Не называй

STOP CRYIN’ (feat. AquaLiquid) — GONE.Fludd, ЛИКВИД

***

Саша просыпается первым. За окном ещё серо, Москва только просыпается: редкие машины, далёкий гул метро. Свет пробивается сквозь шторы и ложится бледными полосами на пол, на кресло, на край кровати. Он не сразу понимает, где находится. Секунда — и память возвращается ударом под дых. Токио. Самолёт. Номер. Лёша. Тот спит рядом. На боку, лицом к Саше. Во сне он выглядит нелепо без своей защиты, без агрессии. Губы приоткрыты, ресницы дрожат, рука закинута на подушку туда, где должна быть Сашина голова. Кажется, искал его во сне и тянулся. Саша смотрит на него долго. Слишком долго. Разглядывает каждую чёрточку — ресницы, родинку на щеке, щетину. Знал бы кто, сколько раз он смотрел на это лицо в кадре, на стримах, на общих фото. Сколько раз ловил себя на мысли, что отводит взгляд слишком резко, будто боится, что кто-то заметит. А теперь может смотреть сколько хочет. Никто не войдёт. Только они. Саша переводит взгляд на тумбочку. Свой телефон. Экран погас. Он тянется медленно, чтобы не разбудить. Берёт телефон, нажимает на кнопку и его ослепляет уведомлениями. Пять пропущенных от Каи. И сообщения. Каечка Любимая  Саш, всё хорошо? Ты обещал позвонить, когда прилетишь Я волнуюсь, пожалуйста, ответь Ладно, наверное, ты устал Я люблю тебя Последнее — сорок минут назад. Она не спала всю ночь, наверное. Ждала. Волновалась. Саша смотрит на экран, и внутри всё переворачивается. Не от любви. От стыда. «Как можно быть таким хорошим человеком?» — думает он. И не про себя. Про Каю. Кая, которая знает. Которая догадывается уже полгода, а может, и больше. Которая видела, как он смотрит на Лёху. Которая чувствовала чужой запах, ловя его на своей подушке, когда Саша возвращался со съёмок. Которая молчала, потому что ждала — одумается, вернётся, скажет: «Прости, это была ошибка». Но это не ошибка. Она знает и всё равно пишет «я люблю тебя». Потому что правда любит. Настоящей любовью, без условий, без «если ты перестанешь врать». Любит просто так. Потому что выбрала его когда-то. И, наверное, никогда не сможет разлюбить.  А он? Саша смотрит на Лёху. На его спящее лицо. На руку, которая тянется к нему даже во сне. «Кажется, я тебя больше не люблю, — мысленно говорит он Кае. — Или никогда не любил так, как надо. Не так, как ты заслуживаешь». Он не знает, когда это началось. Может, не было момента, когда любовь прошла. Может, её вообще не было — той самой, большой, настоящей. Была привязанность. Было удобно. Было тепло. Было «так надо». А потом пришёл Лёха. Неожиданно. Непрошено. Разрушил всё, что казалось устойчивым. И Кая, умница Кая, всё поняла первой. Саша сжимает телефон. Пальцы немеют. Он должен ответить. Должен написать «прости, я уснул, всё хорошо, люблю тебя». Но не может. Потому что «люблю» будет самой подлой ложью. «Люблю» — это когда не можешь спать, волнуешься. Когда оставляешь свет в прихожей. Когда прощаешь то, что прощать нельзя. А он не может даже набрать сообщение. — Ты дышишь тяжело, — вдруг говорит Лёха. Саша вздрагивает. Роняет телефон, что тот глухо ударяется о ковёр. Экран продолжает гореть, теперь на полу Каин текст, как обвинение. — Блять, — выдыхает Саша. Прижимает руку к груди. Сердце колотится как бешеное. — Напугал. Ты чего не спишь? — Ты разбудил. — Лёха приоткрывает глаза, щурится на свет. Голос сонный, хриплый. — Тяжело дышишь. И сопишь. — Я не соплю. — Сопел. Как паровоз, — Лёха трёт лицо, садится на кровати. Смотрит на телефон на полу. Потом на Сашу. — Она написала? Саша молчит. Кивает. — Сильно волнуется? — Всю ночь не спала. Лёха отводит взгляд. Смотрит в окно, на серое утро. Жуёт губу — нервно, как всегда, когда не знает, что сказать. — А моя… — начинает и замолкает. Проводит рукой по волосам. — Аня, наверное, тоже. Я телефон даже не проверял. — Проверь, — тихо говорит Саша. — Не хочу. — Лёш. — Я сказал — не хочу. — Лёха откидывается на подушку, смотрит в потолок. — Потому что там будет то же самое. «Ты где? Когда вернёшься? Я волнуюсь». И я не знаю, что ответить. Сказать, что я в отеле с тобой? Сказать, что чувствую себя человеком, только когда лежу рядом с чужим мужиком, а не с собственной девушкой? Саша молчит. Садится на кровати, обхватывает колени руками. Смотрит на свои пальцы. — Она хорошая, — говорит он. — Кая. Она… она очень хорошая. Лучшая, что у меня была. — Была, — повторяет Лёха. И это слово повисает между ними. — Я не хотел так. — Никто не хочет. — Она не заслужила. — Никто не заслужил. — Заткнись, Лёх, — вдруг выдыхает Саша. Не зло, а  устало. — Заткнись со своим «никто». Ты думаешь, мне легче от того, что ты со мной соглашаешься? Лёха поворачивает голову, смотрит на него. — А что мне сделать, чтобы тебе стало легче? — спрашивает тихо. — Уйти? Сказать Ане правду? Жениться на тебе? Что, Сань? — Не говори ерунды. — А что, по-твоему, ерунда? — Лёха садится рывком. Лицо напряжённое, глаза блестят — не то от недосыпа, не то от чего-то другого. — Я серьёзно. Мы уже дошли до точки, когда надо что-то решать. Дальше так жить нельзя. Я больше не могу смотреть на Аню и врать ей в глаза. И ты не можешь. Я видел твоё лицо, когда ты смотрел на телефон. Ты сам себя ненавидишь за то, что не ответил. А ответить не можешь, потому что правда убьёт её, а ложь убьёт тебя. Саша закрывает глаза. Потому что Лёха прав. Как всегда прав, когда перестаёт прикрываться пофигизмом. — Что мы делаем? — шепчет Саша. — Что мы, блять, делаем, Лёш? — Мы, блять, любим друг друга, — отвечает Лёха. — И пытаемся понять, как с этим жить, когда вокруг люди, которые от нас этого не ждали. Саша открывает глаза. Смотрит на Лёху долго. Внимательно. — Ты поэтому ночью обнимал меня во сне? — спрашивает вдруг. Лёха смущается. Отводит взгляд, трет затылок. — Не помню такого, — буркает. — Врёшь. — Ну и что? — он поднимает на него глаза. — Обнимал. Искал тебя. Проснулся в три ночи, а ты лежишь на моей руке. И я подумал: «Нихуя себе. Вот где я должен быть. Вот где правильно». Саша не выдерживает. Наклоняется, утыкается лбом в лёхино плечо. Закрывает глаза. Дышит часто, сбивчиво. — Я не знаю, как быть, — говорит в кожу. — Я не умею делать больно людям. Но я делаю. Каждый день. Им. Себе. Тебе. — Мне не больно, — тихо говорит Лёха. Кладёт руку ему на затылок. — Мне страшно. Но не больно. — Это одно и то же. — Нет, — Лёха гладит его по волосам. — Больно, когда тебя предают. А ты меня не предавал. Ты просто... Как цунами. Как землетрясение. Саша молчит. Телефон молчит на полу. Кая молчит — наверное, уснула под утро, обессилев от волнения. В Москве наступает утро. Люди просыпаются, пьют кофе, целуют любимых, строят планы. Мир живёт своей жизнью. Они собираются молча. Лёха первый идёт в душ — шум воды, пар, запах геля, который блондин узнает теперь везде. Потом Саша. Стоит под горячими струями, уткнувшись лбом в кафель, и пытается собрать себя заново. Не получается. Одевается тоже молча. Футболка, джинсы, худи. Всё то же самое, в чём прилетел. Чемодан так и стоит у двери — не распакованный, словно чужой. Кореш уже готов: сидит на кровати, завязывает шнурки. Смотрит под ноги. Лицо каменное, но пальцы дрожат. Саша видит, как они не слушаются, как шнурок выскальзывает, и Лёха со злостью дёргает его, затягивает. — Я довезу тебя, — говорит Лёха, не поднимая головы. — Не надо, я на такси. — Я сказал, что довезу, — Теперь поднимает глаза. Тяжёлый взгляд. Не терпящий возражений. Саша знает этот взгляд. Он означает «не спорь, я уже всё решил». — Ладно, — выдыхает Саша. — Довезёшь. Лёха кивает. Встаёт. Берёт ключи — металлический звон в тишине номера почти оглушает. Саша смотрит на неприбранную кровать, со смятой простынёй, с двумя подушками, которые хранят тепло их голов. «В последний раз?» — думает он. — «Или не в последний?» Он не знает. И Лёха не знает. Никто не знает. Коридор отеля тихий, пахнет дорогим текстилем и цветами. Лифт зеркальный, и они оба стараются не смотреть в отражения. Потому что там — двое мужчин с красными глазами, которые несут в себе правду, способную разрушить всё. Портье улыбается, желает хорошего дня. Саша кивает автоматически. Лёха проходит мимо, не глядя. Парковка. Лисян — чёрный, где пахнет кожей и дорогим освежителем. Лёха открывает дверь с пассажирской стороны — жест, который Саша замечает краем сознания. — Садись, — бросает коротко. И обходит машину. Салон. Тишина. Лёха вставляет ключ, но не заводит. Сидит, смотрит на руль. Пальцы барабанят по пластику — нервно, быстро. Саша смотрит в лобовое стекло. На парковку. На выезд. На мир, который их ждёт снаружи. Мир, в котором есть Аня и Кая, и в котором нет места тому, что было в этом номере. — Ты хочешь ей сказать? — спрашивает Саша. Голос ровный, почти спокойный. Только почти. Лёха молчит. Долго. Так долго, что Саша уже думает, что он не ответит. Не сможет. Сделает вид, что не услышал. Повернёт ключ зажигания и поедет, и они будут молчать всю дорогу, как ехали когда-то на съёмки, когда ссорились и не разговаривали часами. Но потом Лёха выдыхает. Опускает голову на руль. Говорит глухо, в кожу: — Наверное, да. Саша не двигается. Слушает. — Так будет лучше, — добавляет Лёха, не поднимая головы. — Для неё. — Лучше? — Саша усмехается. — Ты разобьёшь ей сердце, Лёш. Это не «лучше». — А что лучше? — Лёха поднимает голову. — Продолжать врать? Пусть она живёт с мудаком, который каждую ночь думает о другом? Который перестал её трогать, потому что чужие прикосновения вызывают отвращение? Саша молчит. Потому что это слишком честно. — Она заслуживает знать правду, — продолжает Лёха. Голос твёрже. — И потом решить. Хочет ли она быть с таким, как я. Или не хочет. — А если не захочет? — Значит, не захочет. — Лёха пожимает плечами. Движение резкое, злое. — Я заслужил. Саша смотрит на его профиль. На скулы. На сжатые губы. На руку, которая сжимает руль так, что костяшки побелели. — Ты не заслужил, — тихо говорит Саша. — Никто не заслуживает такого выбора. Лёха не отвечает. Просто заводит машину. Двигатель оживает тихо, почти неслышно. Лисян выезжает с парковки, вливается в утренний поток. Они едут молча. Москва за окном серая, слякотная. Люди спешат по своим делам. Кто-то везёт детей в школу. Кто-то торопится на работу. Кто-то везёт лучшего друга, с которым ты изменяшь. — А ты? — вдруг спрашивает Лёха. Не поворачивая головы, глядя на дорогу. — Ты скажешь? Саша молчит. Смотрит в окно на проплывающие дома, деревья, рекламные щиты. Чужие жизни. Чужие проблемы. Он думает о Кае. О том, как она спит сейчас на его подушке, свернувшись калачиком, потому что без него не может уснуть. О том, как она написала «я люблю тебя», даже когда не получила ответа. Он думает о том, как скажет ей. Сядет напротив. Возьмёт за руки. Посмотрит в глаза. «Я люблю другого, Кай. И этот другой — не девушка». Она заплачет, наверное. Она просто встанет, соберёт вещи и уйдёт, не хлопнув дверью. Потому что она — порядочный человек. И потому что порядочные люди не устраивают сцен. А он останется в пустой квартире. Где пахнет её духами. Где на стене висят их фотографии. Где вся атмосфера пропитана только ей. Саша выдыхает. Устало. До костей. Поворачивается к Лёхе. Тот ведёт машину одной рукой. Смотрит прямо. Лицо спокойное, но Саша видит — он ждёт. Весь превратился в ожидание. — Скажу, — говорит Саша. Не узнаёт свой голос: чужой, охрипший. — Сегодня. Лёха молчит. Кивает один раз. Отрывает руку от руля, кладёт на Сашино колено — быстро, на секунду. Сжимает. И убирает. Жест такой короткий, что можно не заметить. Но Саша замечает. Всё замечает. Каждое прикосновение Лёшиных пальцев выжжено у него под кожей. — Я заеду за тобой, если что, — говорит Лёха. Буднично, будто о погоде. — Если захочешь. Саша замирает. Всего одна фраза. Такая простая, такая обычная. Но внутри что-то болезненно дёргается. «Я заеду за тобой». Лёша всегда шёл вперёд, а остальные либо успевали за ним, либо оставались позади. И Саша успевал. Господи, как же он успевал. Срывался среди ночи по одному сообщению. Менял планы. Отменял встречи. Врал самому себе, что это просто дружба, просто привязанность, просто очередная лёхина выходка, которую нужно переждать. Недавно Лёша говорил, что Саша его пёс. Не зло. Почти ласково. Потому что Саша действительно был готов на всё. Приехать — приедет. Остаться — останется. Молчать — будет молчать. Ждать — будет ждать. Только позови. Только посмотри. Только дай понять, что нужен. И Саша никогда не обижался на это сравнение. Потому что в глубине души понимал: оно не такое уж и неправильное. Он любил Лёшу сильнее, чем следовало. Сильнее, чем позволял себе признать. А теперь… Теперь Лёша сидит рядом и говорит, что заедет. Куда угодно. Когда угодно. Если Саша захочет. И от этой мысли становится странно. Будто мир незаметно перевернулся. Будто они поменялись местами. Не в том смысле, что Лёша вдруг стал зависимым или слабым — нет. Таким он не станет никогда. Но впервые Саша чувствует, что Лёша держится за него так же крепко, как он сам держался всё это время. И, наверное, именно поэтому готов сорваться среди дня, среди ночи, приехать без вопросов и объяснений, просто потому что Саше будет плохо. Потому что теперь Лёша тоже знает, каково это — ждать чужого звонка. Каково это — искать человека рукой во сне. Каково это — бояться потерять. Саша смотрит на него украдкой. На профиль, на напряжённую линию челюсти, на пальцы на руле. И чувствует что-то одновременно тёплое и страшное. Потому что раньше он был уверен: если всё рухнет, первым упадёт он. А теперь впервые кажется, что падать они будут вместе. — Куда? — наконец подает голос Саша.  — Не знаю. Просто заеду. Саша смотрит на него. На этого человека, предлагающего быть рядом в самый страшный день. Который сам собрался разрушить свою семью, но готов держать за руку того, кто тоже разрушает свою. «Как мы дошли до этого?» — думает Саша. Но ответа нет. Машина останавливается у его дома. Тот самый двор. Тот самый подъезд, из которого он выходил тысячу раз — и всегда возвращался. Теперь он не знает, вернётся ли. Саша не выходит сразу. Сидит, смотрит на дверь подъезда. На окна своей квартиры. — Я пойду, — говорит он. И не двигается. — Давай, — отвечает Лёха. Тоже не двигается. Тишина. Только двигатель тихо урчит. — Спасибо, что довёз, — наконец говорит Саша. Обычные слова, которые не имеют ничего общего с тем, что он чувствует. — Всегда пожалуйста, — отвечает Лёха и кривит губы в усмешке. — Обращайся. Саша открывает дверь. Выходит. Закрывает за собой. Забирает свои вещи и отходит к подъезду. Достаёт телефон. Открывает чат с Каей. Смотрит на её сообщения — «я волнуюсь», «я люблю тебя», «пожалуйста, ответь». Набирает одно слово: «Я дома» И идёт в подъезд. Он встречает его привычным запахом пыли и чужих завтраков. Саша поднимается по лестнице медленно. Хотя мог бы вызвать лифт. Просто потому что если ехать на лифте, то он окажется у двери слишком быстро. А он не готов. Не готов открыть её. Не готов увидеть Каю. Не готов стать человеком, после которого её жизнь разделится на «до» и «после». Ключ поворачивается в замке с тихим щелчком. Саша заходит в прихожую. Темно. Только свет из кухни — узкая полоска под дверью. Кая не спит. Он узнает это сразу. По запаху кофе — старого, остывшего. По тишине — не сонной, а настороженной. Саша снимает кроссовки. Не торопится. Тянет время. Каждое движение как через воду. Смотрит на себя в зеркало — бледного, с красными глазами, с лицом человека, который не спал и не ел. Который предал. И который сейчас пойдёт и скажет об этом в лицо тому, кого предал. «Трус, — думает он о себе. — Трус и мудак. Ты не заслуживаешь её слёз. Ты вообще ничего не заслуживаешь». Он идёт на кухню. Открывает дверь. Кая сидит за столом. В его футболке, которую носит дома. Волосы собраны в небрежный пучок. Перед ней кружка — давно остывшая. Она не пьёт. Просто сидит, смотрит в стену. Не оборачивается, когда он входит. Саша замирает в дверях. Смотрит на неё. На её спину, на светлые волосы, на пальцы, обхватившие кружку. Он знает эту спину. Знал тысячу раз. Обнимал со спины, целовал в макушку, просил утром: «Ещё пять минут». Через несколько минут эта спина уйдёт. Навсегда, наверное. И он не сможет её обнять. Потому что сам уже давно выбрал. — Ты не спишь, — говорит он. Глупо. Очевидно. Кая не отвечает. Молчит. Тишина такая плотная, что можно резать. Саша делает шаг. Садится напротив. Смотрит на неё. Глаза красные — она плакала. Но сейчас не плачет. Смотрит на него спокойно. Кая всегда спокойная. Даже когда больно, даже когда плохо, даже когда мир рушится, она спокойная. И это убивает сильнее криков. — Привет, — говорит она. Голос ровный, без дрожи. — Ты пришёл. — Я пришёл. — Я ждала, — Она отодвигает кружку. Кладёт руки перед собой, не прячет. — Всю ночь. Думала, ты не придёшь. Или придёшь утром, чтобы собрать вещи. Я не знала, что думать.  — Кай… — Подожди, — она поднимает руку. Останавливает. Глаза всё ещё сухие, но Саша видит, что держится из последних сил. — Дай мне сначала сказать. Пожалуйста. Саша замолкает. Кивает. Кая смотрит на свои руки. Долго. Собирается с мыслями. — Я знаю, — говорит наконец. Тихо. Почти шёпотом. — Я знаю, Саш. Просто… дай мне сказать это вслух. Чтобы ты слышал. Я знаю про тебя и Лёшу. Уже давно. Саша не отводит взгляд. Не притворяется удивлённым. Не спрашивает «откуда?». Он ждал. Знал, что она знает. Знал, что Аня рассказала, или Кая сама догадалась — неважно. Важно другое: она знает. И всё равно ждала его. Всю ночь. — Я разговаривала с Аней, — продолжает Кая. Всё так же тихо. —  Недавно. Она сказала, что подозревает Лёшу в измене. Я испугалась, думала глупости. А она молчала. И я поняла, что не глупости. Потому что насчёт тебя я думала точно так же. Кая поднимает глаза. Смотрит на Сашу. В упор. — Я не злюсь, — говорит. — Я не умею злиться на тебя, Саша. Я просто… не понимаю. Как так вышло? Мы же были счастливы. Я была счастлива. А ты? Саша молчит. Смотрит на неё. На её спокойное лицо, на глаза, которые сейчас наполняются слезами — медленно, без всхлипов, просто текут по щекам. Она не вытирает. Позволяет им течь. — Ты был счастлив? — переспрашивает она. — Я думал, что да, — наконец говорит Саша. Голос садится, ломается. — Я думал, что это счастье. Ты рядом. Я тебя люблю, Кай. Не так, как надо, но я люблю. Ты стала частью меня. Ты — мой дом. — А он? — Кая вытирает щёки тыльной стороной ладони. Движение быстрое, почти раздражённое — не на него, на себя, что не может сдержаться. — Он тоже стал твоим домом? Саша закрывает глаза. Потому что правда — вот она, стоит на языке, жжёт, требует выхода. — Он стал моим, — выдыхает Саша. Открывает глаза. Смотрит на Каю — на её мокрое лицо, на её пальцы, которые наконец сжались в замок. — Я не знаю, как это объяснить. Я не выбирал. Я не хотел. Я боролся с этим. Я врал себе. Я говорил, что это не то, что это просто глупость. Но это не так, Кай. Я люблю его. Ебать как сильно. И мне стыдно. Мне очень стыдно.  Кая слушает. Не перебивает. Слёзы текут, но она не издаёт ни звука. Только сжимает пальцы всё сильнее, костяшки белеют. — Я не заслуживаю твоего прощения, — продолжает Саша. — Я не заслуживаю даже этого разговора. Ты — лучшее, что у меня было. А я… я тебя предал. Каждый раз, когда ложился с ним в постель. Каждый раз, когда говорил тебе «люблю» и думал о нём. Каждый раз, когда не отвечал на звонки, потому что был с ним. Я знаю, что это звучит как оправдание. Это не оправдание. Это правда. Самая уродливая.  Кая кивает. Медленно. Будто принимает. — Ты будешь с ним теперь? — спрашивает. Тишина после этих слов как удар. — Я не знаю, — Саша трёт лицо. Чувствует, как глаза щиплет. Он не плакал уже давно. Сейчас на грани. — Мы не планировали. Мы вообще ничего не планировали. Просто… Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что не могу продолжать врать тебе. Ты не заслужила жизни с человеком, который думает о другом. Кая смотрит на него долго. Изучает. Видит, наверное, впервые не Сашу Парадеевича — улыбчивого, весёлого, удобного. А другого. Сломанного. Честного. Того, которого она не знала. — Я бы хотела злиться, — говорит она. Почему-то улыбается. Грустно, одними губами. — Мне было бы легче. Я бы собрала вещи, хлопнула дверью, сказала бы, что ты мудак, и ушла. Но я не могу. Потому что ты не мудак, Саш. Ты просто запутался. Мы все запутались. — Не оправдывай меня, — просит Саша. — Пожалуйста. Не надо. Мне и так плохо. — Я не оправдываю. — Кая качает головой. — Я просто… я люблю тебя. Даже сейчас. Даже зная. Даже понимая, что ты… что ты никогда не был моим до конца. Я люблю тебя, Саш. И от этого ещё больнее. Она плачет. Молча. Слёзы текут по щекам, падают на футболку, на стол. Она не вытирает. Саша смотрит на неё  и чувствует, как внутри разрывается что-то. То, что держало его последние годы. То, что казалось опорой. То, что он сам разрушил. — Кай, — говорит он, перегибаясь через стол, накрывая её руки своими. — Я сделаю всё, что ты захочешь. Всё. Если хочешь, я уеду. Если хочешь, оставайся здесь. Квартира твоя. Я сниму себе что-нибудь. Если хочешь, я буду снимать тебе квартиру, оплачивать, помогать с чем угодно. Всё, что скажешь. Деньги не проблема. Я просто хочу, чтобы тебе не было плохо. Настолько, насколько это возможно. Кая слушает. Смотрит на их переплетённые руки. На его пальцы — длинные, сильные. Которые она знала. Которые обнимали её. — Я не хочу жить здесь, — говорит она тихо. Поднимает глаза. Уже не плачет. — Здесь всё твоё. Твой запах. Твои вещи. Наши фотографии. Я не смогу. Лучше… лучше ты снимешь мне квартиру. Недалеко. Чтобы я могла приезжать за вещами постепенно. — Хорошо, — Саша кивает. — Любую. Какую скажешь. Я всё сделаю.  Они молчат. Сидят, держась за руки, как будто это может что-то исправить. Не может. Но Кая не убирает пальцы. И Саша не отпускает. — Я заберу Бобку и Петровича, — говорит она. — Потом. Когда приду в себя. Ты же не против? — Конечно, нет. Они твои. — И… — Кая замолкает. Смотрит в сторону. — Нам нужно будет подумать, как сказать людям. Аудитории. Друзьям. Родителям. Мы же не можем просто исчезнуть. — Я думал об этом, — Саша сжимает её ладони. — Ты напиши мне. Когда будешь готова. Позвони. Встретимся, придумаем что-нибудь. Скажем, что разошлись тихо, мирно, по обоюдному. Что остались друзьями. Кая кивает. Убирает руки. Встаёт. Саша встаёт следом. — Мне нужно собрать вещи, — говорит она. Голос ровный, но пустой. — На первое время. Рюкзак, документы... — Я помогу. — Не надо. — Она поднимает руку, останавливает. — Пожалуйста. Не надо, Саш. Если ты поможешь, я… я разревусь и останусь. А оставаться нельзя. Мы оба это знаем. Она выходит из кухни. Саша остаётся стоять посреди комнаты. Слышит, как она ходит по спальне, открывает шкаф, что-то достаёт, складывает. Как Бобка лает — чувствует, что что-то происходит. Как Петрович цокает когтями по полу, путается под ногами. Всё как в тумане. Кая возвращается через пятнадцать минут. С большой сумкой за плечами. Она останавливается в прихожей, у двери. Смотрит на Сашу, на его лицо, на его сжатые губы, на глаза, в которых стоят слёзы. Саша не плачет, но близко. Очень близко. — Я напишу тебе, — говорит она. — Когда устроюсь. Когда приду в себя. Не ищи меня, пожалуйста. Дай мне время. — Хорошо, — выдавливает Саша. Голос чужой, больной. — И… — Кая мнётся. Кусает губу. Потом делает шаг вперёд, быстро, резко, прижимается к нему. Обнимает крепко, по-последнему. Саша обнимает в ответ. Чувствует, как дрожит её спина. Как пахнут её волосы — кокосом, всегда кокосом. Как она всхлипывает в его плечо — один раз, два, три, и тут же замолкает, закусывая губу, чтобы не разреветься. — Пока, Саш, — шепчет она. И отстраняется. Не смотрит на него. Разворачивается. Открывает дверь. И выходит, не оглядываясь. Потому что если оглянется — не уйдёт. Дверь закрывается. Саша стоит в прихожей. Смотрит на закрытую дверь, за которой стихают шаги. Слышит, как лифт уезжает. И только тогда — когда в квартире становится совсем тихо — он прислоняется к стене, закрывает лицо руками и плачет. Взрослый мужчина. Двадцать семь лет. Снимает видосы для миллионов зрителей. И плачет, как ребёнок, которого бросили. Хотя это он бросил. Он сам. Своими руками. Своим выбором.

***

Лёха не уехал сразу. Он стоял у жилого комплекса, где живёт Саша, и смотрел на подъезд. На то, как туда заходит Саша. Пять минут. Десять. Двигатель работал на холостых, из динамиков не играло ничего — он выключил музыку, потому что не мог слушать. Ничего не мог. «Он сейчас там, — думал Лёха. — Заходит в квартиру. Видит её. Начинает этот разговор. А я стою здесь, как идиот, и ничего не могу сделать». Но он не мог уехать. Потому что этот подъезд — последнее место, где Саша был с ним. А потом пойдёт к ней. Будет говорить о любви и предательстве. Будет просить прощения, которого не заслуживает. Лёха сжал руль. Костяшки побелели. Он подумал о том, чтобы выключить двигатель, выйти, закурить. Потом передумал. Потом снова захотел. Потом просто уткнулся лбом в руль и закрыл глаза. — Трус, — сказал он себе. Вслух. Голос в пустой машине прозвучал глухо. — Ты обычный трус, Кореш. Ты просто сбежал в отель, как малолетний озабоченный идиот.  Он поднял голову. Посмотрел на подъезд в последний раз. И нажал на газ. Дорога до дома заняла полчаса. Лёха не помнил, как ехал. Светофоры, повороты, пробки — всё слилось в одну серую массу. В голове было пусто. И одновременно слишком много всего. «Мы могли остановиться, — подумал Лёха. — Тогда. В первый раз. Я мог отойти, сказать «это была ошибка», уйти. И всё бы осталось по-прежнему. Аня бы не плакала. Кая бы не плакала. Саша бы улыбался на камеру, и никто бы не знал, что у него внутри». Но он не отошёл. И Саша не оттолкнул. И теперь они здесь. Таунхаус показался из-за поворота. Свой. Родной. С садом, который Аня так любила, с верандой, где они пили чай по вечерам, с окнами, за которыми горел свет. Лёха припарковался. Выключил двигатель. И не вышел. Сидел, смотрел на дом. На окна кухни — Аня, наверное, там. Готовит. Или пьёт чай. Или просто сидит и смотрит в стену, потому что волнуется, потому что он не брал трубку, потому что он уехал, не сказав ни слова. — Блять, — выдохнул Лёха. Ударил ладонями по рулю. — Блять, блять, блять. Он не умел делать больно людям. Не тем, кого любил. Он умел быть резким, грубым, циничным — но не жестоким. А это было жестоко. Оставлять её одну. Не отвечать на звонки. Приезжать под утро, чтобы разрушить всё, что они вместе строили. «Ты не заслуживаешь её, — сказал он себе. — Никогда не заслуживал». Он вышел из машины. Ключи зажал в кулаке так, что металл впился в кожу. Пошёл к дому. Каждый шаг — как через силу. Как будто ноги налились свинцом. Дом встретил его запахами. Корица. Яблоки. Аня пекла пирог. Лёха знал этот запах — он означал, что внутри всё плохо. Что она не спала. Что она ждала. Он закрыл дверь. Постоял в прихожей. Обувь поставил на полку. Всё как обычно. Всё как всегда. Как будто он просто вернулся с работы, а не из отеля, где обнимал чужого мужчину. Чарли встретил его в коридоре. Пёс вилял хвостом, тёрся о ноги, скулил — радовался, что хозяин вернулся. Лёха погладил его по голове, но не задержался. Пошёл на кухню. Аня стояла у плиты. Повёрнутая спиной. В домашнем свитере, в мягких штанах, волосы распущены. Мешала что-то в кастрюле — машинально, будто не замечая, что делает. Лёха остановился в дверях. Смотрел на неё. На её плечи, на руки, на то, как она замерла на секунду, когда услышала шорох за спиной. Она повернулась. Лицо спокойное, уставшее. Глаза красные, опухшие. Плакала. Много. Лёха видел эти глаза сотни раз — весёлые, злые, сонные, влюблённые. Но такими никогда. В них была боль. И страх. И что-то ещё, чего он не мог назвать. — Я звонила тебе, — сказала Аня. Голос ровный, без истерики. Но Лёха знал, что это броня. Она держится. — Ты не брал трубку. Лёха поджал губы. Кивнул. Один раз. Коротко. — Я знаю, — сказал. Своим голосом — низким, хриплым. Не тем, которым говорил с ней обычно. Другим. Пустым. Аня смотрела на него. Ждала. Он должен был что-то сказать. Объяснить. Придумать причину, почему пропал на ночь, почему не отвечал, почему пришёл под утро с красными глазами и лицом убитого человека. — Что происходит, Лёш? — спросила она. Голос дрогнул. — Ты уехал вечером, ничего мне не сказал. Я волновалась. Я звонила, — Она сделала шаг к нему. — Ты можешь хоть раз быть со мной честным? «Могу, — подумал Лёха. — Сегодня — могу. Сегодня я скажу тебе правду, и ты меня возненавидишь. И будешь права». Он выдохнул. Глубоко. Шумно. — Я был у Саши, — сказал он. Прямо. Без подготовки. — Вчера. Всю ночь. Мы были в отеле. Аня замерла. Не двинулась. Не заплакала. Не закричала. Просто замерла, как статуя. Смотрела на него широко открытыми глазами, в которых отражалась кухня, свет, он сам — маленький, ничтожный предатель. — В каком смысле «был у Саши»? — переспросила она. Тихо. Очень тихо. — В прямом, — Лёха не отводил взгляд. Не врал. Не смягчал. — Мы спим вместе, Ань. Полгода. Я изменяю тебе с ним. С Сашей. Слова падали, как камни. Тяжёлые, грубые, некрасивые. Аня смотрела на него. Молчала. Так долго, что Лёха уже хотел что-то добавить, объяснить, оправдаться — но не мог. Не было слов. Была только правда, и она была хуже любых оправданий. — То есть ты шесть месяцев, — медленно сказала Аня, и голос её налился сталью, — ложился со мной в одну кровать, обнимал меня, говорил, что любишь, и параллельно трахался с Сашей? — Да, — сказал Лёха. Аня отвернулась. К плите. Выключила газ. Постояла секунду, держась за край столешницы. Плечи её дрожали. Но она не плакала. Ещё нет. — Мы говорили об этом с Каей, — сказала она. Не оборачиваясь. Голос глухой, будто издалека. — Мы проговорили два часа, Лёш. Два часа о том, как нам страшно, как мы не хотим в это верить, как надеемся, что это пройдёт. Что вы одумаетесь. Что выберете нас. Она повернулась. И Лёха увидел её лицо. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала. Глаза злые, больные, полные ненависти, которую она не умела чувствовать. — Мне так жаль Каю, — сказала Аня. — Она смотрела на меня такими глазами, Лёш. Она не верила, что это правда. Не хотела верить. А я… я знала. Я чувствовала. Когда ты перестал смотреть на меня. Когда начал пропадать по ночам. Когда пах его парфюмом. Я знала, но не хотела признаваться себе. Думала, что схожу с ума. Что я плохая девушка. Что я сама всё придумала. — Нет, — тихо сказал Лёха. — Это не ты. Это я. — Я знаю, что это ты! — Аня повысила голос. Впервые за вечер. — Я знаю, что это ты, Лёша! Ты, блять, разрушил всё! Нашу семью. Жизни четырёх человек. Ты и Саша. Вы вдвоём. Вы оба — мудаки, которые не смогли держать себя в руках! Которым было мало девушек, которые вас любили! Вам понадобилось ещё и это! — Замолчи, — сказал Лёха. Негромко. Но Аня замолчала. Потому что он никогда так с ней не говорил. Он сделал шаг. Другой. Подошёл вплотную. Смотрел на неё — на мокрое лицо, на сжатые губы, на руки, которые тряслись. — Не надо про «было мало», — сказал он. — Не надо про «не смогли держать себя в руках». Ты думаешь, я хотел этого? Думаешь, я выбирал? Я полгода года боролся с этим, Ань. Я не спал ночами. Я ненавидел себя. Я смотрел на тебя и хотел быть нормальным. Хотел быть парнем, который тебя достоин. Но я не могу. Я люблю его.  — Не смей говорить мне про любовь! — крикнула Аня. Впервые закричала. Слёзы хлынули градом, она не вытирала, не сдерживалась. — Ты не знаешь, что это такое! Ты просто похотливый мудак, который не умеет ценить то, что имеет! — Я знаю, — тихо сказал Лёха. И в его голосе не было злости. Была усталость. Бесконечная, выматывающая. — Я знаю, что я мудак. Я знаю, что не заслуживаю тебя. Я знаю, что разрушил всё. Но не говори, что я не умею ценить. Я ценю. Каждый день.  Аня смотрела на него. Плакала. Молча. И Лёха смотрел на неё — и не мог ничего сделать. Не мог обнять, потому что не имел права. Не мог уйти, потому что это было бы трусостью. — Забираю собак, — сказала она наконец. Голос сел, охрип от слёз. — Я не оставлю их с тобой. Ты не заслуживаешь даже их. — Хорошо, — кивнул Лёха. — Я привезу их, куда скажешь. — И уйди, — Аня вытерла щёки. Резко, зло. — Уйди сейчас, Лёша. Я не хочу тебя видеть. Не хочу видеть Сашу. Не хочу знать о вас ничего. Вы оба — предатели. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь вас простить. — Ань… — Уйди, — повторила она. Тихо, страшно. — Пожалуйста. Уйди, пока я не начала кричать. Пока не разбудила соседей. Пока не сделала что-то, о чём пожалею. Просто… уйди. Лёха смотрел на неё минуту. Две. Потом кивнул. Развернулся. Пошёл к выходу. Трикс скулил, бегал за ним, не понимал, почему хозяин уходит, когда только вернулся. Лёша нагнулся, погладил его на прощание. — Оставайся, малыш, — сказал тихо. — Береги её. Он вышел. Закрыл дверь. Сел в машину. Отъехал от дома метров на триста. Остановился у обочины, посреди спального района. Фонари горели тускло, дворы спали. Он выключил двигатель и просто сидел, глядя на тёмный экран телефона. Он набрал Сашу, даже не глядя на экран. Пальцы сами нашли нужное имя. Гудки длинные, тягучие. Лёша успел подумать: «Не возьмёт. Не сможет говорить». Но на третьем гудке щёлкнуло и он услышал дыхание. Не «алло». Не «да». Просто дыхание — тяжёлое, с присвистом, как у человека, который бежал марафон или плакал. Лёха знал это дыхание. Слышал его в темноте отельных номеров, когда Саша засыпал у него на плече. Но тогда оно было ровным, спокойным. Сейчас другое. — Я сказал, — произнёс Лёха в пустоту. Слова прозвучали глухо, будто он говорил из бочки. — Я сказал ей. Всё. Саша молчал. Только дыхание участилось. — Меня выгнали, — продолжал Лёха. Не жаловался. Констатировал. — Аня выгнала. Сказала, что не хочет меня видеть. Ни меня, ни тебя. Забрала собак. Пауза. Длинная. Такая, что Лёха уже хотел спросить — слышит ли его вообще. — Кая уехала, — наконец сказал Саша. Голос сел, охрип, будто он прокричал весь вечер, хотя Лёха знал, что Саша не кричит. Саша молча терпит. —  К кому-то из подруг, наверное. Я остался один. Лёха закрыл глаза. Прислонился головой к холодному стеклу. — Ты как? — спросил. И сам не знал, хочет ли услышать ответ. Но ответ пришёл сам — через трубку, через чужое дыхание, через сбивчивый ритм вдохов и выдохов. — Ты плачешь? — спросил Лёха. И голос у него дрогнул впервые за весь этот длинный, страшный день. Саша не ответил сразу. Молчал так долго, что Лёха уже решил — не ответит. — Да, — выдохнул наконец Саша. И выдох этот был неровным, рваным, как будто каждое слово давалось через силу. — Плачу. Как мразь рыдаю. Сижу на полу в прихожей, в темноте, и реву, как последняя… — он не договорил. — Сань… — Не надо. — Голос Саши стал твёрже — ровно настолько, чтобы не развалиться окончательно. — Не надо меня жалеть. Я сам виноват. Лёха сжал телефон так, что пальцы заболели. Внутри всё кипело от желания бросить всё, развернуть машину, приехать, обнять, забрать. От понимания, что, возможно, сейчас это не то, что нужно. От обиды, которая копилась где-то под рёбрами. — Мне приехать? — спросил он. И замер. Ждал. Дыхание Саши в трубке. Вдох. Выдох. Как маятник. — Не надо, — наконец сказал Саша. Лёха не поверил своим ушам. Или поверил, но не хотел принимать. — Не надо, — повторил Саша. Тише, будто сам себя уговаривал. — Я сейчас хочу побыть один. Подумать. Поплакать. Ты же знаешь, я не умею при людях. Я даже при тебе не умею. А сейчас особенно. — Понял, — перебил Лёха. Голос стал холодным. Не тем, которым он говорил с Сашей минуту назад. Тем, которым он разговаривал с незнакомцами. С теми, кого боялся подпустить. — Ладно, Сань. Я тебя понял. Он хотел сбросить. Но не успел. — Лёш, — выдохнул Саша. И в этом выдохе было столько всего — вина, боль, просьба не вешать трубку, просьба понять. — Не надо меня успокаивать, — сказал Лёха жёстко. Сказал и сам испугался своей жёсткости. Потому что это был не он. Или он, но тот, прошлый, который не умел любить, не умел быть уязвимым, который отталкивал ровно в тот момент, когда боялся, что его бросят. — Не надо говорить, что всё будет хорошо. Не надо говорить, что я тебе нужен. Потому что если бы был нужен — ты бы сказал «приезжай». — Лёш… — Я чувствую сейчас, — продолжал Лёха, и голос его ломался, хотя он изо всех сил пытался держать его ровным. — Я чувствую такую боль, Сань, что мне кажется — я сейчас сдохну. Я разрушил свою жизнь. Я сказал правду девушке, которую любил. Я остался без неё, без собак, без всего. И единственный человек, ради которого я это сделал, говорит мне «не приезжай». Он замолчал. Потому что больше не мог говорить. Потому что слова кончились. Осталась только пустота — и слёзы, которые душили, но не выходили. — Я сейчас не могу, Лёш, — тихо сказал Саша. — Я не говорю «никогда». Я говорю «не сейчас». Ты же понимаешь разницу? — Не знаю, — честно ответил Лёха. — Я вообще ничего не знаю сейчас. Я просто… — он запнулся, сглотнул ком в горле. — Я просто сброшу. Хорошо? — Лёш, пожалуйста, не… Лёха нажал «отбой». Телефон упал на пассажирское сиденье. Экран погас, и в машине стало темно.   Лёха уткнулся лбом в руль. Слёзы потекли сами. Не просились, не предупреждали — просто хлынули. Горячие, солёные, бессильные. Он не вытирал. Не пытался остановиться. Сидел, сжимая руль мёртвой хваткой, и плакал в тишине. Он не знал, сколько прошло времени. Минута. Десять. Полчаса. Где-то далеко лаяла собака. Где-то проехала машина. Мир жил своей жизнью, никому не было дела до Лёхи Кореша, который сидел в своём Лисяне посреди спального района и плакал, как ребёнок. И сейчас ему правда было некуда ехать. Домой нельзя — Аня выгнала. К Саше нельзя — тот попросил побыть одному. К друзьям? Какие друзья? Что он им скажет? «Привет, я только что разрушил две семьи, пустите переночевать»? Нет. Нельзя. Остаётся отель. Какой-нибудь безликий, чужой, где можно спрятаться до утра. Где можно лежать на кровати, смотреть в потолок и ждать — завтра, послезавтра, когда Саша скажет «приезжай». А скорее всего, не скажет никогда. Лёха поднял голову. Посмотрел в зеркало заднего вида: на красные глаза, опухшее лицо, чужой человек. Он не узнавал себя. — Что ты наделал? — спросил он своё отражение. — Что ты, блять, наделал, Кореш? Ответа не было. Он завёл машину, выехал с обочины. Навигатор показывал ближайший отель — в тридцати минутах. Лёха поехал. Не глядя по сторонам. Не включая музыку. Просто вперёд, в никуда.