Не называй

Daddy issues — The Nighbourhood

***

Лёша Кореш и Александр Парадеевич — лучшие друзья. По крайней мере, так это выглядит со стороны. Для камер, для стримов, для общих знакомых и всех, кто привык видеть в них идеальный дуэт: лёгкий, привычный, такой родной и легендарный, на котором выросли миллионы зрителей. Они смеются в кадре, перебивают и подкалывают друг друга, спорят на публику и выглядят так, будто между ними нет ничего сложнее простой дружбы. И, конечно, так они выглядят для своих девушек. Нюрочка и Каечка ничего не знают о том, что происходит за пределами этого «нормально». А может, делают вид, что не знают. В их жизни всё объясняется просто: съёмки, стримы, усталость, поздние возвращения домой и работа, которая никогда не заканчивается вовремя. Лёша и Саша давно научились врать убедительно. И так же давно научились не задавать друг другу лишних вопросов. В выходные всё повторяется. Новый отель, новый номер, одинаково дорогие интерьеры. Вид за окном меняется, но сценарий остаётся прежним: случайные взгляды, короткие встречи, привычная тишина между ними, которая давно перестала быть случайной. Они не обсуждают это. Не называют. Не пытаются объяснить. Просто приходят снова и снова, будто это единственное, что у них действительно получается без ошибок. И вот сейчас очередная такая встреча.

***

Тишина в номере стояла платная, как и всё в этом отеле. Саша сидел на краю кровати, сжимая в пальцах телефон с пропущенным звоноком Каи. Шторы не задернуты, и Москва за огромным окном горела сотнями окон-дублёров: наверное, где-то там тоже кто-то врал, кто-то тоже раздевался в чужом номере. Из душа доносился шум воды. Лёха мылся уже минут тридцать — слишком долго даже для него. Саша знал эту привычку. Он заходил в душ и просто стоял, уткнувшись лбом в кафель, собираясь с мыслями. Будто ему нужно было время, чтобы снова стать тем самым Лёхой Корешем — громким и уверенным. А не тем, кто час назад в лифте нажимал кнопку «12» дрожащими пальцами и всю дорогу смотрел в потолок, только бы не встретиться глазами с отражением в зеркальной панели. Вода стихла. Саша поднял голову. Дверь ванной приоткрылась, и Леша вышел: полотенце на бёдрах, волосы тёмными сосульками свисают на лоб. Он выдохнул шумно, как после заплыва, и глянул на Сашу так, будто видел впервые за полгода. — Долго ты, — сказал Саша. Голос сел, хотя он не говорил ни слова с тех пор, как захлопнулась дверь номера. Леша не ответил. Вместо этого подошёл к мини-бару, открыл, закрыл, ничего не взяв. Коснулся пальцами столешницы, перевёл взгляд на кровать, на сбитое покрывало, которым они даже не успели воспользоваться. — Кая звонила, — вдруг сказал Саша. — Когда? — Леша замер на полпути к кровати. Одна рука на спинке, другая повисла. — Пока ты мылся. Я не взял. Она сбросила. — И что ты ей напишешь? — спросил Леша. Он наконец отпустил спинку кровати и сделал шаг. Потом ещё один. — Что уснул в офисе, — Саша криво усмехнулся и наконец кинул телефон куда-то на кресло рядом. — Как обычно. Леша подошёл ближе. Опустился на кровать рядом так, что их плечи почти касались. От него пахло дорогим гелем из отеля — ванилью и ещё чем-то приторным, совсем не Лёхой. Настоящий Лёха пах кофе, энергетиками и тем специфическим запахом усталости. — Анька тоже писала, — тихо сказал Леша. — Спрашивала, где я. Я сказал, что с Кокошкой в их офисе. — Мы уже давно там не были. — Знаю, — Леша усмехнулся в пол. — Она тоже знает. Просто молчит. В этой фразе было столько всего, что Саша на секунду забыл, как дышать. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось: не больно, а тянуще, будто кто-то потянул за нитку, привязанную к рёбрам. Не потому что испугался. А потому что понял: они оба уже провалились куда-то глубже, чем просто в гостиничную простыню. Он повернулся к Лёхе всем корпусом, опираясь на одну руку. Другая легла на кровать между ними, пальцы сами собой сжались в кулак, потом разжались. Он потянулся к Леше первым — не страстно, а почти жалко, как тянутся к теплу в промёрзшей машине. Ладонь легла на затылок. Пальцы скользнули в ещё мокрые волосы: пряди обвились вокруг них, холодные и тяжёлые. Саша почувствовал, как Лёха напрягся под его рукой на секунду, прежде чем растаял медленно. Позволил. Не отстранился. — Давай без этого, — выдохнул Леша, но не отстранился. — Без чего? — Без нежностей. Мы же не для этого здесь. Саша посмотрел ему в глаза. Говно вопрос. Если они не для этого, тогда они вообще ни для чего. Но вслух он сказал только: — Ложись уже. Номер до утра оплачен. — До утра, — повторил Лёша, и прозвучало это как приговор. Или как помилование, он так и не понял. Он лёг на спину, глядя в потолок, где бесшумно дул кондиционер. Саша выключил светильник над кроватью — единственный источник света, кроме оконной Москвы. В полутьме очертания стали мягче, стёрлись детали. Удобнее врать, когда видно нечётко. — Ты сегодня какой-то… — Леша не договорил. — Какой? — Не знаю. Тихий. Обычно ты первый лезешь. Саша усмехнулся. Правда. Обычно он первый пишет «освободился?», первый забивает отель с номером, первый расстёгивает его ширинку, чтобы не тянуть кота за яйца. А сегодня сидел с потухшим взглядом и слушал воду тридцать минут. — Может, старею, — сказал Саша. — Тебе двадцать семь. — В нашем деле это сорок. Леша повернул голову. В темноте блеснул белок глаза — он разглядывал Сашу так же пристально, как в тот первый раз в отеле «Метрополь». Тогда они напились, поругались из-за рекламной интеграции, а через три часа Леша уже сидел на нём сверху, зажимая ладонью его рот, потому что стены тонкие.  Саша перехватил его руку — ту, что просто лежала между ними на простыне. Переплёл пальцы. Леша дёрнулся было, но не сильно, так, для формы. — Я серьёзно, — сказал Леша почти шёпотом. — Если тебе не в кайф, мы можем просто... Ну, не знаю. Полежать. Поспать. — С тобой — всегда в кайф. Проблема в другом. — В чём? Саша замолчал. Губы шевельнулись — и закрылись обратно. Леша вдруг резко сел, откинув его руку. — Бля, Саш, не надо. Не начинай. — Я ничего не начинал. — У тебя на лице всё написано. Ты сейчас скажешь что-то про «нам надо поговорить» или про «что мы делаем». И я не хочу это слышать, понял? Не сегодня. Мне итак хреново. В комнате повисла тишина. Только кондиционер шелестел, как чужое дыхание. Саша сел рядом. Слышался приглушённый смех. — Ты прав, — наконец сказал Саша. — Давай просто потрахаемся. — Вот это другой разговор, — Леша выдохнул с облегчением, но слишком быстро. Слишком громко для человека, который только что боялся разговора. Он развернулся к Саше и поцеловал первым. Резко, в угол рта, почти по-драчному. Саша ответил тем же, повалил его обратно на подушки, навис сверху, вдавливая в матрас. Леша под ним выгнулся — уже без полотенца, голый, горячий, как перегретый процессор. — Только без сантиментов, — прошептал Леша ему в губы. Саша кивнул. Движение вышло резким, почти грубым. Он провёл ладонью от лёхиной груди вниз, по животу, задержался на бедре — там, где останутся синяки. — Забудь, — выдохнул он. И когда он вошёл в него через несколько минут — грубо, почти больно, без обычной полугодовой нежности, Леша закусил губу и закрыл глаза. Его руки вцепились в простыню. Саша накрыл одну из них своей — грубо, требовательно, без жалости. Он врал себе так же часто, как и всем остальным. Что это просто секс. Что это просто друг. Что по утрам не хочется остаться и допить кофе, увидеть его не причёсанного, сонного, с отпечатком подушки на щеке. Но кто им поверит? Они оба профессионалы вранья. Ритм установился сразу — резкий, сбивчивый, без прелюдий, которых они оба делали вид, что не хотят. Саша вошёл с первого раза, почти по-звериному, и Леша под ним хрипло выдохнул — не от боли, нет, от того, что полгода привыкания сделали своё, от внезапности. Когда Саша наваливается всем телом, прижимая к матрасу, Лёша чувствует себя зажатым между горячей грудью и простыней — и это, блять, самое безопасное место на свете, о котором он никогда и никому не расскажет. — Тише, — выдыхает Саша ему в затылок, хотя сам же и шумит: дыхание рваное, с хрипотцой. Леша не слушается. Он кусает подушку, сминает её пальцами, но всё равно из горла вырываются звуки: короткие, сдавленные, совсем не похожие на того Лёху Кореша, который на публике ржёт громче всех. Саша этого добивался. Полгода назад он бы, наверное, постеснялся, а теперь сам толкается глубже, когда слышит очередной стон. Руки Саши лежат на его бёдрах — пальцы впиваются, оставляя следы, которые завтра будут краснеть за пару часов до съемок. Они договаривались: без засосов, но, кажется, сегодня Саше глубоко плевать. — Смотри на меня, — командует Саша, перехватывает его за подбородок и заставляет повернуть голову. В полутьме глаза блестят — жёсткие, требовательные, но Лёша знает, что если присмотреться, в них есть что-то другое. То, про что они оба молчат. — Сам смотри, — огрызается Лёша, но поворачивается. Саша ускоряется. Теперь каждое движение как удар, но не злой, нет. Отчаянный. Будто он пытается вбить в Лёху что-то, что не выговорить словами. Будто внутри него тоже что-то ломается с каждым толчком, и он не знает, как это остановить. Рука скользит с подбородка на шею — не душит, просто держит, чувствует, как бьётся пульс. — Саш… — выдахает Леша, и это почти мольба. Не «хватит», нет. «Не останавливайся». И Сашенька не останавливается. Он наклоняется ниже, губами касается мокрой лопатки и Лёша вздрагивает всем телом, будто от удара током. Они не целуются во время секса. Не в такие моменты. Слишком интимно, слишком «не про то». Но сейчас Саша проводит губами по позвоночнику — один раз, коротко, будто случайно — и Леша закрывает глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он кончает первым: резко, молча, вжимаясь лицом в подушку. Плечи дрожат. Саша чувствует, как он сжимается вокруг него, и это становится последней каплей: ещё несколько движений, и он замирает, уткнувшись лбом Лёхе между лопаток, тяжело дышит и не выпускает. Тишина. Только их сбитое дыхание смешивается. Саша откатывается на спину через минуту. Леша всё ещё лежит на животе, не двигается. Саша протягивает руку — не глядя, куда-то в сторону — и нащупывает его пальцы. Леша не отнимает. Тоже не смотрит. Москва горит за окном. Им остаётся шесть часов до утра, когда нужно снова стать теми, кого придумали их подписчики. Или теми, кого они сами придумали пару лет назад. Парни лежали на спине, глядя в потолок. Саша не убрал руку: его ладонь по-прежнему лежала в лёхиных пальцах, сцепившись в замок. Леша не дёргался. Обычно он первым вставал, шёл в душ, возвращался уже одетый, будто торопился на поезд. Но сейчас дышал ровно и смотрел, как кондиционер гоняет по комнате их общий запах — пот, гель из душа и что-то тяжёлое, почти осязаемое. — Слушай, — начал Леша и замолчал. Саша ждал. Он уже знал это «слушай». Оно всегда означало: «сейчас я скажу что-то, что заставит нас обоих сделать вид, что это неважно». — Аня вчера сказала, что хочет полететь в Тайланд на выходных. Со мной. — И? — И я подумал… — Леша запнулся, потом резко выдохнул. — Короче, я не хочу. — Не хочешь в Тайланд? — Не хочу врать, — голос Леши дрогнул, и он тут же закашлялся, будто поперхнулся воздухом. — Не ей. Себе. Тебе уже пиздец как надоело это слышать, да? Саша повернул голову. Профиль Лёхи в полутьме: напряжённая челюсть, ресницы влажные. Не от слёз, нет. Лёха Кореш не плачет. — А ты скажи правду, — тихо произнес Саша. — Себе. Что скажешь? Леша молчал долго. Так долго, что Саша уже подумал — не ответит. Отвернётся, сделает вид, что уснул. Как делал уже раз десять за эти полгода. — Что я не знаю, кто я, — наконец выдохнул Леша. Глухо, в потолок. — Без стримов. Без блога. Без «Хазяев». Без секса в отелях. Без Аньки. Кто я тогда? Никто. Пустое место с последним айфоном, дорогими шмотками и машинами. — А со мной? — спросил Саша. Леша резко сел. Рука выскользнула из сашиной ладони, и он нашарил на тумбочке пачку — нервно, с третьей попытки. Сигарета задымилась, и он сделал жадную затяжку, выпуская дым в потолок. — Не дави, — сказал он. — Просто не дави, ладно? Я сейчас сорвусь и уйду. Среди ночи. В чём мать родила. — Ты не уйдёшь, — спокойно ответил Саша. — Почему это? — Потому что ближайший отель, где тебя не спалят, в тридцати километрах. — Леша усмехнулся, но зло: уголками губ вниз. — Ты всё просчитываешь, да? Как в бизнесе. Саша Парадеевич — человек-калькулятор. — Тебя я просчитать не могу, — сказал Саша, и в голосе не было ни капли игры. Леша замер с сигаретой у губ. Посмотрел на Сашу. Долго. Так, будто видел впервые — не того, кто только что трахал его до хрипа, а кого-то другого. Того, кто боится так же сильно, как и он сам. — Бля, — сказал Леша и потушил сигарету. Потянулся и коротко, почти по-мальчишески, поцеловал Сашу в уголок губ. — Ты дебил, слышишь? Мы оба дебилы. — Слышу. — Кая ничего не знает? — Нет. — И не узнает. — Не узнает. Леша кивнул, будто услышал то, что хотел. Но не расслабился — наоборот, напрягся ещё сильнее, потому что врать себе легко только первые пять минут после оргазма. — Давай спать, — сказал он и лёг на бок, спиной к Саше. Саша помедлил секунду. Потом подвинулся и прижался грудью к его спине, обнял поперёк живота. Не спрашивая, не дожидаясь разрешения. Леша вздохнул, но отодвигаться не стал. Наоборот — положил свою ладонь поверх сашиной и сжал. Вот так они и уснули. Сцепленные, как два пазла из разных коробок, которые случайно подошли друг к другу. Телефон Саши завибрировал на тумбочке. Кая: «Спокойной ночи, целую». Через минуту Анькино сообщение Лёше: «Ты где? Я волнуюсь». Оба телефона молча погасли через минуту. И никто из них не ответил.  Знаете, в чём самый страшный вид вранья? Не аудитории. Не девушкам. Не друзьям. Самый страшный — это когда просыпаешься в пять утра, слышишь чужое дыхание рядом, чувствуешь тепло чужого тела и думаешь: «Я хочу, чтобы это никогда не кончалось». А через минуту включаешь голову и переписываешь это на «Просто секс. Просто друг. Просто удобно». Они оба этим занимались профессионально. Но этой ночью Саша почему-то не уснул до четырех. Смотрел в затылок Лёхе и считал его вдохи. Тридцать два. Потом сбился. Потому что внутри всё сжималось от одной мысли: уже сегодня они снова улыбнутся на камеру. Скажут, что «с Корешем всё норм, просто занят». И ни один чёртов подписчик не узнает, что на самом деле Кореш пахнет ванилью, любит обнимать со спины и зарываться пальцами в светлые кудри. Саша до сих пор не спит. Он вообще перестал нормально спать где-то месяц назад, когда понял, что больше не может врать себе в трёх шагах от оргазма. Саша смотрит в потолок и чувствует, как под ребрами разрастается что-то липкое и горячее. Не любовь. Он отказывается называть это любовью. Любовь — это когда цветы, подписи под фото, совместные фото в соц сетях, свидания и три слова вслух. А это… Это когда ты в шесть утра у себя дома тайком от девушки гуглишь «Отели и гостиницы Москва». Когда запоминаешь, какой кофе он заказывал в прошлый раз и специально заказываешь такой же в номер, чтобы утром проснуться и молча протянуть ему чашку. Саша хочет его. Не только в постельном смысле — хотя и в нём тоже, блять, очень сильно. Он хочет вытащить Лёху из всей этой конструкции. Из Аньки, из стримов, из бесконечных съемок и мероприятий, из «Кореша» — этого громкого персонажа, который орёт и смеётся, а внутри, как выяснилось, просто испуганный парень, который не знает, чего он хочет и кто он без подписчиков.  Саша хочет сказать ему: «Останься. Не на ночь, навсегда». Но вместо этого он молча встанет утром, как обычно сходит в душ, почистит зубы и сделает вид, что это был просто секс. Потому что если он скажет правду, Лёха испугается. А если Лёха испугается, то он исчезнет. А Саша без него — это просто Саша Парадеевич. Блогер. Медийная хуйня, которого поднял Кореш. Пустой звук с миллионной аудиторией. А вот Лёша уже спит. Но не крепко — так, на грани, в полусне, где реальность мешается с отрывками стримов, эхом донатов и голосом Нюрочки, которая перед сном говорит «я тебя люблю».  Лёша чувствует тепло Сашиной ладони на своём животе даже во сне. И это пугает его сильнее, чем любой хейт в интернете. Потому что за полгода он привык. Привык к запаху мяты, какого-то парфюма, который Саша меняет каждые две недели, но Лёша всё равно узнаёт. Привык к тяжести чужого тела. Привык к тому, что после секса не хочется сбегать, а хочется повернуться и уткнуться носом в сашину ключицу. Он ненавидит себя за это. Нет, не за секс. За то, что ему хорошо. Как можно получать настоящее, живое удовольствие, когда ты врёшь всем вокруг?

***

Деревяшкин проснулся от того, что Саша дышал ему в затылок. Ровно, глубоко, по-настоящему спокойно: так дышат только во сне, когда не надо врать, не надо контролировать, не надо быть лучшей версией себя для камер и подписчиков. Лёха не открывал глаза ещё минут пять — просто слушал. За окнами ранняя Москва, серое небо, ещё не проснувшееся солнце. Кондиционер гнал тёплый воздух, и где-то внизу, наверное, уже шуршали уборщицы, но Лёха их не слышал. Он слышал только Сашу. Сашина рука лежала на его животе — тяжёлая, расслабленная, пальцы сжаты, будто даже во сне Лёха пытался удержать то, что нельзя удержать. И удерживал. Всегда удерживал. Потому что Саша был…  Как пёс. Лёха усмехнулся своим мыслям, но глаз не открыл. Мысль пришла неожиданно, но села глубоко, в самую стволку, где обычно прячутся те вещи, которые он не говорит вслух. Даже себе не говорит. Но сейчас — в этом номере, в этой тишине, под тяжестью чужого тела — можно было позволить. Саша как пёс. Верный, огромный, сбивающий с ног своей любовью, которая не просит ничего взамен. Которую даже не надо заслуживать: она просто есть. Всегда есть. С первого дня, с первой ссоры, с первой ночи в «Метрополе» — Саша смотрел на него так, будто Лёха был центром вселенной. И Лёха привык. Сначала бесился, ведь Лёха Кореш не нуждается в чьём-то обожании, у него  миллионы подписчиков, ему хватает. Но Саша не был подписчиком. Саша был… Своим. Своим псом, который ляжет под пули, который не спросит «зачем?», который просто сделает. Который будет гуглить отели в шесть утра, запоминать его любимый кофе, писать первым «освободился?», а потом сидеть и ждать сколько надо, хоть вечность. Саша будет ждать. Саша будет терпеть. Саша не уйдёт. Потому что он так устроен. А Лёха — хозяин. Тот, кто гладит по голове, когда пёс хороший. Тот, кто иногда пинает, когда пёс слишком лезет. Тот, кто говорит «лежать», «место», «нельзя» — и пёс слушается. Потому что пёс не может иначе. Лёха ненавидел себя за эту мысль. За то, что она была удобной. За то, что она позволяла ему не чувствовать вины — ну, или делать вид, что не чувствует. Потому что если Саша — пёс, то Лёха не обязан отвечать. Не обязан любить в ответ. Не обязан менять свою жизнь, свои отношения, свою репутацию. Он просто принимает, и всё. А пёс счастлив уже от того, что его берут с собой. Даже если на поводке. Даже если тайно. Даже если в отелях. Лёха открыл глаза. Комната была серой: шторы не задернуты, и московское утро размазывало блеклый свет по стенам, по сбитой постели, по голым плечам Саши, которые виднелись из-под одеяла. Саша спал на боку, лицом к Лёхиному затылку, и сейчас, когда Лёха осторожно повернулся, его лицо оказалось совсем близко. Расслабленное. Беззащитное. Во сне Саша не улыбался этой своей вечной полуулыбкой. Во сне он был просто Сашей — тем, кого Лёха иногда боялся увидеть. Потому что настоящий Саша смотрел так, будто любил. По-настоящему.  Кореш смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое и одновременно тошнотворное. Потому что Саша был лучше него. Саша был чище. Саша был ангелом. Саша был тем, кто не врет себе — по крайней мере, уже не врет. Он осторожно коснулся пальцами сашиной щеки — там, где пробивалась светлая щетина. Саша не проснулся. Только выдохнул чуть громче и подвинулся ближе — даже во сне ища тепло, ища Лёху, будто без него рассыплется. И Лёха вдруг понял: Саша и правда рассыплется. Если Лёха уйдёт — по-настоящему уйдёт, скажет «хватит», перестанет отвечать на сообщения, забудет номер этого отеля — Саша не выживет. Не в прямом смысле, конечно, Саша Парадеевич слишком умный и слишком сильный, чтобы умереть из-за любви. Но та его часть, та светлая, та, которой он улыбался по-настоящему — она умрёт. Потому что Лёха был для Саши всем. И Лёха это знал. Пользовался этим. Всегда пользовался. Не специально — просто так складывалось. Саша писал первый — Лёха отвечал, когда удобно. Саша предлагал встретиться — Лёха соглашался, если не занят. Саша говорил о чувствах — Лёха переводил на «давай без этого». Саша был псом, который виляет хвостом и приносит тапки, а Лёха — хозяином, который иногда чешет за ухом, а иногда кричит «брысь». Но если пёс уйдёт, хозяин даже не заметит? Нет. Заметит. Квартира станет пустой, а диван слишком большим. Но хозяин не пойдёт искать. У хозяина гордость. У хозяина Аня. У хозяина миллионы подписчиков, которые не поймут, почему он бегает за каким-то псом по отелям. Лёха убрал руку от сашиной щеки. Перевернулся на спину, уставился в потолок. Кондиционер всё гудел. Москва просыпалась, и вместе с ней просыпалась ложь, которую они упакуют через час, когда Саша откроет глаза, и Лёха скажет: «Привет. Как спалось?» — так, будто между ними ничего не было. Или было, но неважно. Но сегодня — сегодня Лёха обещал себе не врать. Только друг другу. — Ты не спишь, — сказал Саша вдруг. Голос сонный, низкий, с хрипотцой — Лёха обожал этот голос по утрам, хотя никогда не признавался. — Не сплю, — ответил Лёха, не поворачивая головы. — О чём думаешь? Лёха помолчал. Потом усмехнулся — горько, одними уголками губ. — О собаках, — сказал он. — Чего? — Саша приподнялся на локте, глянул на него сверху — взъерошенный, со следами подушки на щеке. Красивый, блять. До зубного скрежета. — Ты как пёс, — сказал Лёха, даже голос не дрогнул. — Верный. Преданный. Готовый на всё. Саша замер. В его глазах что-то промелькнуло — боль? обида? — но он быстро спрятал это за привычной полуулыбкой. — Спасибо, — ответил он сухо. — Лестное сравнение. — Я не дразню, — Лёха наконец повернулся к нему. Посмотрел прямо, в упор, как смотрят на экзамене, когда знают, что ответ неправильный, но другого нет. — Ты готов ради меня на всё, да? Саша молчал. Потом кивнул. Один раз. Без игры. — Да, — сказал он. — На всё. — А я — нет, — Лёха выдохнул. — Я не готов. Я хочу быть готовым. Я хочу сказать Аньке правду, хочу перестать врать, хочу… — он замолчал, подбирая слова. — Но я боюсь. Ты не боишься, потому что тебе терять нечего. А мне есть что. Саша сел на кровати, обхватил колени руками. Стал похож на мальчишку — беззащитного, слишком юного для этой жизни. — Ты думаешь, мне нечего терять? — спросил он тихо. — У меня есть Кая. У меня есть каналы. У меня есть репутация, которую мы с тобой строили годами. Я теряю всё то же самое, что и ты. Просто я выбрал тебя. А ты пока не выбрал. Слова повисли в воздухе. Лёха чувствовал их тяжесть на своих плечах — как рюкзак, который с каждым днём становится всё невыносимее. — Я выберу, — прошептал Лёха. — Просто дай мне время. — Даю, — Саша усмехнулся. — А что мне остаётся? Я пёс, помнишь? Псы умеют ждать. Лёха закрыл глаза. Внутри всё болело: и совесть, и жалость, и то странное чувство, которое он отказывался называть любовью, потому что если назвать — придётся отвечать. А он не умел. Он умел только брать. Брать тепло, брать заботу, брать Сашу, который отдавал себя без остатка, как щенок, который не знает, что хозяин может однажды выкинуть его на улицу.  Но Лёха не выкинет. Он в этом был уверен. Потому что даже если он плохой хозяин — плохой, эгоистичный, трусливый — этот пёс был его. Только его. И Лёха скорее отрежет себе руку, чем отпустит. — Саш, — позвал он. — М? — Иди сюда. Саша посмотрел на него. В глазах  — надежда, такая открытая, такая неприкрытая, что Лёхе стало больно. Он протянул руку. Саша взял её, позволил себя потянуть обратно в постель, обратно в тепло, обратно в эту ложь, которая на минуту стала правдой. Лёха обнял его крепко, по-хозяйски, уткнулся носом в светлые волосы, вдохнул запах отельного геля и чего-то своего, сашиного, такого родного, что сводило скулы. — Ты мой, — сказал Лёха в макушку. — Слышишь? Мой. Саша не ответил. Только выдохнул и расслабился в его руках, как пёс, которого наконец-то погладили. И Лёха чувствовал, как бьётся его сердце: спокойно, ровно, будто Саша верил каждому слову. А Лёха не верил себе. Потому что «ты мой» — это легко. А «я твой» — страшно. И он пока не знал, сможет ли когда-нибудь это сказать. Час спустя Лёха стоял под душем, смотрел, как вода стекает по кафелю, и думал о том, что у него внутри не любовь. Жадность. Чистая, животная жадность. Он не хотел отпускать Сашу. Но и менять ничего не хотел. Ему было удобно: есть Вишенка — тёплая, предсказуемая, любящая, с ней не надо ничего решать. И есть Саша — жаркий, требующий, с ним надо, и это «надо» было лучшим временем в его жизни. И Лёха держал их обоих как две чаши весов, боясь, что если отпустить одну, то вторая разобьётся. Но он уже давно разбил обе. Просто не заметил. Он выключил воду, насухо вытерся, вышел из ванной. Саша сидел на кровати, одетый, с телефоном в руках: наверное, набирал сообщение Кае. Увидел Лёху, отложил телефон. — Мне пора, — сказал Саша. — Да, — Лёха кивнул. — Мне тоже. Они смотрели друг на друга с расстояния в три метра. Комната уже не казалась уютной. Она пахла прощанием и несказанными словами. — Сегодня? — спросил Саша. — Сегодня не получится, — Лёха покачал головой. — У Ани вечером встреча с подругами, я обещал её забрать, а потом по магазинам. Завтра? — Завтра, — повторил Саша, как заклинание. — Договорились. Он встал, подошёл к Лёхе. Остановился в шаге. Провёл рукой по его влажным волосам — нежно, почти по-матерински. — Ты сегодня какой-то другой, — сказал Саша. — Правду сказал, — ответил Лёха. — Ты просил. — Просил, — Саша кивнул. — Не жалеешь? Лёха посмотрел на него. На светлые глаза. На золотистые кудри. На губы, которые он целовал сотни раз. — Пока нет, — сказал он. Саша усмехнулся. Поцеловал его коротко, в уголок рта. И вышел, оставив после себя запах парфюма и пустоту. Лёха стоял посреди номера, сжимая в руках полотенце. Телефон завибрировал — Анька: «Доброе утро, мой хороший! Как спалось?» Он написал: «Нормально. Скоро буду». Потом сел на край кровати — туда, где минуту назад сидел Саша. Простыня ещё хранила тепло. Лёха положил ладонь на это место и закрыл глаза. Пёс ушёл. Но обещал вернуться. Потому что псы всегда возвращаются. Даже к плохим хозяевам.  А хороших Лёха, кажется, не заслужил.