Ни согнуться, ни уступить

      Ци Жун шёл по деревне так, будто это была яма нечистот, воздвигнутая его же собственными руками, а все вокруг — просто мусор, от которого еще не успели избавиться.       Тело, в котором он сейчас «жил», принадлежало какому-то тощему крестьянину-пьянице — жалкая оболочка, пропахшая дешёвым рисовым вином и гнилью. Он выглядел в нём отвратительно: сутулый, грязный, с мутными глазами и руками, дрожащими от похмелья. Это было вовсе не то, к чему демон привык.       Но это не имело значения.       — Ну и вонючая дыра… — лениво протянул он, пнув плетенную корзину у забора.       Яблоки рассыпались по земле, угодив под колеса повозки.       Где-то в стороне скрипнула дверь. Женщина выглянула — и тут же побледнела, увидев странного господина, стоящего у её двора.       Натёртый мыс сапога примерялся к дырявому ведру, доверху забитому початками пшеницы.       Созвонившись, та медленно отступила обратно к дому, замирая прямо на пороге.       Разве не знала она его? Разве не видела, как он проигрывался в карты, раз за разом, пока не выманивал горсть монет, чтобы расстрелять все до последней?       «Нет же», — отдернула себя госпожа. «Этот человек ни имел за душой не гроша, откуда же богатые одежды?».       Она, конечно, не видела настоящего Ци Жуна. Никто не видел.       Кроме одного единственного человека — и это его бесило ещё сильнее.       — О, смотри-ка, — Ци Жун хмыкнул, поворачивая голову. — Опять ты, святой выродок.       Он щёлкнул языком, будто разговаривал с кем-то, кто стоял рядом, хотя со стороны выглядело, что он просто бормочет в пустоту.       — Думаешь, я не знаю, что ты за мной таскаешься? Да я тебя, блять, чую даже без глаз.       Он остановился у старого сарая за деревней. Доски были дряхлыми, крыша в нескольких местах прогнила от частых дождей. Идеальное место, чтобы спрятать ненужное.       Ци Жун дёрнул плечом и толкнул дверь ногой. Внутри смердело мокрым сеном, да гнилым деревом.       — Вот тут и побудешь, — пробормотал он себе под нос, вытаскивая из угла тело крестьянина, прикрытое куском брезента. — Пока я тут развлекаюсь.       — А мелкий… — он на секунду задумался, ухмыльнувшись. — Да скажу, что сожрал его, блять. Папаша всё равно уже сгнил бы через пару дней. Интересно, какое у братца будет лицо? — он вдруг сорвался на заливистый смех. Разумеется, это ложь. Но ему так нравится, как люди реагируют на это, в особенности, как на такую новость отреагирует его благородный братец.       — Я… я не понимаю… — донёсся тихий, сбивчивый голос, будто сквозь толщу воды. — Пожалуйста… перестань… ты не должен…       Ци Жун фыркнул.       — Пожалуйста, перестань… — передразнил он, кривя губы. — Ты себя слышишь вообще? Как ты, блять, вообще богом стал с таким голоском?       Он сделал шаг вперёд — нарочито медленно, с издевкой.       Се Лянь отступил. Демон ощутил это всем своим существом. Воздух задрожал.       — Я не позволю тебе… — начал он, но голос предательски сорвался. — Люди — не вещи… ты не можешь просто…       — О, вещи, конечно же! Я могу делать, что угодно, — спокойно перебил Ци Жун.       И улыбнулся.       Ужасающий оскал исказил красивое лицо.       — И уже делал, если ты вдруг забыл.       Он слегка наклонился вперёд, будто заглядывал кому-то в лицо.       — Ты всегда такой смешной, когда врёшь сам себе, знаешь? Прямо трогательно. Почти хочется оставить тебя в покое. Почти.       Пауза.       И вдруг его рука взмыла в воздухе, тыча в пустоту.       — Но нет. Это уже не про «пожалуйста». Это про то, как долго ты ещё будешь делать вид, что можешь меня остановить.       Голос Се Ляня снова дрогнул:       — Я прошу тебя, если ты всё ещё…       И вот это — «прошу» — сказанное твердым, но негромким голосом, стало музыкой для его ушей. Как давно он не слышал этой мелодии! Ци Жун даже прикрыл глаза на мгновения, наслаждаясь.       — Ох… вот теперь лучше. Это более не походит на твои героические бредни, — он вновь расхохотался, ухватившись за распухший живот.       Демон открыл глаза, и взгляд его стал холоднее:       — Но знаешь, что самое забавное? Ты всё равно придёшь за мной. Даже сейчас. Даже после всего.       Демон медленно выпрямился, будто ему наскучило вести беседу с тишиной.       — Слушай, святой… — лениво протянул он. — Ты действительно полагаешь, что можешь мне что-то запретить?       По воздуху вновь прошла дрожь. И Се Лянь ответил — уже не так тихо, как раньше:       — Я не запрещаю. Я прошу тебя остановиться. Ради них… ради себя…       Ци Жун резко усмехнулся.       — Ради них?! — воскликнул он, свирепея. — Ты всегда этим прикрываешься. «Ради людей», «ради добра», «ради мира». Да ты сам-то хоть раз ради себя что-то делал?       Се Лянь замолчал на секунду. Но не отступил.       — Это не оправдание, чтобы причинять боль.       — О, смотри-ка, — он хлопнул в ладоши, перейдя на шепот, — заговорил. Даже голос стал увереннее. Воистину небожитель, блять. Только вот проблема — ты всегда опаздываешь. Всегда. Когда всё уже сломано — ты приходишь и начинаешь читать свои проповеди.       Се Лянь резко ответил, и в его голосе прорезалась сталь:       — Хоть кто-то же должен это делать, пока на свободе существуют подобные тебе?       Ци Жун остановился, сначала ему это показалось забавным, извечные нравоучения, вздор, словно брат пытался припомнить их прошлое, да вот только, нихрена хорошего там не было.       И он негромко рассмеялся. Смех тот был странным. Надтреснутым. С почти не сокрытой болью. Но ничто внутри него не дрогнуло.       Ци Жун заговорил снова, уже привычно:       — Ох… — протянул он, прищурившись. — Вот это уже интересно.       Он наклонил голову, рассматривая Се Ляня как редкую, но раздражающую игрушку.       — Ты знаешь, что самое забавное? — мягко сказал он. — Ты правда думаешь, что твои слова на меня действуют.       Се Лянь упрямо молчал, губы сжались в тонкую нить. И вот тут Ци Жун нервно выдохнул — коротко, сквозь зубы.       Злость вспыхнула сильнее, но вместе с ней — азарт. Он рванул вперед, нависая над призрачной фигурой.       Се Лянь не повысил голоса, но зазвучал иначе, холоднее:       — Я не прошу для себя.       Чужие слова раздражали. Раздражала эта тупая и всепоглощающая доброта, словно он единственный добрый самаритянин во Вселенной.       — Вот именно это меня в тебе и бесит, — сформулировать свой ответ хотелось куда красноречивее, но зачем? Разве ему это нужно?       И прошипел в чужое ухо:       — Ты даже когда врёшь — врёшь красиво.       Дверь со скрипом захлопнулась.       Ци Жун отбросил мрачные воспоминания, приблизившись к святилищу.       Остановившись в саду, принц замер в полуобороте, дожидаясь демона. Белая ладонь провела по крупным алым бутонам гибискуса:       — А знаешь, это ведь я приказал отстроить обитель. Есть нечто такое в том, мой дорогой брат, чтобы поклоняться кому-то столь же возвышенному, сколько и насквозь лживому. — Се Лянь удивленно смотрел на него, не чувствуя обмана. — Высокомерный гордец. Ты вечно крутил от меня носом, презирал. Невозможно поверить, что проклятое начало скрывается под таким красивым лицом!       — Я никогда не презирал тебя.       — Ложь… в ответ на ложь?       — Может быть, — негромко ответил Сяньлэ, наслаждаясь пряным ароматом цветов. Под покровом ночи те словно бы пахли еще слаще. Пленительность природы портило лишь уродливое выражение лица Ци Жуна, привычно насупившего брови и скорчившегося в оскале.       — Вот только я сказал тебе правду, — лукавит демон, срывая бутон. — А ты — нет.       Тихо зашуршали белые одежды, задевая розовый куст.       Лицо у того сделалось безмятежным, как и тихо льющийся голос, словно в душе его, если от нее вообще что-то осталось, вдруг воцарился покой.       — Значит, ты окончательно ослеп в плену своего безумия, раз не можешь увидеть ответа в моих глазах, — когтистые пальцы хватают его за щеки, раня, — жаждешь крови? Жаждешь моей смерти?       — Нет, не смерти, — шепчет он в ответ. — Иначе, что от меня останется после? Твой ручной демон сотрет мои кости в порошок, развеяв по ветру.       — Ты — трус. Каким и был всегда, — зашептало божество, не противясь чужой хватке, — тебя ненавидели лишь потому, что ты сам отчаянно желал ненависти, презренный и гонимый всеми Ци Жун — мученик, сражающийся с недругами. Ради чего, позволь спросить? Мести? Славы? Желал власти, но не получил ее. И ради всех святых… зачем? Подогревая в себе чувство ненависти, ты лишь еще больше озлобился.       — Трус? — горько начал тот, шарахнувшись в сторону, как от боли. — Меня вечно ненавидели! Я не знал любви!       Борясь с отвращением, Се Лянь вновь приблизился к брату, обхватив гладкие щеки ладонями:       — Потому что ты не заслужил ее! А когда ты добивался малейшей ласки, знаешь, чем обращал ее? Пылью. Посмотри, как исказила мою любовь твоя ненависть! На презрение не отвечу я ничем, кроме презрения…       — Ненавидь, — едва слышно выплюнул демон, входя в храм. — Уговор есть уговор. Эти ничтожества внутри.       Се Лянь мрачно улыбается в чужую спину, не спеша заходить следом:       — Значит, ты все же обманул меня? Но кто убил всех этих людей? Ци Жун!       — Нет же, идиот, — шипит он, застыв у алтаря. Внутри уже ни следа крови, а у ног статуи с его лицом покоится свежая корзина с фруктами.       — Смертные сами все сделали, следовало лишь направить их злость в нужное русло. Да, все верно. Они сами перегрызли друг другу глотки. Хотя Цзе, тот малец с рыжими кудрями, помнишь? Я сам с ним позабавился! Ох, тот был неплох! Так шустро принимает за щеку!       — О, Ци Жун! — горестно выдохнул принц. — Говори, наконец! Я так устал от твоей лжи! Если я и впрямь отступлю от своего пути, то лишь для того, чтобы уничтожить тебя!       Блестящий носок ботинка утыкается в каменный пол, угодив в прореху меж холодных плит. Раздался громкий протяжный звук. Демон рванул его за рукав, втаскивая внутрь и швыряя на пол.       — Если ты как следует напряжешь свои божественные ушки, то услышишь эту музыку… ниже, брат.       Медленно зашевелились побелевшие губы:       — Они и вправду под землей? В стенах моей обители?       Каблук приземляется на затылок, вдавливая его в камень. Сверху доносится приглушенный смех.       — Закрой рот! Дай насладиться! Только слушай, как следует! — Принц поднимается на локтях, отталкиваясь от пола, и сбрасывая проклятую ногу, больно впивающуюся в кожу.       — Ненавижу! — кулак бьет четким выверенным движением прямо в нос, но демон уходит назад, и костяшки мажут по щеке.       Повинуясь его приказу, лента соскользнула с руки и, будто живая, двинулась вниз по земле, подступая к полам чужого наряда. По-змеиному бесшумно, та подлетела к длинным рукавам, оплетая тонкие запястья. Губы шевельнулись, негромко скомандовав: «Души».       Изумрудный взгляд подвергал крайнему сомнению его слова, упал на ленту, подбирающуюся к горлу:       — Убери ее. Пожалуйста, — играючи проведя когтем по мягкой материи, он немилосердно потянул шелковый узел.       Шелк затянулся на лебединой шее до красноты, затрепетали по-девичьи густые ресницы, губы поджались, обнажая бритвенно-острые зубы.       — Говори.       — Брат, т-ты не убьешь меня! — пытался рассмеяться демон, ухватившись за горло. — Мне не нужен воздух!       — Но боль ты все равно чувствуешь!       Тот зашелся натужным кашлем, прикинувшись юродивым, как всегда бывало в детстве, случись чего.       Лента течет по рукам вниз, узлом стягивается вокруг чужих запястий, не позволяя нанести удар. Сяньлэ пользуется промедлением, скользит за широкую спину, ловко выдергивая меч из ножен, и приставляя тот к чужой глотке.       «Тяжелый. Как знакома эта тяжесть в руке», — мельком отмечает божество, перекатывая клинок на ладони.       — Х-хочешь взглянуть на них, да? — захрипел тот, силясь выпутаться из чужой хватки. — Посмотри за алтарь. Ну же!       Се Лянь отшвыривает меч в сторону, и тот приземляется на каменные плиты с глухим металлическим лязгом.       Демон принимается потирать багровую от удушья полосу, наливающуюся свинцом. Но она сходит так быстро, что не остается и следа.       Помедлив, небожитель следует за демоном, где зиял тесный проход, темный и влажный, смердящий цветущей водой. Когда они спустились ниже, в нос ударил острый запах нечистот. А потом принц услышал сдавленные стоны, принадлежащие, несомненно, старым людям. Но каково было его удивление, когда его взору предстали юные, пусть и измученные лица пленников. Кто-то закричал, крик их эхом разнесся по подземелью, когда заключенные увидели далекую фигуру Се Ляня:       — Освободи нас!       — Мы все сделаем, господин, — из клетки потянулась тощая рука молодой девы, — я буду вам кем угодно? Я все могу. Все!       Ци Жун брезгливо похлопал ее по синюшной кисте, принимаясь разглагольствовать:       — Я сделаю все предельно простым, Ваше Высочество. Видишь тех двоих? Красивые, правда? Тоже семья, прямо, как мы с тобой! Они хотят жить. Правда? — те отчаянно закивали. — Я обещаю тебе, что брат с сестричкой умрут страшной и мучительной смертью, прямо на твоих глазах, и в этом будешь виноват лишь ты. Видишь ли, даже в случае, если низверзнутся небеса, эти двое все равно останутся покорны моей воле. Они примут смерть с улыбкой. Посмотри, брат.       Он манит их пальцем, ласково улыбаясь, словно не был палачом в этих стенах. Из темноты проступает белое пятно чужого лица, перемазанного грязью, и припадает к железным прутьям, доверчиво прижимаясь к когтистой руке:       — Как слепые щенки, — острый ноготь давит на подбородок, и губы послушно раскрываются. — Ты знал, что я умею читать мысли людишек? Нет? Но я действительно могу! Только послушай! Они хотят есть. Они хотят в теплую постель. Они хотят ощутить солнечный свет. Наконец, они хотят… нет, жаждут! Жаждут выйти отсюда живыми, но лишь при одном условии! О, они прекрасно знают, о чем я говорю, — словно в подтверждение этих слов, кончик языка скользнула по его пальцам, щедро смачивая слюной.       — Прекрати все это!       — Погоди, — воскликнул демон. — Самое интересное упустишь. Брат не знает, о, моя чудная зверушка. Расскажем, да? Се Лянь слышит змеиный шепот, льющийся в ухо, бранные слова, от которых добела сжимаются кулаки и кровь приливает к лицу, но смиренно молчит, дожидаясь, пока демон закроет свой грязный рот.       — Они не то, что куска хлеба в рот взять не могут, к ним даже сон не приходит. Буквально! Единственное, что им нужно — это ты. И покуда они не исполнят мой приказ — сам понимаешь — стоят на острие ножа! Обрушь на меня хоть гнев всех богов, брат, но они все равно умрут, даже если я преставлюсь, а ты будешь смотреть, как они медленно ссыхаются, обреченные на долгую агонию.       А потом раздается жуткий смех, и хохот еще долго звучит внутри холодных стен темницы.