Первая леди Панема

Кабинеты военного министерства Панема располагались в северном крыле дворца Парламента — там, где когда-то хранили парадную посуду. Это место было выбрано не случайно. Кориолан Сноу, нынешний глава Военного министерства, любил эту часть дворца за то, что окна выходили на старый парк, где цвели розы. За окнами стояла жара. Воздух кипел от неё и заметно дрожал над землёй. Даже вентиляторы на спасали от этого. Рубашки госслужащих так и липли к телам, накрахмаленные воротники душили. Но хуже всего действовал на них тяжёлый запах плавящихся от жары роз. Лишь один человек обожал этот стойкий, ни с чем не сравнимый аромат. Кориолан Сноу сидел за столом, слушая отчёт. Перед ним стоял молодой офицер по фамилии Крест — высокий, рыжеволосый, одетый с иголочки, в новенькую форму, и пахнущий душистым одеколоном и молодостью. Министр не любил подобных ему: слишком суетливый, излишне самоуверенный, не помнивший толком Тёмных лет, когда Капитолий и Дистрикты едва не уничтожили друг друга. Он происходил из Четвёртого и избежал участия в Голодных играх благодаря тому, что с двенадцати лет поступил на обучение в военный корпус, где служил кадетом. — В Третьем дистрикте, сэр, — докладывал Крест, — нашим людям удалось заполучить семнадцать тысяч сторонников. Работа налажена. Агитаторы рассылают письма. Мы в свою очередь контролируем почтовые узлы. У нас всё схвачено. — Контролируете, — повторил Сноу, не скрывая раздражения в голосе. — Семнадцать тысяч. В Третьем дистрикте, где живёт двести тысяч. Вы считаете это успехом, лейтенант? И хотя показатель, названный офицером, превысил ожидаемые, Кориолан не спешил расхваливать подчинённого, зная, что тот стремится к повышению по службе и готов приложить все усилия, и потому ему требовался допинг. Сноу не ругал его, просто подстёгивал к более активным действиям. Крест смутился. Его кадык дёрнулся, губы приоткрылись в попытке что-то сказать. Видимо, он уже искал себе оправдание. — Операция сэр, — ответил он мягко, — только набирает обороты. Мы недавно начали раздачу провизии. Результаты появятся чуть позже. — Результаты появятся через три дня, — Сноу поднялся, добавив в голос строгости. Он был невысок — ниже Креста на полголовы, хотя психологически превосходил его по всем параметрам. Юному офицеру не хватало выдержки. — Голосование по изменению формата Игр состоится через неделю, — продолжал давление Кориолан. — Судя по предоставленным вами отчётам, результаты будут лишь через месяц. В лучшем случае. Но если вы не понимаете разницы между «неделями» и «месяцами», лейтенант, возможно, вам стоит перейти на службу в иной департамент, туда, где предпочитают определять время по солнечным часам, крику петуха… Или вовсе по склянкам, как на флоте. Он отпустил офицера и повернулся к окну. В стекле он увидел своё отражение. Третьи сутки без нормального сна не прошли бесследно: тёмные круги залегли под яростно блестящими глазами. Но сон был роскошью, которую он не мог позволить себе сейчас. Пять лет назад умер Максимин Равинстилл. Он не оставил ни завещания, ни указаний о том, кого считать наследником, и потому впервые за свою историю Панем устроил выборы. Самые настоящие. С урнами и подсчётом голосов по всему государству. Кто автор этого безумия? Сам Сноу. Он думал, что процесс под контролем, что его кандидатура останется единственной, что люди даже не взглянут в сторону более слабых соперников и что его методы достижения цели сработает лучше всего. Он ошибся. Фатально. Финальную гонку выиграл Иларий Хэвенсби. Этот бесполезный, как окрестил его Кориолан, нытик во время дебатов вёл себя непривычно уверенно, и люди решили отдать предпочтение ему. Теперь нытик подписывал законы, сидя в президентском кресле, а Сноу, чьего отца помнили в каждом дистрикте как синоним страха — занимался оружейным бизнесом Плинтов и расквартированием миротворцев. Страбон Плинт отошёл от дел, передав все свои заводы в управление Кориолана, и эти заводы оставались для него важнейшими и едва ли не единственными рычагами влияния. В отличие от титула военного министра, который новый президент пожаловал ему, так сказать, как остатки падали. От размышлений его отвлёк звонок телефона. Он снял трубку. — Мистер Сноу, — голос секретаря дрогнул, — господин президент с супругой вернулись из поездки. Кориолан просто кивнул и положил трубку, а затем поправил мятую, с явными заломами, рубашку, которая к тому же неприятно льнула к его вспотевшему торсу. Он посмотрел на своё отражение в маленьком зеркале, зачесал назад непослушные пряди, и всё равно остался недоволен результатом. Через пять минут на пороге кабинета возник Иларий Хэвенсби. Он вошёл так, словно двери перед ним и вовсе не существовало, и протянул навстречу министру руки. — Кориолан, — сказал он мягко, осмотрев его с близоруким прищуром, и сжал в объятиях, как старого друга. — Рад тебя видеть. Как твои дела? Как работа? Он хлопнул по плечу и отпрянул. — Превосходно, мистер президент, — Сноу склонил голову настолько, насколько требовал протокол, не больше. — А ваши? Поездка прошла удачно? — Великолепно. Только Тигрис говорит, что я слишком много работаю, но… — он развёл руками, словно это объясняло всё. Тигрис вошла следом и остановилась в шаге от порога. Она была прекрасна — Кориолан всегда так думал, даже когда они голодали во время Тёмных дней, когда пытались выкарабкаться из нищеты, окружающей их семью, когда она взвалила на свои хрупкие плечи заботу о нём и Мадам-Ба. И в свои тридцать пять она выглядела так же прекрасно: стройная, всегда с идеальной укладкой и лёгким макияжем, который не лежал фарфоровой маской, а выглядел естественным. Сегодня на ней было лёгкое белое платье, минималистичная шляпка с широкими полями и кулон с чёрным жемчугом — подарок Илария на рождение первенца. Она посмотрела на кузена чуть насмешливо, как смотрят на ребёнка, который настойчиво пытается открыть дверь, которая не заперта, в обратную сторону. — Здравствуй, Корио, — сказала она. Ни титулов, ни президентских формальностей. Просто Корио и всё. Он подошёл к ней сам и чмокнул в напудренную щёку. — Сегодня ужин. Ты не забыл? Она чмокнула его в щёку в ответ, и он сразу вспомнил об ужине в особняке Хэвенсби. Этот ритуал Тигрис ввела ещё после замужества, когда переехала к супругу. Тогда она ещё не знала, что через четыре года станет первой леди Панема. Или… об этом не догадывался только Кориолан? «Мы семья, мы должны хранить связь и помнить, кто мы», — сказала она тогда. Сноу всегда казалось, что она имела в виду что-то иное. Не семейное единство, а контроль. Она хотела, чтобы он был рядом. Так он всегда был у неё на виду. — Я буду, как всегда, — ответил он. — Ровно в восемь. Тигрис улыбнулась, взяла мужа под руку и вывела его из кабинета. На пороге она обернулась: — Кстати, Плутарх передавал тебе привет. В этой поездке он выучил новое слово. «Конституция». Представляешь? В три года. — Впечатляет, — сухо сказал Сноу, нахмурив брови. — Ещё бы. Он в этом похож на тебя, — добавила Тигрис, и в её голосе мелькнуло что-то, чего Сноу не смог разобрать. — Его увлекает всё, что связано с политикой. «Или всё это потому, что его мать завтракала политическими сводками и книгами во время беременности», — задумался Кориолан и уже был готов произнести это, как Тигрис помахала ему на прощание, едва коснувшись пальцев губами. Дверь за президентской четой тихо закрылась. Сноу остался один. Он подошёл к мини-бару, плеснул в хрустальный стакан холодный виски — грамм пятьдесят, не больше, чтобы просто остыть, — и медленно выпил, глядя в потолок. Плутарх Хэвенсби. Три года. Увлекается политикой. «Тигрис играет в долгую», — подумал Кориолан. Вот о ком он никогда бы не подумал, что политика может её увлечь, так это о Тигрис. Раньше ей больше нравились цацки, шмотки, причёски… вся эта женская ерунда. Но стоило Кориолану вернуться из армии, и её словно подменили. Это она подбила мужа выдвинуть свою кандидатуру на выборы в противовес кандидатуре кузена. Её не смутил даже союз Кориолана с Ливией Кардью, наследницей банковской империи. Она ничего не боялась. Кориолан вернулся к столу, чтобы отвлечься от мыслей о мотивации кузины так с ним поступить, и раскрыл секретную папку. Список дистриктов, цифры подкупов, имена чиновников, суммы расходов. Третий дистрикт — почти в кармане. Седьмой — сдался после обещания послабления налоговых обложений. Одиннадцатый упирался, но и там можно найти слабые места. Готовящийся референдум по Играм почти у него в руках. Не потому, что он верил в идею смертоносных Игр — честно говоря, ему уже было плевать, убивают трибуты друг друга или просто наносят увечья. А потому, что он не хотел до жжения в груди победы Илария. Если победит партия реформаторов, победит и их нынешний глава. И Тигрис. Сначала выборы, теперь референдум. Что останется от имени Сноу? Ничего. Только прошлое. Он не мог этого допустить. Поэтому он сеял зёрна сомнения в разумы жителей Дистриктов: подконтрольные и купленные им СМИ разносили повсюду идею, что новый президент принёс им бесплатный сыр в мышеловке: Капитолий не ослабит контроль никогда, только в их влажных мечтах, за обещаниями кроются некие корыстные цели нового правителя… так появились теории заговора. Он тоже умел играть в долгую. Для достижения целей не гнушался идти на сделку с мятежниками. С его разрешения в Двенадцатом ограбили оружейный склад, куда доставили новую партию автоматов, и начали бунт. Президенту пришлось реагировать незамедлительно. Однако вмешалась и Тигрис, и конфликт удалось урегулировать мирным путём. Кориолан не сдавался. Он обнажал проблемы и упущения в новой системе. Послабления увеличивали риск того, что Дистрикты чувствовали вседозволенность, и идея новой революции просыпалась после долгого сна. Браконьеры, воры, нечистые на руку миротворцы, проституция, наркоторговля, девиантное поведение подростков… и это лишь доля тех проблем, которые он подкладывал на порог особняка Хэвенсби и под полированные до блеска лаковые туфли Тигрис. Он не хотел причинять кузине вред. Просто… она должна была отступить. Она должна была отдать то, что по праву принадлежало Кориолану. В завершении рабочего дня он внёс коррективы в работу организаторов оппозиционного движения, проверил несколько отчётов прямиком из Двенадцатого и Десятого дистриктов, и на этой ноте отправился в гости. Особняк Хэвенсби, возведённый из белоснежного мрамора, занимал целый квартал в Капитолии. Его стены хранили запах старых книг и воска. Новая хозяйка дома распорядилась устроить ужин при свечах. Наверно, ей казалось, что тёплый свет от пламени свечей настроит на такую же тёплую атмосферу. Они сидели за длинным столом из красного дерева вчетвером: Иларий во главе — формально, как решил Кориолан, по праву хозяина, Тигрис по правую его руку, как и полагалось супруге президента, а по левую — маленький Плутарх на высоком стуле, и наконец напротив главы дома — Кориолан, в заметном отдалении. Их окружали слуги, готовые в любой момент поднести вино или добавку. Но Кориолан ел мало. Он чаще пил и уже чувствовал помутнение рассудка. Опасно — вино развязывало его язык. Однако он не мог остановиться, потому что этот напиток был великолепен. Кориолан не понимал одного: зачем ребёнок сидит за столом со взрослыми? И как будто прочитав его мысли, горничная взяла мальчика и увела его спать. Однако Плутарх всё ещё по пути неразборчиво тараторил и даже успел помахать ему рукой. — Милый мальчик, — прокомментировал Сноу, поднимая бокал. — Выпьем за его здоровье. Иларий улыбнулся и приподнял свой бокал в ответ, Тигрис хмыкнула, и ужин пошёл своим чередом. Разговоры ни о чём — светская трескотня о погоде, о новом кинотеатре, о том, что в Четвёртом дистрикте был шторм. После подачи десерта Сноу вытер салфеткой губы и сказал: — Иларий, я хотел бы обсудить голосование, которое состоится через неделю. Тигрис мгновенно перевела взгляд на него и не донесла к губам ложку. Иларий переглянулся с ней, перестав жевать. — Конечно, — осторожно произнёс он, будто спрашивал разрешения говорить. — Что именно? — В обществе есть опасение, что процедура недостаточно прозрачна. Я предлагаю ввести дополнительные меры контроля со стороны военного министерства. Наблюдателей. Чтобы избежать возможных нарушений. — Нарушений? — Иларий опустил нож. — Организацией референдума занимается гражданская комиссия. Независимая. Парламент проголосовал за неё, а я утвердил. Напомню, что в парламенте и ты отдал свой голос за неё. «Да, моя вторая непростительная оплошность — поддержать идею парламента, — Сноу стиснул зубы, чтобы не сказать этого вслух, — хватит уже напоминать мне об этом». — Независимая — это чересчур громкое слово, — Кориолан тонко улыбнулся. — В Капитолии нет ничего независимого, ты в этом убедился на своём опыте. — Это верно, — вмешалась Тигрис. — В Капитолии нет ничего независимого. Поэтому я предлагаю вот что… Она положила ложку, и лёгкий звон металла, ударившегося о фарфор, раскатился эхом по столовой. — Мы усилим контроль за проведением референдума, но с помощью наблюдателей от партий. Всех, включая оппозиционные. Пусть следят. А миротворцы — отдыхают. Смена караула, понимаешь? — на последнем слове она пристально посмотрела на Кориолана. Кориолан невольно сжал пальцами бокал. Она догадалась. Конечно, догадалась. Тигрис всегда понимала его. — Ты не доверяешь военным? — спросил он прямо. — Если убрать военных с постов, велика вероятность возмущений, а там, глядишь, и бунты, и драки, и… — Я не доверяю коррупции, — отчеканила она, перебив его. — В последнее время мне приносят странные доклады. Продовольствие, которое распределяется через неофициальные каналы. Переводы со счетов, которые не числятся в бюджете. Письма с угрозами. И это только половина того, что мне говорят. Ты ничего не знаешь об этом, Корио? Воцарилась тишина. Иларий посмотрел на жену, и лицо его побледнело. — Тигрис… — начал он. — Это семейный ужин… — Подожди, любимый, — она не отвела взгляда от брата. — Я всего лишь хочу услышать ответ кузена. Сноу медленно поставил бокал. Обвёл взглядом комнату — портрет Траяна Хэвенсби, полированный дуб, пламя свечей, отражающееся в глазах сестры. — Я знаю, — сказал он наконец, — что зачастую информация поступает в Капитолий искажённой. И что поспешно сделанные выводы могут разрушить то, что строилось годами. — Это не ответ, Кориолан, — Тигрис с насмешкой взяла ложку. — Это политика, — парировал Сноу и отпил. Иларий внезапно встал. Стул отодвинулся с резким скрежетом. — Если есть что-то, что угрожает честности референдума, я должен об этом знать, — сказал он. — Сейчас. — Сядь, Иларий, — одновременно сказали Сноу и Тигрис, а потом переглянулись — впервые за вечер будучи хоть в чём-то едины. Иларий опустился на стул. Вид у него был несчастный: растерянный, испуганный, совсем как в академии, когда Сноу заставал его плачущим в туалете после очередной неудачи. — Я думаю, что мероприятию ничего не угрожает, — мягко произнесла Тигрис, кладя руку на его ладонь. — А если хоть кто-то или что-то будет угрожать проведению референдума, то мы поможем тебе. Корио и я. Как семья. Правда, Корио? Сноу кивнул. Внутри у него всё кипело, но лицо оставалось спокойным. Ни один мускул не дрогнул. — Как. Семья, — повторил он. Ужин завершился в девять на благоприятной ноте. Иларий и Кориолан даже обнялись на прощание, и президент вышел провожать гостя. Тигрис же наблюдала за ним из окна. Он уехал на тонированном лимузине в фамильный особняк. Супруга уже спала. Он лёг рядом, стараясь её не будить, потому что на последнем сроке беременности ей и без того хватало проблем, но не сумел сам быстро уснуть. Он лежал, смотрел в потолок, который представлялся ему шахматной доской. Он думал о том, что если пешке удаётся видеть всю шахматную доску, то она не пешка. Она игрок. Тигрис не была пешкой. Она стала игроком. И это было могло его погубить. Могло погубить всю его карьеру и семью. Если только его программа не остановит кузину. *** Два часа ночи. Кориолан, не сумев уснуть в который раз, отправился в подсобное помещение особняка — там, где раньше хранили вино, а теперь оборудовали комнату для тайной связи. Стены были обшиты свинцом, три слоя шифрования, прямая линия с заводами Плинта. Перед ним на экране появилось лицо человека, которого он называл Шестёркой — правая рука в Третьем дистрикте, координатор подкупа. — Всё идёт по плану? — спросил Кориолан. — Всё… сложно, босс, — голос информатора был сиплым, прокуренным. — Она запустила свою программу. Школы, социальные лифты, чёртовы психологи в каждом районе. Люди не поддаются нашим уговорам, они верят тому, что референдум что-то изменит. — Мне нужны цифры, а не абстрактная вера, — перебил его Сноу. — Цифры, сэр… — информатор замялся, осмотрелся по сторонам. — В Третьем мы закрепили двадцать тысяч. В Седьмом — двенадцать. В Одиннадцатом — тотальный провал. Местные активисты от партии реформаторов перехватили часть наших писем. Теперь они кричат о подкупе от партии консерваторов. Если это дойдёт до ушей президента… Сноу мысленно выругался. — Не дойдёт, — отрезал он. — Повысьте ставки. Вместо продуктов теперь предлагайте деньги. А если и деньги их не привлекут. организуйте дешёвое жильё, акции, низкие проценты по кредитам. Обещайте всё, кроме свободы. Их свобода принадлежит нам. Шестёрка помолчал. — Босс, — сказал он наконец. — Вы просто кое-чего, ну, не знаете. Она приезжала вчера лично. Инкогнито. Беседовала с людьми в школе. И они её слушают. Они будто влюблены в неё. Кориолан закрыл глаза, потёр пальцами переносицу. Перед внутренним взором встала картина, как Тигрис в белоснежном платье с чёрным жемчугом на шее стоит в классной комнате, из-за людей, которые пришли на встречу с ней, воздуха не хватает. Они боготворят её. Ловят каждое её слово. И он вспомнил вдруг, до острой боли в груди, от которой перехватило дыхание, как они стояли на крыше, когда ему было десять, а ей тринадцать, и смотрели, как голодает Капитолий после войны. Она сказала: «Мы обязательно справимся с этим, Корио. Мы не можем не справиться». Она сжала его руку, и он поверил. Теперь она говорила другим: «Вы заслуживаете лучшей жизни». И они верили. Конечно, верили. Потому что Тигрис была создана для того, чтобы в неё верили. Но он знал, что этот образ — лишь один слой правды. Самый верхний, показной. Для элиты Капитолия Тигрис Хэвенсби-Сноу была лишь красивой женой президента, законодательницей моды. Каждый её публичный выход задавал тренды. Её приглашали открывать показы, она назначала каждый год стилистов для новых трибутов, и если кто-то не проходил её жёсткий отбор, то считал себя недостойным. В газетах, журналах, на центральном телевидении говорили о тканях, которые она носит, про силуэты и крой её юбок, а также о новых оттенках лака для ногтей и технике её маникюра. На званых вечерах Тигрис беседовала о погоде, о стилях в одежде, о ставках на трибутов, о детях и здоровье родственников гостей. Никто бы не заподозрил эту светскую львицу в том, что она один из самых острых политических умов Панема. Лишь пятеро в Капитолии знали правду. Плинты — Страбон, который передал Кориолану наследство, его жена, Ма-Плинт, Мадам-Ба, да Волумния Галл — глава отдела экспериментального оружия в военном министерстве. Лишь они знали, что первая леди не просто поправляет воротник белоснежной рубашки мужу, а шепчет ему идеи и правит из-за его спины. Волумния узнала об этом от Кориолана. Он не проболтался. Эта женщина умела глядеть сквозь него, в самую душу. «Тигрис одерживает верх, — писала Волумния. — Она разрушит систему. Она превратит Капитолий в руины. И в этом виноват ты. Ты организовал выборы и проиграл в своей же игре. Ты позволяешь ей это делать, Кориолан. Ты слаб. Слабее, чем твои предки. И поверь, она не остановится, пока от Капитолия не останется пепел». Три месяца назад, через три дня после этих слов, Галл погибла в собственной лаборатории. Миротворцы сообщили — несчастный случай. Эксперимент с хищными ядовитыми растениями провалился. Она задохнулась от их запаха. Кориолан знал что за этим кто-то стоит, потому что Галл при проведении экспериментов всегда соблюдала технику безопасности. Её ум работал остро. Она не могла так глупо оступиться. Ирония была в том, что аристократия Капитолия не была настроена против новой власти. Первая леди делала всё для этого. Она с размахом устраивала званые вечера, о котором не мог и мечтать предшественник её мужа. В её крыле в особняке мужа была личная картотека, где на каждую семью Капитолия лежало досье. Кориолан знал об этом, поскольку невольно сам, в силу работы на военное министерство, помогал кузине заниматься составлением справок на каждую важную семью. Старые долги, тайные романы, незаконные сделки, слабые места, даже детские травмы — всё, что могло сыграть роль рычага давления.Тигрис знала через год этой кропотливой работы о членах элиты больше, чем они сами о себе. И она подавала это тонко, под соусом искренней заботы. «Дорогая ***, вам не кажется, что ваш супруг очень много времени проводит с секретарём? Я просто беспокоюсь о вашем спокойствии…» «Какая у вас изумительное колье! Оно было у вашей матушки, правда? То самое, что пропало после её смерти? Как приятно, что вы его нашли…» «У Кориолана тоже в этом возрасте были трудности с дисциплиной. Но мы справились. Если понадобится помощь — обращайтесь. У Илария остались связи в Академии». Она никогда не угрожала и не шантажировала в лоб. Только тончайшие намёки, только тёплая улыбка и искреннее беспокойство. И каждый, кто говорил с ней, уходил с чувством, что он задолжал ей что-то важное. И что она — единственная, кто действительно печётся о них. Что без неё они пропадут. Гениально. Опаснее, чем армия миротворцев. И совершенно неотразимо. Ни одну реформу Тигрис не подавала как хотя бы малейшую выгоду для дистриктов. Всё выгодно исключительно для Капитолия и его жителей. Изменение Игр, например, было выгодно тем, что у Капитолия останется вдвое больше работников и повысится рождаемость в дистриктах, которая там хаотична и из года в год даёт разные показатели. А дистриктам она говорила, что данные реформы выгодны исключительно для них. Что они получат долгожданную свободу. Что они могут забыть о вечном страхе. И что Капитолий теперь повернулся к людям, наконец, передом, а не задом. И это двуличие в ней удивительным образом никто не замечал. Потому что её прикрытием был Иларий. Никто бы не подумал, что он может кому-то лгать. Сноу помнил как наяву тот день, когда он решил создать парламент и партии. Это случилось за год до его президентства. Кориолану было смешно. Он считал, что Хэвенсби отдал свою власть людям, но по факту… он разделил их и властвовал. И это понимание пришло к Кориолану слишком позднл. — Продолжайте работу, — сказал он своему связному в завершении их разговора и повесил трубку. Он ещё долго сидел в тишине, глядя на телефон и размышляя о том, куда его привела жизнь. Снова вспомнилась судьба Волумнии Галл. Если это вина Тигрис, то она не остановится ни перед чем. С одной стороны, Кориолану нравились такие изменения в её характере. С другой, он стал побаиваться за собственную судьбу. Тигрис безжалостна к врагам. Не посчитает ли она врагом своего кузена? *** Черезе два дня должен был начаться референдум. Ранним утром, проводив жену в родильное отделение госпиталя, Кориолан только сел за чашку кофе, как вдруг его завтрак прервал звонок в дверь. Дворецкий привёл в столовую Тигрис. Она пришла одна, в простом сером платье и сандалиях, оставив охрану около входа в особняк, будто заглянула не к главе военного министерства, а к соседу за сахаром. — Доброе утро, — сказал он, окинув её взглядом. — Будешь кофе? Его только что сварили. — Спасибо, откажусь, — Тигрис села на стул, на котором обычно сидела Ливия. — Мне надо поговорить. — Мы всегда говорим, Тигрис, не так ли? — Кориолан отставил чашку. — Нет, Корио. Это разговоры о погоде, о театрах, о ребёнке, о твоей жене. Но сегодня мы поговорим о деле. Она вытащила из вязаной сумки и положила на столик тонкую чёрную папку. Кориолан узнал этот переплёт и золотой вензель «К.С.» на обложке. Всё, что выдавало его личные записи. Те самые, что он хранил в сейфе, за картиной. Но он решил не подавать виду. — Что это? — спросил он, приподняв бровь. — Не строй из себя идиота, Кориолан, у тебя очень плохое шифрование связи, — ответила Тигрис. — А твои люди… они работают на тех, кто платит. Я заплатила им больше. Он медленно опустил взор на папку, затем снова поднял взгляд на кузину. — Ты что, шпионишь за мной? — Я шпионю за всем Панемом, — поправила она. — Тигрис, ты говорила, что мы семья, но сейчас все эти громкие слова теряют силу, — он шлёпнул ладонью по столу. — Потому что ты играешь против меня. Ты играешь против своей семьи. — Я играю за нашу страну, — возразила она. — За своего сына. И за тебя, если ты позволишь. На это Кориолан ничего не ответил. Он перевёл дух, чтобы не сорваться. Слышно было, как в соседней комнате тикают настенные часы. — Зачем ты пришла? — поинтересовался Сноу. — Угрожать мне? При этих словах её губы дрогнули. — Я хочу, чтобы ты прекратил, — твёрдо сказала она. — Я хочу, чтобы ты знал, что мне известен каждый твой шаг. Каждый счёт, с которого ты переводишь деньги на подкуп. Каждое слово в письмах с угрозами. У меня есть имена, адреса, фотографии. Если я обращусь с этим к парламенту и независимой комиссии, ты сядешь. Не как министр — как обычный преступник. А Панем не щадит преступников, Корио. Мы с тобой оба это знаем. — По-твоему, я должен покорно отступить? — его голос стал тихим-тихим, на грани с шёпотом. — Думаешь, я просто так признаю своё поражение? Ты сама создала партии, ты дала нам право на мнение. И я своё мнение высказываю. — Я даю тебе выбор, — мягко сказала она, оставаясь спокойной. — Либо ты мирным путём сворачиваешь свою деятельность по подрыву референдума и репутации моего мужа… — Либо что? Убьёшь меня, как сделала это с Волумнией? — Либо я объявлю тебе войну. Не ту, где стреляют пушки и считают дивизии. А ту, где люди погибают в одиночестве, в пустых комнатах, от разрыва сердца. Я отдала тебе контроль над миротворцами, но ты и этого лишишься, если помешаешь моим планам. Сноу смотрел в её странно мерцающие глаза. Перед ним была уже не родная ему кузина. Она стала его противником — лучшим, безусловно, из всех, с кем он когда-либо сходился. Спокойная, расчётливая и беспощадная. И в руках у неё было не оружие, а знания. — Если мы пойдём тропой войны, то погибнем оба. — Мы все умрём рано или поздно, Корио, — отозвалась Тигрис. — Но если ты выберешь мир, то умрёшь в своей постели в окружении внуков. А выберешь войну — на тебя будут охотиться до тех пор, пока от тебя не останется имени в архивах и галочка напротив слов «лишён прав». Она встала. Опустила руку ему на плечо — легонько, почти невесомо. — Ты мой брат, Корио. Я люблю тебя. Поэтому я даю тебе два дня. Послезавтра, в полдень, референдум начнётся. Если к тому моменту ты не остановишься, я перейду к активным действиям. И помни, что твоя беременная жена… Тигрис не договорила и, пристально посмотрев на него, вышла. Сноу остался сидеть, глядя на остывший кофе и чёрную папку с доказательствами его вины в подрывной деятельности политики нового президента. *** Он не спал всю ночь. И следующую тоже. Ливия лежала в больнице, и он всё время думал о словах кузины. Что она имела в виду? Угроза? Она бы не стала угрожать жизни не рождённого ребёнка. Она не такая… Она не он. Сноу ходил по пустому особняку, считал шаги, заходил в комнаты, где прошло их с Тигрис детство, где умерла его мать, где бабушка рассказывала истории про его отца, где пахло голодом и страхом. Он думал о том, что могло быть: власть в его руках, империя, прочная и нерушимая, тотальный контроль над Дистриктами. И его мысли возвращались к тому, что есть: папка с уликами, сестра-предательница, референдум, который он тоже почти проиграл, как проиграл клятые выборы президента. Утром, за несколько часов до открытия участков, ему позвонил врач и сообщил, что начались роды. Кориолан схватил пистолет, спрятал его под пиджаком и помчался в клинику. Он не знал, зачем взял оружие. Помня слова кузины о его жене, он не мог думать ни о чём другом. Этот ребёнок мог быть единственным их ребёнком. И если ему угрожали… В палату он ворвался, как себе домой. Ливия была удивлена увидеть его здесь. Она, наверно, и не надеялась, что он придёт сюда. Между ними никогда не было той теплоты, что царила в семье Хэвенсби. — Корио, — слабо прохрипела Ливия, стоя у подножия кровати и держась за решётку дрожащими руками. Она осмотрела его с головы до ног. — Почему ты с оружием? — тихо спросила она. И только сейчас он понял, что ворвался, держа пистолет наготове, чтобы защитить её в случае чего. Но ей ничего не угрожало. Вокруг неё уже ходили врачи. Они доставили её в палату для родов и больше не пускали Кориолана. Сноу вышел в коридор и попросил дать ему телефон. Главврач предоставил ему свой. Кориолан быстро набрал номер президентского дворца и попросил связать его с первой леди. — Я согласен, — сказал он без приветствия. — На мир. В трубке повисла пауза. Потом Тигрис выдохнула — негромко, но отчётливо. — Ты уверен? — Я никогда не бываю уверен, — ответил Сноу. — Но ты не стала её трогать… — Кого? О чём ты? — Я не люблю её, но она не виновата… и я хочу, чтобы ты знала. Я делаю это не ради тебя. Я знаю, что сейчас у меня нет шанса победить. Возможно, сыграй мы эту партию заново, результат был бы другим. Она недолго молчала. — Ты прав. Но мы никогда этого не узнаем. Новой партии не будет. Будет лишь новый Панем. Она положила трубку. Сноу постоял ещё минуту, слушая гудки, потом набрал номер информатора в Третьем. — Отбой, — сказал он. — Операция прекращена. — Босс, но мы готовы… — Я приказываю — отбой. — Сноу отключил связь, снял пиджак, аккуратно сложил его на спинку стула и вышел из кабинета главврача. *** Плутарх Хэвенсби сидел на террасе особняка Сноу и читал книгу по конституционному праву. Ему исполнилось семь. Но уже он знал наизусть все статьи о правах человека. Шаги, раздавшиеся за его спиной, напугали его, погрузившегося в чтение. Он поднял глаза и увидел дядю, который вышел из дома. Кориолан Сноу присел около него. — Это правда, — мальчик заговорил первым, — что вы когда-то хотели стать президентом? Кориолан вынул из кармана портсигар и выудил тонкую сигарету. — Правда, — ответил он и выдохнул терпкий дым в сторону, противоположную от ребёнка. — Очень хотел. Этот ответ, видимо, поразил Плутарха. Он закрыл книгу и положил её около себя. — А почему не стали? Не победили? Дядя насмешливо улыбнулся. — Иногда, — он коснулся макушки Плутарха и растрепал волосы, — самая сильная победа — это та, которой никто не видит. А самая важная битва — та, которая так и не началась. Племянник задумчиво опустил взгляд на свои ботинки. — Ладно, — дядя похлопал его по плечу. — Вырастешь — поймёшь. Может, и не поймёшь. Но давай-ка собирайся. Пора бы уже вернуть тебя мамке с папкой. Они миновали розарий. Ливия гуляла с дочерью и поднесла указательный палец к губам, чтобы они перемещались быстрее и тише. Видимо, только-только удалось уложить её. Плутарх послал ей воздушный поцелуй, и она мягко улыбнулась в ответ. Этот ребёнок всех очаровывал. Кориолан вёз мальчика домой через новостройки. Здания возводили строители из дистриктов, которые со временем после референдума стали лояльнее к Капитолию. Они не знали о готовящемся ещё одном комплексе мер в поддержку, но уже работали с благодарностью и на стройках, и прислугой у аристократов, и оставаясь в своих районах. Тигрис продолжала вести свою игру. Кориолан не мешал. Он выбрал мир и жизнь. Свою, Ливии, их ребёнка. Он понимал язык силы. В этом странном мире всегда побеждает тот, кто сильнее. А сильнее всех только любовь.