнув дверь.

Прошло всего мгновение, а Антон уже вертелся посреди кухни, как заводная игрушка. Его худенькое тельце, ловкое и быстрое, мелькало от одной стопки книг к другой, от раковины к заставленному столу. Он всё разглядывал с горящим любопытством детектива, изучающего место преступления, при этом его движения были удивительно грациозны — даже в этой хаотичной суете.

Виктор, прислонившись к дверному косяку, пытался справиться с двоящимся ощущением: пульсирующей болью в висках и этим мельтешащим, светлым пятном перед глазами. Он шумно пошмыгнул носом, оттолкнулся от стены и направился к плите, в углу которой стоял старый электрический чайник. Проверив, есть ли вода, он щёлкнул выключателем. Потом, с привычной автоматичностью движений, достал из шкафа две чашки — одну простую, керамическую, другую, с замысловатым узором, «для гостей».

— Угусь, угусь, мило, мило! — радостно комментировал Антон, потирая пальчиком корешок пыльной книги, лежавшей поверх других. — Я так поня-а-аф, ты крайне любишь читать-кать, агась!

— Что это за «читать-кать» и «поня-ф»? — Виктор даже не обернулся, его голос был плоским. — Господи, ты совсем как ребёнок. Сколько тебе, двадцать четыре?

— Мне двадцать два, вообще-то! — Антон оторвался от книг, и его лицо выразило неподдельное удивление. Он хлопал длинными, почти белыми ресницами. — Я что, выгляжу старше? А я не думал… Обычно мне дают где-то семнадцать.

— Ага, конечно, — буркнул Виктор, наливая в чашки кипяток. — Ты чай, кофе?

— Ммм, кофе! — Антон откликнулся мгновенно, будто ждал этого вопроса. — И сахару четыре кусочка!

— СКОЛЬКО? — Виктор поперхнулся, обернулся и уставился на весёлую мордашку Антона с неподдельным недоумением. — Ты меня разорить хочешь?

— Вообще-то! — парировал Антон, складывая руки на груди в игриво-возмущённой позе. — Это компенсация за мои траты на тортик тебе!

— Который ты же в одну морду и съешь? — угрюмо заметил Виктор.

— Мя… ну… эм… я… — Антон замялся, и на его фарфоровые щёки тут же накатил яркий, вишнёвый румянец. Он засмущался, постукивая указательными пальчиками друг о друга и слегка ёрзая на месте. — Ну… сладкое полезно для работы мозга!

Виктор не выдержал. Он резко развернулся, шагнул вперёд и, прежде чем Антон успел среагировать, схватил его за обе пылающие щёчки и принялся их теребить, растягивая в улыбке, которая у Виктора вышла скорее злобной, чем весёлой.

— Только попробуй всё сожрать.

— Ай! Пусти! Больно же! Мя! Спасите! — пищал Антон, ещё больше краснея и жмурясь, но не пытаясь серьёзно вырваться. Его протесты были скорее ритуальными, частью игры.

Виктор отпустил его, смахнул руки, будто стряхивая что-то липкое, и вернулся к чашкам. Он налил себе крепкого чаю, а в другую чашку — кофе, щедро положил четыре куска сахара и плеснул сливок. Потом поставил обе на стол с глухим стуком.

Антон тут же, с радостным взвизгом, прокружился на месте на носке одной ноги и легко, почти бесшумно, как пёрышко, плюхнулся в кресло напротив. Он облокотился на стол, устроив подбородок на сложенных ладонях, и его зелёные глаза сияли, как два изумруда в лучах утреннего солнца.

— Нусь! Приятного нам чаепития! — снова промурлыкал он, блаженно прикрывая глаза.

— Приятного… — эхом, без энтузиазма, отозвался Виктор.

Сделав несколько медленных, обжигающих глотков, Виктор поставил чашку и прищурился, изучая лицо Антона через поднимающийся пар.

— Ну так, зачем ты тут? Не просто же попить чаю пришёл.

— Мя? А ну… — Антон отставил свою сладкую чашку, откинулся на спинку кресла, вытянувшись, как кошка, а потом так же резко наклонился вперёд, касаясь указательным пальцем собственных губ. В его позе читалось театральное раздумье, хотя ответ он, кажется, уже знал. — Ну, да, ты прав. Виктор… Не хочешь вернуться в писательство?

Виктор вздохнул, и этот вздох был таким же тяжёлым, как тучи за окном.

— Сколько раз я говорил уже тебе… Я не собираюсь заниматься этим больше, ясно? Никогда!

— Но всё же, тут поступил заказ! Лучший! — Антон оживился, его голос зазвенел азартом. — Я поэтому и сразу к тебе, ты всё равно в телефоне не сидишь, а компьютер у тебя всегда выключен…

— Нет. Не буду.

— Но послушай! — Внезапно Антон вскочил, оперся руками о стол и наклонился так близко к Виктору, что между их лицами осталось всего несколько сантиметров. Виктор почувствовал его тёплое, сладковатое от кофе дыхание. Лицо Антона было полным непонятного, почти детского огорчения — почему же отказываются от такого, от чего любой профессионал пришёл бы в восторг? Щёки Антона пылали от внезапного жара, нахлынувшего вместе с эмоциями. — Это же шанс!

— Тфу… Антон, хватит… — Виктор отвернулся, его взгляд упал на пол. Там, среди слоя пыли, лежала скомканная бумажка, уже пожелтевшая от времени. Рядом — ещё один комок, брошенный, казалось, недавно. Антон проследил за его взглядом и замолчал. Он медленно вернулся на своё место, сделал несколько глотков кофе, потом тяжело выдохнул и поправил воротник своей кофточки — жест внезапно взрослый и неуверенный.

— Виктор… — начал он тихо, осторожно. — Я знаю, что тебе тяжело после того, что случилось с…

— Закрой рот. — Голос Виктора прозвучал низко, сдавленно, но с такой внезапной, леденящей злобой, что воздух в комнате словно сгустился. Он сжал руку в кулак так, что костяшки побелели, а на виске пульсирующе вздулась вена.

Антон вздрогнул, слегка отпрянул. Испуг на его лице был мимолётным, но искренним. Он заёрзал на стуле, сглотнул, и это движение было болезненным, будто в горле застрял ком.

— Прости, я… чёрт… — Виктор протёр лицо ладонью, и голос его снова стал глухим, усталым. — Я уже не знаю, что и хочу… Да и хочу ли что-либо вообще…

— Виктор, тебе нужно перевести дыхание, отдохнуть, подышать воздухом… — Антон говорил тихо, почти шёпотом. — Так жить нельзя… Три года… Уже три года…

— Да… Я понимаю. Я…

— Ничего, я не злюсь на тебя, Виктор. Угусь? — И снова, словно по волшебству, в его голосе пробилась знакомая, солнечная нота. Антон протянул руку и легонько, почти нежно, постучал костяшками пальцев по макушке Виктора. — Ты большой мальчик! Хо-хо!

Виктор не стал отмахиваться. Он лишь опустил голову, позволяя этому жесту случиться. Антон в его восприятии всё больше уподоблялся не то навязчивому ребёнку, не то своенравному коту, которого бесполезно прогонять — он всё равно вернётся, мурлыча и даря свою странную, неловкую ласку.

— Слушай, Антон… — Виктор заговорил, не поднимая глаз, перебирая собственные пальцы на столе. — Мне нужно сегодня пойти к матери Алисы. Забрать произведения, что она писала когда-то… Можно попросить тебя о помощи?

— Мяф? Что такое? М? — Антон застыл с чашкой в руках. Его глаза округлились до предела, брови взлетели к волосам, а рот приоткрылся в идеально круглом «о» наивного удивления. Его лицо в этот момент было таким беззащитно-милым, таким детским, что любой, кроме Виктора, немедленно захотел бы ущипнуть его за щёку или погладить по голове.

— Пойди со мной… — Виктор поднял взгляд. В его обычно потухших глазах мелькнула неподдельная, глубокая тревога. Он переплел пальцы, сжал их до хруста. — Я не справлюсь один…

Глаза Антона расширились ещё больше, если это было возможно. В них отразился целый калейдоскоп эмоций: растерянность, сочувствие, лёгкий испуг и что-то очень тёплое, почти нежное. Его щёки залились тем самым смущённым, вишнёвым румянцем, который делал его похожим на фарфоровую куклу.

— Чегось, мя? — выдохнул он наконец, и этот звук был таким тихим, таким потерянным и трогательным, что даже суровые углы в комнате Виктора будто смягчились на мгновение.

Дождь начал стихать, превращаясь из плотной завесы в редкие, ленивые капли. Улицы, промытые водой, блестели под тусклым светом фонарей, отражая осколки ночного неба. До остановки было недалеко, и они двигались по тротуару, оставляя за собой цепочки отпечатков на влажном асфальте.

Антон шёл впереди, будто лёгкий парусник, скользящий по глади лужиц. Он был обут в ярко-жёлтые резиновые сапоги, которые гулко шлёпали по воде. Каждую лужу он рассматривал с детским любопытством, а затем аккуратно, почти ритуально, вступал в неё, наблюдая, как круги расходятся, разбивая отражения уличных фонарей. Его движения были лёгкими, пружинистыми, полными беззаботной радости.

Виктор плелся следом, его тяжёлые шаги звучали глухо и раздражённо. Воротник потрёпанного пальто был поднят, руки засунуты в карманы. Его взгляд, мрачный и усталый, скользил по грязным стенам домов, мокрым урнам, потухшим витринам. Этот серый, промозглый мир был ему слишком хорошо знаком.

— Антон! — его голос прозвучал резко, хрипло, с той властной интонацией, которую обычно используют взрослые, одёргивая расшалившегося ребёнка. — Хватит уже, ей-богу, как ребёнок!

— Что? — обернулся Антон. Его лицо, освещённое светом фонаря, сияло искренним недоумением. — Это же весело! Хе-хе.

Его голос был высоким, звонким, с какой-то неземной, почти музыкальной чистотой. Виктор, идя за ним, всё никак не мог привыкнуть к этому диссонансу. Внешность Антона — тонкие черты, большие глаза, лёгкая, почти воздушная фигура — в сочетании с этим голосом и манерами постоянно сбивала с толку. Разумом Виктор понимал, что перед ним молодой мужчина, но восприятие упрямо твердило обратное. Порой природа создаёт настолько хрупкие, добрые и светлые существа, что любые рамки и определения кажутся грубыми и неуместными.

— Боже… — простонал Виктор, проводя ладонью по лицу.

— Да ладно тебе! — Антон отскочил от очередной лужи, чтобы идти рядом. — Порой стоит вести себя как ребёнок! Взрослые часто об этом забывают, задыхаясь в себе и не давая своему внутреннему ребёнку вздохнуть!

— Давно ты философом стал, а? — буркнул Виктор, не глядя на него.

— Если для тебя это философия, — Антон склонил голову набок, и на его губах появилась та самая, чуть ехидная, кошачья улыбка, — боюсь представить, что случится с твоим сознанием, когда ты действительно почитаешь философские книжки. Угусь.

Виктор лишь перевёл взгляд с улыбающегося лица Антона на тусклый свет автобусной остановки впереди и томно, сдавленно вздохнул. В этом вздохе была вся его усталость от мира, от себя, от этой нелепой прогулки.

На остановке Виктор прислонился к холодной, облупленной стене, закрыв глаза. Влажный бетон впивался в спину сквозь ткань пальто. Антон же устроился на скамейке, свесив ноги. Он начал ритмично качать ими вперёд-назад, его пятки постукивали по мокрому асфальту.

— Ну и, как? — нарушил тишину Антон.

— Что «как»? — не открывая глаз, отозвался Виктор.

— Ну, как тебе на улице? После дождя?

— Улица как улица. Серая, чёрная, грязная. Ничего необычного.

— Какой же ты хандра… боже мой.

— А что ты ещё ожидал?

— Думал, скажешь хотя бы, что воздух свежий, прохладный и приятный.

— Воздух как воздух. Ничего необычного.

— Мда… — Антон перестал качать ногами. — Ты в курсе, что у тебя проблемы?

— Ага, конечно, — фыркнул Виктор, шумно пошмыгав носом и отёр его тыльной стороной ладони.

— Нужно как-нибудь… ну, не знаю… больше обращать внимание на хорошее.

— Хорошо будет, если мы помолчим.

Повисла тяжёлая, плотная тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города и редкими каплями с козырька остановки. Виктор стоял, нервно теребя пальцами отслоившуюся краску на стене. Крошечные чешуйки эмали падали к его ногам. Антон, сидя на скамейке, сначала просто качал ногами, потом попробовал начать что-то говорить, но, встретив ледяную стену молчания со стороны Виктора, сдался. Тогда он начал раскачиваться всем телом, будто маятник. Потом к движению подключились пальцы — он начал щёлкать ими, отбивая невидимый ритм. Через мгновение щёлканье переместилось на губы, и тишину заполнило тихое, мелодичное напевание:

«И-и-и, в доме том…

Свеча горела.

Свеча горела…

Комната погрузилась в тьму,

Комната… в тьму…

Но ведь в доме

Свеча горела.

Свеча горела…

Но дом во тьме…»

Мелодия была простой, задумчивой и грустной. Виктор слегка повернул голову, прислушиваясь. Текст отозвался в памяти смутным, далёким эхом. Он точно слышал эту песню, но где и когда — память отказывалась выдавать ответ, будто нужный файл был навсегда стёрт или спрятан в самый дальний угол.

— Откуда эта песня? — наконец спросил он, не открывая глаз.

— А? Она моя же, — просто ответил Антон.

— Чего?.. — Виктор открыл глаза и повернулся к нему. В его голосе прозвучало неподдельное удивление, даже недоверие. Но лицо Антона было спокойным и искренним. Это была правда.

В этот момент, разрезая напряжённую паузу, к остановке, пыхтя и шипя тормозами, подкатил старенький автобус.

Войдя внутрь, Антон ловко юркнул к валидатору и, прежде чем Виктор успел сориентироваться, приложил свою проездную карту два раза подряд — раз за себя, раз за друга.

— Эм… ну… спасибо, — пробормотал Виктор, отводя взгляд в сторону. В его обычно угрюмом тоне прозвучала редкая, почти неузнаваемая нотка смущения и вины.

Антон заметил это. Его взгляд просиял. Ему показалось до смешного забавным и трогательным одновременно, что такой грубый, замкнутый человек, похожий на побитого, никому не нужного пса, способен на такую простую, человеческую реакцию.

— Хо-хо! Ничего страшного, — весело сказал он, проходя дальше в салон. — Дай за тобой поухаживать, а то ты сам на такое не способен. Даже по отношению к самому себе ничего приятного не сделаешь.

— Звучит как упрёк в мою сторону, — фыркнул Виктор, следуя за ним.

— Ой, ой, ладно тебе… ай! — внезапно лицо Антона исказила гримаса боли. Он схватился за колено и замер, слегка согнувшись.

— Всё ещё болит? — голос Виктора мгновенно потерял всю свою раздражённую грубость. Он осторожно взял Антона за руку, приподнимая его, и внимательно посмотрел на скрытое тканью колено. В его взгляде мелькнула та самая, редкая тревога.

— Угу… — Антон попытался улыбнуться, но получилась лишь нервная, болезненная гримаса. Он слегка щурился. — Побаливает всё ещё, хех… Увы, балет для меня теперь навсегда закрыт.

— Ты любил это дело… — тихо, с неожиданной, глухой грустью в голосе, сказал Виктор. Это было констатацией факта, в которой звучало сожаление о чём-то безвозвратно утраченном — не им, но кем-то другим.

— Балет? Ах, да… любил… — взгляд Антона на мгновение ушёл вдаль, туда, где, наверное, мерцали огни рампы и звучала музыка. — Но что уж теперь поделать? Травма коленной чашечки — дело серьёзное. Увы, лучше не рисковать более.

— Да, понимаю, — кивнул Виктор, и его рука, всё ещё державшая Антона за локоть, стала чуть более поддерживающей, осторожной. — Пойдём, тебе сесть надо.

— Угу, спасибо, — Антон снова попытался улыбнуться, и на этот раз это получилось чуть лучше, но боль в его глазах не исчезла. Она была глубокой, привычной, как старый шрам, который ноет к непогоде.

Виктор помог ему дойти до ближайшего свободного места и усадил у окна. Для самого Виктора мест не осталось. Он дёрнул за ремень, свисавший с потолка, и ухватился за холодную пластмассовую ручку. Автобус дёрнулся и тронулся. Виктор пошатнулся, его тело на мгновение обмякло, но он судорожно напряг мышцы и устоял. Казалось, силы покидали его с каждым вдохом, с каждым ударом сердца, но он цеплялся за эту ручку, за эту точку опоры, с упрямой, почти животной решимостью выстоять. Он мог бы попросить кого-нибудь уступить место — в салоне были и молодые люди, — но он был слишком горд и слишком упрям для этого. Просить о помощи, выставлять свою слабость напоказ было для него хуже физической боли.

Антон, сидевший рядом, видел всё. Он видел, как напряглись вены на сжимающей ручку кисти Виктора, как на его бледном лбу, под шапкой, выступили мелкие капли пота, как его плечи слегка подрагивали от усилия.

— Слушай, — начал Антон, его голос прозвучал нарочито легко. — Нога вроде прошла. Давай я постою, а ты садись, угу?

Но Виктор раскусил эту уловку мгновенно. Улыбка Антона была слишком напряжённой, его лицо всё ещё оставалось бледным, а пальцы слегка дрожали, лежа на коленях. Боль не ушла. Он просто хотел помочь.

— Сиди, — резко, сквозь зубы, бросил Виктор, глядя в пространство перед собой. — Я постою. Мне не сложно.

Антон протянул руку, чтобы схватить Виктора за полы пальто, чтобы настоять, потянуть… Но его пальцы замерли в паре сантиметров от грубой ткани. Он медленно убрал руку обратно на колено.

«Не стоит. Он слишком гордый, чтобы идти против своих же слов. Даже если заставлять. Пока он сам не захочет… такой уж он, пёс Виктор.» Мысль о кличке, данной Виктору за его кусачий нрав и затворнический образ жизни (особенно после того, как Алиса покинула этот мир), пронеслась в голове Антона. «Но всё же… не стоит так себя мучить…»

Мысли погрузили Антона в себя, заставив замереть. На его обычно оживлённом лице на мгновение легла тень взрослой, серьёзной печали.

Так, в молчании, они и проехали минут пятнадцать, а может, и все двадцать. Автобус покачивался, в окна бился моросящий дождь. Виктор изредка бросал взгляды на Антона. Тот сидел, подперев щёку рукой, и смотрел в запотевшее окно. Его взгляд был отстранённым, устремлённым куда-то далеко за пределы стекла, в туманные дали ночного города. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и в этой позе была какая-то внезапная, хрупкая зрелость.

И эта картина — профиль Антона на фоне плывущих в окне огней, его отрешённый, почти печальный взгляд — вдруг с чудовищной силой возбудила в Викторе старые, похороненные воспоминания. Грань между прошлым и настоящим, между реальностью и кошмаром, задрожала и поплыла. Этот образ перед ним, эта сцена у окна… Она ужасающе, до мурашек, напоминала тот самый сон. Сон, который он годами пытался забыть, выжечь из памяти, стереть, как страшную ошибку. И теперь он снова был здесь, перед его глазами, живой и дышащий, в лице сидящего рядом человека.

Добравшись до места, Виктор механически протянул руку, чтобы помочь Антону подняться. Тот уже не хромал так явно, цвет лица вернулся к обычному, и по всем признакам боль отступила. Тем не менее, Виктор помог ему спуститься с подножки автобуса, его движения были осторожными, почти автоматическими.

Оказавшись на твердом асфальте, Антон слегка потопал ногой, затем надавил на неё всем весом, словно проверяя крепость фундамента под собой или совершая маленький, личный ритуал. Боль не вернулась. На его лице расцвела та самая, знакомая Виктору «кошачья» улыбка — лукавая, довольная, с прищуром глаз. Он улыбался не только потому, что колено перестало ныть, но и потому, что под слоями цементной апатии, каменного безразличия и раздражённой шероховатости, сердце Виктора оставалось прежним. Оно было там, живое и ранимое, просто очень хорошо спрятанное.

Они направились в сторону дома матери Алисы. Дорога была недолгой, но для Виктора каждый шаг отдавался тяжёлым гулом в висках. Антон, идущий рядом, внимательно наблюдал за ним. Виктор был на грани. Раздражение, которое обычно клокотало где-то глубоко внутри, теперь вырывалось наружу: его лоб блестел от пота, губы были плотно сжаты. Руки он держал скрещенными на уровне груди, и его пальцы — длинные, нервные — безостановочно перебирали друг друга, теребили ткань рукавов, сжимались в кулаки и снова разжимались. Это был отчаянный, тщетный ритуал самоуспокоения, который лишь сильнее раскачивал внутреннюю бурю. Из-за этого он нервничал ещё больше, замыкая порочный круг собственного напряжения.

Виктор давно не был здесь. После того случая общение сошло на нет, превратившись в редкие, тягостные телефонные звонки, длившиеся от силы две-три минуты. Мать Алисы… она винила. Винила дочь в том, что та сбежала из дому, увлечённая «глупой мечтой» стать писателем, творцом, голосом для невидимых миров. Она любила Алису безумно, но так и не смогла понять её, а после болезни и смерти и вовсе захлопнулась, как раковина. В их последней встрече было столько горечи, упрёков, направленных то ли на себя, то ли на тень ушедшей дочери, что Виктор не выдержал. Он сорвался, высказал всё, что накипело, позволил эмоциям затопить разум. Победа была пирровой. Чувство вины за тот взрыв, за причинённую боль, стало ещё одним тяжёлым камнем на его душе.

Антон знал эту историю. И хотя его удивляло, что «пёс» Виктор, обычно такой неустрашимый в своей грубости, мог бояться простой встречи, он понимал суть. Это был не страх перед чем-то внешним, вроде темноты или скримеров в играх, которые Антон обожал. Это было иное — тёмное, вязкое, питающееся памятью и чувством вины. Оно не пугало, а поглощало, и если не сопротивляться, могло утянуть на дно без остатка. Именно поэтому Антон был здесь. Иначе Виктор никогда не дошёл бы до этой двери один.

«Возможно, это способ им помириться…» — стараясь думать позитивно, прошептал себе под нос Антон, чтобы его не было слышно.

До дома оставалось несколько шагов — длинных, отмеряемых тяжёлым сердцебиением. И вдруг, прямо перед крыльцом, Виктор замер, будто упёрся в невидимую стену. Он стоял и смотрел на дверь. Неподвижно. Молча. Казалось, он впитывал её вид — цвет краски, почтовый ящик, маленькую щербинку на косяке — как будто от этого зависела его жизнь.

— Что-то не так? Мяф? — удивлённо, с лёгкой ноткой беспокойства, спросил Антон, заглядывая из-за его плеча на непримечательную деревянную дверь.

Виктор не ответил. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, нижняя губа мелко подрагивала в такт бешеному ритму сердца. Правая рука, та, что была ближе к Антону, заметно дрожала. Даже сквозь ткань пальто было видно это мелкое, неконтролируемое биение.

Он сглотнул, будто пытаясь протолкнуть ком, застрявший в горле. Медленно, с видимым усилием, он поднял руку. Указательный палец нацелился на кнопку звонка. Расстояние сократилось до сантиметра… и замерло.

— Тебе бывало когда-нибудь страшно смотреть в глаза человеку? — его голос прозвучал глухо, отстранённо, словно вопрос был адресован не Антону, а тишине вокруг них.

Вопрос, неожиданный и глубокий, застал Антона врасплох. Философские размышления сейчас, на пороге, когда всё, что требовалось — это нажать кнопку, казались странными, почти сюрреалистичными.

— Наверное, да… — осторожно ответил Антон, изучая профиль Виктора. — Эм… а к чему это ты?

— Да так… Ничего… — Виктор выдохнул, и этот выдох был полон такой усталости, что, казалось, способен погасить уличный фонарь. — Фух…

Палец снова напрягся, собрав последние остатки воли. И в этот самый миг, за дверью, в глубине дома, послышались шаги. Неспешные, твёрдые, приближающиеся.

Сердце Виктора ударило с такой силой, что ему показалось, будто рёбра вот-вот не выдержат. По телу пробежала волна леденящего холода, которая тут же сменилась приступом удушающего жара. То шаткое подобие спокойствия, которое ему с таким трудом удавалось удерживать, рассыпалось в прах от этих размеренных, неумолимых звуков.

Дверь скрипнула. Старый деревянный пол подал голос. Она начала отворяться. Не рывком, не широко, а медленно, нерешительно, словно и та, кто за ней, тоже не была готова к этой встрече.

Глаза Виктора расширились, в них отразился не страх, а что-то более древнее и непреодолимое — чистое, животное потрясение перед лицом прошлого, которое вот-вот станет настоящим. Антон, почуяв незримое напряжение, инстинктивно отступил на шаг назад, в тень.

Дверь распахнулась ровно настолько, чтобы в проёме возникла фигура. Свет из прихожей падал на порог, разрезая сгустившуюся между ними темноту. Но лица в глубине проёма разглядеть было нельзя, оно оставалось скрытым в тени, силуэтом на фоне теплого света домашнего уюта.

И в этой щели между мирами, на грани прошлого и настоящего, всё замерло. Звуки улицы отступили. Остался лишь тяжёлый взгляд из темноты проёма, устремлённый прямо в Виктора, и его собственное дыхание, ставшее шумным и грубым на фоне абсолютной, звенящей тишины.

"Кот улыбнулся, потёр свою лапу —

Боль утихала, как тает луна.

Пёс же молчал, и таилась отрава

В сердце у самого старого дома.

Шли они тихо сквозь вечерний гул,

Где страх не кричит, а под кожей встаёт.

Пёс у двери замер, и взгляд его упал,

Словно у края, где прошлое ждёт.

Дрожала рука, не касаясь звонка,

Вопрос прозвучал не для Кота — во тьму:

«Страшно ль смотреть, как сжимается глотка,

В очи тому, кто не верит ничему?»

А за дверью шаги — старой печали ход,

Сова в гнезде из забытых страниц.

Её мир — пыль книг и немой небосвод,

Где юная пташка спит в петле границ.

И дверь распахнулась. Не настежь. Чуть-чуть.

В проёме — лишь силуэт на фоне свечи.

Не взгляд, а присутствие. Тяжкий путь.

Где рана встречает другую в ночи.

И всё замолчало. Ни звука. Ни слов.

Кот за спиной Пса затаил свою дрожь."

Конец второй главы.