Дотла

      Этот голос поселился в нём слишком давно. Не с рождения, нет. Он явно нездешний, настолько чужой, и одновременно знакомый, что вызывает приступ тошноты одним своим присутствием.       Он точит мозг медленно, но методично. Жадный, юркий червь, вгрызающийся с особым упоением во всё тело сразу в минуты слабости.       Он не кричит, лишь нашёптывает всё то, в чём Рома боится признаться себе сам.       Он знает всё, и потому мальчик сомневается, а не настоящая ли это суть его самого? Оборотная сторона его личины - гнилая, жестокая, отчаявшаяся, воющая от бессилия.       “Те, кому ты верил,       Те, в ком ты был уверен,       Заберут у тебя всё       И бросят погибать дворовым псом”       Плеваться хотелось от правдивости этих слов.       Всему виной сучий батя, перевернувший его мир с ног на голову. Подселивший в сердце мечту быть героем для ближних, быть стойким, непобедимым защитником слабых… Сколько бутылок водяры отец пнул в него, крича так, что ходили ходуном стены дома, который его верно ждал с войны?       А безвольная, еле блеющая извинения мать, не смеющая даже глаз поднять в страхе не пойми от чего? Да какой нахуй воспитательный процесс, какая тут мужская рука, какой пример должного поведения и справделивые наказания? Рома не заслужил и сотой доли всех кинутых в его сторону оскорблений.       Или ей в кайф смотреть, как единственному сыну прилетает пяткой в висок за то, что он хуёво полы моет? Не так, как в армейке учили, не с душой и дотошностью. И срать этому овощу промаринованному, что мальчику до армии расти с десяток лет, если не больше. Курс молодого бойца в их доме начался в тот момент, когда хлопнулся на скрипучий пол полупустой вещмешок, пропахший афганским порохом.       Эта парочка ненормальных должна была подарить сыну не просто жизнь, но и хотя бы один-единственный шанс порадоваться ей. А что в итоге?       Иногда Роме думалось, что провести ночь в будке рядом с их псом Палычем - перспектива куда приятнее, чем хотя бы посмотреть на порог дома, который медленно, но верно превращался в развалины его прогнившего до фундамента детства.       “И ты им уже не нужен.       Их исход заслужен”       Пятифанов сбегал. Раз, второй, пятидесятый. В жару или в зимнюю стужу. Пропитывался солью пота, замерзал до колотящихся друг о друга костей, хлюпая сырыми изодранными стельками и нарезая круги по протоптанным в сугробах тропам. В эти моменты мальчик мечтал лишь о том, чтобы все последние годы его жизни оказались просто бредовым сном.       Вот только он неизменно возвращался по своей воле, как привязанный - стрелка внутреннего компаса всегда указывала в одном направлении.       И было ли удивительным случайно заметить в незашторенное окно, как мать опрокидывает в себя рюмку, занюхивая подчерствевшим хлебом? Как морщится, превращая своё светлое лицо с клёвой ямочкой на левой щеке в месиво из горя и пьяной дури? Как она качается из стороны в сторону, еле держа голову на худощавой кисти?       Вообще неудивительно. Снаружи отравила себя тем, что продолжала терпеть мудака с полутора медальками, которые даже на парадный пиджак не нацепишь, потому что его единственный, выпускной, и тот погрызла моль. Изнутри вот, пожалуйста, беленькой запила.       А рюмка из пальцев выпала. И губы дрожали, лишь бы в голос не рыдать. А волосы, раньше такие мягкие и блестящие, свалялись колтунами под бесформенным пучком.       Жалкая она была.       И к ней, такой жалкой, подошёл отец. Одним кивком головы указал куда-то вбок, и уже спустя минуту в его скривлённых брезгливо губах дымилась сигарета, которую мама лично подпалила затёртой, трофейной зажигалкой. Папаша даже не попытылся окна открыть, лишь облокотился о кухонный шкаф поясницей, соря вокруг себя пеплом и щуря левый глаз, в который надувало сквозняком дым.       А мать села обратно. Опустила голову и застыла, не смея ни продолжить закладывать, ни уйти. Просто замерла. Опять.       Рома и сам не понял, отчего, но его вырвало прямо там, у забора. Он чуть не отключился от слабости, но всё равно поплёлся куда подальше от проклятой деревянной развалюхи.       Не так он себе могильные склепы представлял, но как загон для двух упырей сгодится. Только вот третьим он становиться не хотел.       “Знай,       Моё пламя - ориентир”       Носки заношенных ботинков безжалостно расшвыривали комья грязи по тропе в Никуда. Темнеющее елями, берёзами, рябиной и соснами. Плачущее первыми сентябрьскими дождями, безмолвное, радушное Нигде.       Грудь пекло горючей смесью злобы, обиды, разочарования, усталости и желания пропасть с радаров по-настоящему. Не так, когда на тебя смотрят в упор, но не видят за завесой градусного тумана, нет. Хотелось вызвать массовую амнезию одной силой мысли - чтобы находили его вещи, видели имя в журнале, показывали друг другу фотографии и гадали, откуда этот мальчик взялся в их жизнях. Чтобы головы сломали, вспоминая, почему этот некогда улыбчивый пацан был кому-то дорог.       Рома пересчитывал плечами влажные стволы, ища поддержки то у одного, то у второго лесного брата. Потому что чувствовал - когда его настигнет ощущение пустоты, он потеряется окончательно. Но пока тянет вперёд жажда скрыться, а в спину подталкивает помутневший, расколото-ореховый взгляд матери, он не остановится, пока не найдёт что-то.       И почему-то Рома был уверен, что найдёт, обязательно.       “Моя ярость - твой эфир”       Вписавшись лбом в грязную, фактурную кору, Пятифанов потёр ободранную щёку. И вдруг понял - влажная. Ссадины на лице уже давно покалывало из-за соли, но он просто не обращал внимания.       Пальцы натянули рукава олимпийки до упора, вцепившись так, что чуть не поломались ногти. Зубы оскалились, обнажая розоватые дёсны.       Первый удар по дереву пришёлся синхронно рвущему горло сдавленному всхлипу.       От осеннего вечернего холода уже болели изнутри уши, а всё тело тряслось бесполезной, игрушечной фигуркой посреди сожравшего его звонкий голос леса.       Желтеюще-красное месиво листьев вокруг видилось таким размытым и неуместно аляпистым, что это лишь распаляло давно зародившуюся внутри злость. Ту словно высекали кремнем по рёбрам - первая искра от чёткого удара по касательной, вторая, третья, пока под грудиной не разгорелся натуральный пожар.       Мальчик рвано дышал, не прекращая лупить по дереву. Плоские подошвы скользили по чавкающей, серовато-бурой глине и пожухлой траве. Липко жались к обуви уже чуть подсохшие опавшие листья.       Костяшки с содранной кожей чернели дикой грязью, на потное лицо оседала последняя сезонная пыль, и Рома зажмурился до белого шума под веками, нанося последний удар.       Острые колени прострелило колкой болью до самой поясницы, когда он упал прямо там, на корневища импровизированной груши, всё ещё сжимая кулаки.       Хотелось кричать ещё и ещё, пока он не отключится окончательно. Вложить всего себя в этот последний порыв, показать душе, как выйти из тела побыстрее, и разлечься поперёк тропы грибников, чтоб хотя бы труп поскорее нашли и тот не успел разложиться снаружи так, как внутри.       “Мои муки сотрясают этот мир”       Сердце колошматило в груди настолько сильно, что, казалось, ещё пара сокращений - и его разорвёт от такой нагрузки.       Голова натурально плыла, утягивая кусты, деревья и закатные всполохи в хоровод разряженных, бойких, чертовски громких языческих предков. Они улюлюкали призывно, взмахивали руками, восхваляя шамана, что развёл этот костёр, облизывающий своими языками кромку неба.       И Рома горел. Калил жаром воздух вокруг себя, испуская тусклые струйки пара взмокшими спиной и плечами.       Он - очаг возгорания. Он - хаос и нарушитель порядка. Но наконец это виделось не поводом для пинка, а хоть какой-то свободой.       Пока он ознобно трясся остывающим телом, пульс вскарабкался кривой дорожкой по его ключицам до гортани, а оттуда к вискам и, наконец, к воспалённым глазам.       На раздумья уже не осталось сил и, впечатавшись ладонями в склизкую мховую кору, мальчик взвыл так яростно и отчаянно, как никогда раньше.       “Моя жизнь - это война”       Дорвавшись до опустошающей свободы, Рома понял так ясно, как никогда прежде, что это - не выход. Очередное трусливое отступление для перестроения и пополнения ресурсов перед очередной схваткой, из которой он не выйдет победителем по определению. А очень хотелось. Не просто потому что, проигрывая раз за разом жалким людям, мальчик и сам чувствовал себя жалким, хотя и это играло роль.       Просто слышалось как-то, что победителей не судят. И хотелось хотя бы этого - если уж не поощрения, так хоть тишины, принятия. Чтоб обходили за версту, признавая силу и возможность сделать хоть что-то. Давали право иметь свои вещи, мнение, своё время и личный угол, куда никто не сунет переломанного по молодости носа.       Хотелось, чтобы уважали хотя бы самые близкие.       Хотя какие там близкие... Так, похожие по набору хромосом.       “Моя боль сожжёт дотла       Всё, что я когда-то создал и любил”       Игриво пощекотала под рёбрами смешинка. Разрослась, окрепла и протаранила ком в горле, вырвавшись переливистым смехом.       Да как Рома раньше не додумался? Всё просто - им управляют, потому что видят, как мальчик боится. Его побеги - лучшая тому демонстрация.       Решили, могут запросто выжить его из дома? Не дождутся. У него в жизни всего-то и есть, что эта покосившаяся развалюха да крохи прикольных воспоминаний о детстве, обмусоленных и переваренных с десяток раз.       А что, если Рома перестанет бояться? Вот просто возьмёт и с гордо поднятой головой пошлёт отца нахуй разочек? Если одной тёмной ночью напомнит на деле, откуда тот вернулся…       Чтоб был благодарном, что у него есть жена и сын с одним на двоих титаническим терпением.       Чтоб он испугался снова. Испугался одиночества. Испугался попасть под комбайн системы, который его, безрукого и безмозглого, перемолет без капли жалости.       Чтоб хоть раз извинился за своё скотское поведение.       Фантазия со скривившимся лицом отца, который сквозь силу, сквозь годы наработанного мнимого авторитета выталкивает изо рта жалкие, бесформенные, унизительные слова, показалась такой… Не просто реальной. Живой.       Звуки воображаемой речи сцеплялись, плелись упругими волокнами в дышашие, движущиеся ткани, и Рома рвал их клыкастой улыбкой, перемалывал коренными зубами с особой тщательностью, сглатывая иссушенным горлом сладкий кровавый сок.       Лёгкие задымились пожаром, переняв сердечный огонь. Невидящие, бесполезные глаза закатились до боли. Ногти впились в кору намертво.       Лес обнял хулигана мягкими хлёсткими ветвями рубиново-листовой рябины. Шиповник колюче огладил по загривку, царапая разбередённую душу. Гнилостно-отцветшая свежесть земли заложила ноздри, закупорила внутри тела пульсирующий мираж.       И Рома закричал вновь. Легко, свободно и совершенно дико.

***

      Мальчик проснулся на своей чуть провисшей кровати резко, с подскоком и заполошно подрагивающим в висках пульсом.       Пыльно-тряпочный запах дома прочистил голову в мгновение, согнав облезлым веником чащобное наваждение. Скрипуче подвывала приоткрытая форточка окна с пооблупившейся краской. Скособочился устало шифонер невдалеке от постели. Угловато-неопрятный вид привычной комнаты. Но что-то не давало покоя.       Сглотнув студёную вязкую слюну, Рома почувствовал странный привкус. Будто объелся перед сном залежалых апельсинов вперемешку с горьким шоколадом. На его дёснах осело ощущение отгремевшего праздника, цветастого и гостеприимного. Попробовал было повторить эксперимент, очертил зубы кончиком языка, но пиршество непривычных вкусов уже развеялось.       Озадаченный, Рома почесал голову ногтями и, вдруг, почувствовав натяжение гладкой застиранной ткани, с удивлением оглядел запястья, скрытые темно-синей олимпийкой. Конечно, мальчик не помнил, как оказался дома и уснул, но завалиться под одеяло прямо в одежде… Такого с ним никогда не было.       Нахмурив брови, он потянулся к собачке на груди, отметив, что где-то нацеплял под ногти буровато-красной грязи, будто весь вечер лепил куличи из свежей липкой глины.       Откинув верх куда подальше и стянув штаны, так и не найдя в себе сил подняться с постели, хулиган свернулся калачиком. Обычно он спал так, словно стремился защитить каждую доступную крупицу тепла, ведь по осени в их доме, стоящем чуть поодаль от остальных, гулял страшный сквозняк, но теперь в секунду стало невыносимо жарко.       Распахнув одеяльный кокон, мальчик глубоко вздохнул, готовый провалиться обратно в сон.       По стёклам в разводах отстукивал неровную дробь мелкий противный дождь. Ветер выл на одной сиротливо-унылой ноте. Сквозь усталое полузабытье Роме почудился где-то вдалеке хор голосов. Звонких, дружных и приветливых.       “Ла-ла-ла”

***

      “Солнце уже закатилось над этим миром”       Следующий дни смешались в однородную слякотную кашу. Неделя за неделей слетали с календаря спешно, незаметно-рвано. Мир, в котором хулиган жил, весь напружинился и ждал чего-то.       Прячась под козырьком ларька от промозглого ливня, он и сам ждал, когда стена холодного дождя раздвинется, иссохнет, замедлится - что угодно, лишь бы не поливало так остервенело и не текло за шиворот кожанки, не спасавшей от дрожи в плечах.       Потерявшие пожаристый задор, деревья вдалеке мерещились наломанной грудой старого хлама, который только на помойку - даже на растопку бани эта гниль не сгодится.       Раньше его дождь даже успокаивал, пусть и наполнял меланхоличным желанием утонуть в ничегонеделанье. Или в ближайшей безбрежной луже, в зависимости от дерьмовости денька. Теперь же, оглядывая окрестности сквозь рябящие в воздухе, тяжело шумящие помехи, хулиган выдыхал в серящий известью туч вечер лишь желание, чтобы всё закончилось. Чтобы жизнь поймала, наконец, нужную волну вещания.       Внутри свербело от предвкушения красочной передачи где-то там, впереди. И только это чувство держало мальчика на плаву, заставляя не отпускать посуденку ясного рассудка в вольное плавание. Заставляло жить. Заставляло переживать один дождь за другим, обещая фанфарную феерию, как только придут холода, нежданно полюбившиеся огненно-жаркой хулиганской натуре.       Рома и сам не понимал, почему весь ощетинился и ощерился больше прежнего. Поверх его пяти чувств окрепло шестое, и наслоилось седьмое. Сельский быт теперь вызывал ежесекундную раздражающую чесотку под кожей, а вот природа, окружающая посёлок со всех сторон и даже прорывавшаяся вглубь, ласкалась к сердцу с настойчивой наглостью местных откормленных кошаков.       Приевшиеся лица соседей рябили под веками даже во сне хмурыми лбами, дрожащими руками, зычными и усталыми голосами, залатанными штанами и истрёпанными шалями. Ребята с параллели, громкие и охочие до пустой болтовни, показались полыми, выскобленными изнутри дочиста. В глазах - ни мысли, в душе - ни единого искреннего чувства.       Рома представлялся себе ящиком с тайным древним сокровищем, запрятанном на неприметном складе в глубинах царских хором. Мальчик знал, внутри него - самое настоящее, самое искреннее, незатуманенное представление о мире, о человеке, о судьбе. О долге, верности и дружбе. Об отчаянии, горечи и страхе. Неразбавленное, незапятнанное, искрящееся. Хулиган и сам не знал, как в него вложили знание о том, что есть правильное, что есть ложное, но был уверен - одно от второго он отделит безошибочно. И разве не найдутся охотники за столь ценным сокровищем?       Однажды на склад, где тот схоронился, придут с фонарями и ломами. Будут вскрывать, вертеть в грязных пальцах его знание и разобьют с размаху об пол, так и не поняв, что за диковинка перед ними. Рома решил, что не позволит. Пока он не дождётся чего-то, он будет защищать себя со всей яростью.       Теперь в его окружении лишь один друг. В его кармане нож, превратившийся из понтового трофея в настоящее оружие. Рома уже пресёк все попытки напасть на него. Осталось только напасть самому, когда на горизонте шкодливо захихикает угроза. И Пятифанов знал - он нападёт. Без жалости. Потому что обязан дожить до чего-то.

***

      “И твоя ненависть станет им эликсиром”       Захрустели под ботинками сугробы. Безликие угольчатые деревья приоделись, как на важный приём. Трусливое солнце пряталось за ними почти всё время, оставив посёлок на поруки цементно-тяжёлого, непробиваемо-унылого неба. Зима, болюче-морозная, долгая и страшная, полюбилась Роме вдвойне.       Мальчик вдыхал её полной грудью, до кашля. Испытывал себя на прочность изматывающими прогулками в непролазных снежных барханах. Мок, мёрз, плутал, иссушал руки до треснувших кровью, сбитых казанок, но блистал клыкасто-счастливой улыбкой ничуть не хуже озорного бриллиантового наста.       Уже прополз еле живой мимо него, кряхтя “Голубым огоньком”, покрикивая пьяно, шебурша праздничными заляпанными скатертями, Новый год, а ощущение чуда, наступающего с неумолимой уверенностью, всё не стихало. Будто главный, заныканный в самом углу антресоли, подарок ещё не дождался своего часа.       И Пятифанов вмиг понял, для чего же так стойко терпел, когда морду Семёна припечатало покрепче хулигнанового кулака твёрдое, усталое “Иди нахуй” от новичка.       Рома аж заискрился неисправной гирляндой. Если б не минимальное знание закона и того как он работает, Бабурин даже не уполз бы с той глухой полянки - бабочка в необъятном пузе помешала бы. Но Пятифанов не дурак, нет.       Приплясывающие ноги лупили по бокам сквозь дублёнку с наслаждением, с яростью, с ощущением, что сейчас он делает самое правильное, на что только способен. Заискивающий, голодный взгляд всё стрелял через плечо, проскальзывая ужом в зелёные, подслеповато прищуренные щели антоновых глаз. Потому что в них было знание. Было отчаянно нужное что-то, ещё блеклое и неоформившееся, но Рома летел на этот свет готовым погореть мотыльком. Не зная, почему и зачем, но казалось - упусти, потеряй, и оно никогда не вернётся.       Хулиган доказывал силу, пытался внушить уверенность в безопасности, стать в одно мгновение гарантом всего нужного, что только могло понадобиться Петрову на новом месте - поддержки, защиты и дружбы, бескорыстной и безусловной.       А Антон терялся, мычал скупые испуганные извинения, пытался сбежать, но Рома знал - раз нашёл, раз поймал, больше не отпустит, пока не поймёт, что же так навязчиво тащило его вперед ради этой встречи.       “Вечность принадлежит только смерти”       Дорога от дома нового товарища до собственного показалась непривычно долгой и запутанной. Стволы, раздражающе мельтешащие по краям тропы, сливались в одну бело-бурую стену, нескончаемую и непроглядную. Со скрежетом ломались под подошвами сотни маленьких снежинок, а Рома всё боролся с навязчивым желанием сделать хоть что-нибудь.       Мальчик будто встал из-за стола, ломящегося от еды, так и не утолив голода. С каждым шагом внутри ширилась и всё увереннее вгрызалась во внутренности пустота необъятных масштабов. Под языком копилась слюна, которую он уже устал сглатывать, а пальцы тревожно сновали по рукояти ножа, запрятанного в кармане.       Затылок пекло так, будто в него впилось с десяток любопытных глаз, но Рома не подал виду, что почуял неладное, лишь ускорил размашистый шаг.       А лес издевался. Вот надо ж было Петровым заехать в домишко на самой окраине? Хулиган был рад проводить пацана до дома и передать на руки встревоженной матери, но теперь задавался вопросом, готов ли хоть раз повторить подобное, когда вокруг задышит колючим морозом очередной январский вечер.       Ритмичные звуки, вылетающие из-под ботинков, тяжелые вдохи, ставшие громче в заложенных от холода ушах, и шуршание застёгнутой до горла куртки об олимпийку под ней какофонили под макушкой суетливо и тошнотворно оглушительно.       Наращивая темп ходьбы почти до бега, хулиган вдруг понял, что его на самом деле не страшила перспектива быть убитым каким-то там маньяком. Он словно знал, что вся эта панихидно-траурная завеса - плоское ничто по сравнению с тем, что ждёт после. Что всё гораздо сложнее, чем видится буднично-прицеленному взгляду. Казалось, даже наоборот - пока вдоволь не испытаешь на себе смерть, пока не наиграешься с ней в салочки, не поймёшь даже, какая вкусная и сочная жизнь может быть.       Прямо как луна, покачивающаяся над макушками деревьев. А, может, даже вкуснее.       “Лишь ты должен править мирами круговерти”       Крыло пятифановой опеки накрыло Антона с головой. Новичка, согласного на всё из банального опасения перед сомнительной репутации хулиганом, можно было таскать куда угодно чуть ли не засунув в подмышку. Робкие вопросы Петрова часто оставались без ответа, куртка уже понемногу пропахивала сигаретным дымом, а снующий туда-сюда взгляд цвета болотной топи всё скользил по лицам окружающих, ища то ли новых впечатлений, то ли помощи в высвобождении от навязанно-дружеского плена.       Но Рома был непреклонен.       Пугливая мордашка Антона будто сама нарывалась на неприятности. Новенький то ли сам не понимал, что стал белой вороной в их классе и даже в школе во всех прямых и переносных смыслах, то ли строил дурачка до пугающего искусно.       Если сыграет вторая карта - Пятифанов первый припечатает очкастое лицо о ближайшую стену. Нечего изображать из себя святую невинность, лишь бы страшный мальчик в спортивках не бил, а защищал.       А вот если первая… Рома пообещал себе сделать всё необходимое, чтоб новый товарищ и дальше оставался в неведении. Берц сельского нрава мог до больничного ощутимо прилететь по городскому парнише, и знание этого явно не сделало бы его жизнь спокойнее.       Захотелось Пятифанову поиграть в героя, в настоящего рыцаря. Поначалу клялся себе, что из интереса, потом - от скуки и мало-мальской привычки, а после, чертыхаясь, кусая губы и щёки, догадался-таки, что хочет уберечь хоть одного человека в своём окружении от мутной дымки во взгляде, который может ловить фокус только на алеюще-ярком слове “пиздец”.       Рома же сильный - его поломали, а он из упрямства станет чинить. Тоже протест, но благородный - за такой только по голове наглаживать и шоколадные медальки выдавать. И хулигану медалька - весь Антон сразу. Неловкий, чутка нервный, но головастый, смешливый и простой на самом-то деле. Такого хорошего пацана защищать - большое дело, мало ли станет важный начальник и подсобит по старой дружбе. Но это так, фантазии о будущем, до которого ещё дотерпеть им обоим.       “Только тебе известна истина.       Ты им покажешь - она единственна”       Петров оказался не просто добрый и искренний, а прям до бесячего легковерный. Рома ему готов был в каждого встречного пальцем ткнуть и разложить, где, кому и как тот врал, льстил или просто недоговаривал, лишь бы жить спокойнее, а Антон упёрся.       Хулиган понимал, что и у его кармы не самая чистая кредитная история и что, может, именно вот это маниакальное желание под лупой разглядывать каждого человека и выискивать в нём лучшее и помогло двум диаметрально разным людям как-то сдружиться, но в глаза Петрову это высказывать значило давать зелёный свет его попыткам заиметь полное лукошко близких знакомых. И вот это бесило уже в двукратном размере.       Рома не был заядлой сплетницей со вьющейся блондинистой косой, чтоб кости всем перемывать. Он скорее обгладывал эти самые кости. Казалось - приблизься к Петрову на лишний метр, и хулиган перекусит смельчака пополам. Об этом никто не говорил, но все в классе поняли.       На счастье хулигана, все, кроме самого Антона.       Ничего, пацан просто шлейф афганского пороха в этой жизни не нюхал, не сбегал из-под метёлки ополоумевшей матери, не выплясывал кардебалет извинений за лишнюю четвёрку и не собирал трясущимися руками осколки гранёного стакана, прилетевшего ему же в висок. Он не был частью промёрзшего смертью и отчаянием посёлка.       Антон был где-то выше остальных, выше самого Ромы, и пока Петров лично этого не поймёт, хулиган не станет насильно стягивать его с небес на холодную землю. Вместо этого - сам попробует подпрыгнуть посильнее, чтобы дотянуться.       “Все говорят, что это безумие,       Но ты знаешь - грядёт время сумерек”       Оказалось, феерия врубленной на полную мощность концертной программы, фоном мельтешащей в голове Ромы рядом с новым другом, всё время глушила более слабый сигнал, передаваемый параллельно с ней. Будто стоило чуть подкрутить колёсико радио, как услышишь на соседней с эстрадными певцами волне шокирующие известия, зачитываемые твёрдым дикторским басом.       Ботинки мальчика за целую ночь не успевали высохнуть у нещадно жарящей батареи, будто тот вместо сна обивал пороги лешего в ближайшем лесочке. Шарниры на ноже устало шуршали мелкой грязью, как если бы он часто пускал вещицу в дело. А приевшийся за месяц привкус горького шоколада и фруктов не перебивала порой и ядрёная мятная паста.       Уши пекло так, словно на хулигане горела шапка вора, а в груди всё изъела вина не пойми за что - мальчик ведь не сделал ничего из ряда вон. Та же мелочь, отжатая у мелочи с портфелями, те же редкие стрелки с особо одарёнными, те же тонкие тетради с сиротлывым “домашняя работа” на пустом листе. Пятифановская рутина текла своим чередом, но мир вокруг всё равно будто опережал его на полтора шага, меняясь неуловимо, но настойчиво.       Роме казалось, что его затянуло в эпицентр заговора особо-странных государственных служб, единственной целью которых было заставить чердак мальчика дать настолько мощную течь, чтоб ни одна заплата не залатала. Прикинув и сопоставив скудные факты, хулиган и вовсе подумал, что во всём виноваты то ли родители, то ли весь проклятый дом в целом, ведь за его порогом странности удивительным образом заканчивались.       Чтобы проверить теорию, Пятифанов стал чаще напрашиваться на ночёвки к Антону. Получасовые увещевания строгой тёти Карины, что они сделают все уроки и честно-пречестно лягут спать ровно в одиннадцать, повторённые несколько раз за пару недель, стоили того. Хулигану спалось без кошмаров о детских агонических смертях под клыками зверя, одежда оставалась чистой и сухой, а дурновато-праздничный привкус во рту не чудился каждое новое утро.       Пара побочек всплыли у этого метода лечения - обострившийся голод и желание держать Петрова за руку во сне. Но это так, мелочи.

***

      “Знай,       Моё пламя - ориентир”       Антон обрёл второй дом в черепной коробке Пятифанова. Там он ел, бормотал параграфы истории и биологии, смеялся, хмурился, рисовал, поправляя очки, и спал. И Рома стерёг, как привязанный, каждое его желание, движение и эмоцию, каждую историю и мечту.       Новый жилец не докучал ему, совсем наоборот - дополнял постные будни медитативным хлопково-грифельным уютом вечного пристанища. Могила, обитая бархатом и наполненная пухом. Подслащённая сгущёнкой пилюля медленного яда.       Пока Рома опасался, что своим присутствием, навязанными привычками и заезженными устоями сужает мир нового друга до себя одного, Антон сделал это с хулиганом первее. Не сам, правда - Рома позволил этому произойти так легко и просто, будто всю жизнь ждал.       Ждал возможности подать упавшую ручку. Ждал разрешения забрать подушку помягче и подложить за спину во время чтения. Ждал похвалы за случайно забитый на физкультуре трёхочковый. Ждал позволения охранять и защищать.       Ждал его.       Необъятные степные просторы сузились до вечно слезящихся но морозе мутно-зелёных глаз. До раздражённо шмыгающего прямого носа. До звонко-дрожащего голоса.       Петров не просто принёс с собой что-то, чего хулиган ждал. Он весь оказался тем самым.       Замена поломанной детали его двигателя. Подкрученная колка фальшивящей гитары. Белая нить с блестящей иглой, способной залатать любые прорехи.       Антон искоренил в нём страх будущего. Страх быть непонятым. Страх быть вновь обманутым. Почти все составляющие его души стёр подчистую. А Рома и рад был отстроить себя заново, чтобы не просто плестись пятым колесом в телеге судьбы друга, а задавать темп их жизням.       Теперь мальчик был готов мчать вперёд, крепко схватив за локоть, и по-барски очерчивать ладонью горизонты множества радостных “завтра”.       Его внутренний огонь загорелся ещё ярче, лишь бы согреть человека, за ничтожно малое время успевшего стать незаменимым и необходимым.       “Моя ярость - твой эфир”       Но было что-то и помимо Антона, что тянуло вперёд.       К ужасу Ромы, оно было громче, больше и увереннее. Выдавало унизительные шутки, грызлось за право быть первым во всём, до чего дотянутся руки, нашёптывало перевернуть изрисованную парту и обматерить учителя.       И держать этот внутренний хаос под контролем становилось всё сложнее. Оно подбиралось к тем, кого Рома хотел бы обидеть в последнюю очередь. К самым близким.       Оно якобы случайно разбило деревянную валентинку, с усердием вырезаемую и украшаемую Бяшей не одну ночь, лишь бы увидеть на его лице хоть что-то помимо дружелюбного простодушия. Но у него не было глаз. А у Ромы были.       Это Пятифанов смотрел, не смея даже извиниться, как краснеют припухлые щёки друга. Как мозолистые чуть грязные пальцы сжимаются в кулаки.       Это Роме прилетел тычок в грудь и обиженное, чистое и злое: “Ну и нахуя?!”       И это именно он чуть было не сказал, что какая-то девчонка не достойна подобного внимания. Потому что достоин только Рома. Их глава Вольтрона, без ведома которого Будаев состряпал поделку.       Левая рука не озвучил намерения, не отчитался о ходе работы, не согласовал результат. Произвол и своеволие, приравненные к измене их дружбе.       Но Пятифанов промолчал, потому что понимал - оправдывать не пойми откуда взявшийся секундный порыв не имеет смысла, тем более, подобным образом.       Катя осталась без признания в этом году, а Рома - без компании Бяши на несколько долгих дней, но с возросшим вниманием со стороны сострадающего Антона и отвратительным привкусом заветренного горького шоколада во рту, который теперь не исчезал даже днём.       “Мои муки сотрясают этот мир”       Игра в молчанку не продлилась долго, а пошатнувшееся было товарищество окрепло вновь уже к концу учебной недели. Только вот Рома даже слегка расстроился этому факту.       Оказалось, что магия спокойствия и тишины была присуща не просто комнате Антона, а всему ему. Окружающие шумы будто приглушало на пару тонов, когда они с Ромой болтали только вдвоём, подпирая поясницами подоконники в коридоре, когда шептались на переменах, чуть наклонившись друг к другу, чтобы точно расслышать в шумной классе каждое слово и когда толкались у вешалок на первом этаже, соревнуясь, кто же первее вцепится пальцами в свою куртку.       За эти пару дней Пятифанов будто почувствовал каково это - жить совсем по-другому.       В мечтах Ромы Антон переехал в их посёлок ещё годы назад, а сам хулиган познакомился с другом, ещё когда Ольки не было на свете.       Они бы радостно стояли на первой в жизни школьной линейке, толкаясь и уворачиваясь от лезущих в лицо гладиолусов в руках старшеклассниц, рыбачили долгими зябкими утрами на небольшой заводи, попивая чай из походного термоса, учились отличать съедобные опята от ложных…       Одёрнул себя Рома лишь в тот момент, когда осознал, что в этих фантазиях рядом не было Бяши. Будто он подменил одного товарища другим, а это - вовсе не по его хулиганской части.       В тот же день и было заключено перемирие, принятое обеими сторонами с распростёртыми медвежьими объятиями.       Но, похлопывая Бяшу по спине, Рома горько усмехнулся мысли, что если бы ему позволили выбрать одного человека, с которым он отправился бы на необитаемый остров, хулиган выбрал бы Антона. Потому что чувствовал, что даже умирать от голода рядом с ним будет в радость.       А потом Пятифанов отмахнулся от подобного объяснения, отшутившись сам для себя, что Антон просто бегает медленнее Бяши, а значит, его будет легче поймать и съесть, когда провизия кончится.

***

      “Моя жизнь - это война”       Когда стул отлетел в угол комнаты, а занавеска встревожным флагом помахала очередному спокойному вечеру вслед, Рома, не оборачиваясь на полу-пьяный бас, метнулся к своей кровати, захватил уже не разбираемую “тревожную сумку” со сменной одеждой, щёткой и чистым бельём и натянул обувь так быстро, как мог. Истеричные упрёки матери послужили отличным ускорителем на пути к знакомому теплу комнаты на втором этаже дома где-то там, далеко в лесу.       В этот раз мешанина из ярости и обиды не смылась ни растаявшим о разгорячённую кожу щёк снегом, ни крепким чаем под бутерброды с маслом. Наоборот, хулиган будто протащил за порог дома Петровых чан застоялой тинистой воды, разивший природной гнилью по всему первому этажу.       Рома из упрямства жался на табуретке, всё не осмеливаясь подняться в комнату вместе с другом, неторопливо доевшим свои ломти хлеба.       Хулиган всё пялился на улицу сквозь слегка промёрзшее стекло. Качающиеся под разыгравшимся ветром ветви деревьев, казалось, скрывали за собой родительсике силуэты, бросившиеся за ним в последнюю погоню. Это и пугало, и злило, и огорчало, и запутывало враз.       Рома уже и не знал, чего хочет больше - разнести комнату вокруг себя в щепки или вывалить Антону хотя бы часть того мрака, что преследовал его все последние годы и стал ещё гуще за прошедшие пару месяцев.       Что ж, Пятифанов выбрал молчаливо перебирать пальцами скатерть и дёргать под столом ногой, игнорируя маячащие за плечом скалящиеся силуэты.       “Моя боль сожжёт дотла”       Подняться наверх всё же пришлось - стрелки часов не заставили себя ждать, указав на время отбоя с неумолимой точностью.       Устроившись на комковатом, промятом матрасе подле кровати Антона, Рома долго ворочался не в силах закрыть глаза. Ноги холодило февральской стужей даже сквозь шерстяные носки, а настойщивые импульсивные шепотки всё подмывали подорваться с места и сбежать куда подальше.       Изнутри раздирало двоящимся противоположными исходами предчувствием. Будто одна часть хулигана желала остаться вот здесь, на собачьем половике у постели Петрова и преданно стеречь его сон, а вторая хотела быть над ним.       Выше. Сильнее. Главнее.       Хотела подняться на ноги и, тяжело волоча сонную тушу, подобраться как можно ближе. Хотела повиснуть над мирно бормочащим невнятную ерунду пацаном всем телом, закрыть его бледно-поганистое лицо от света Луны. Утащить во тьму.       Хотела впиться пальцами в шею, мечтая, чтобы обрезанные под корень ногти стали настоящими когтями, способными прорезать плоть без малейшего усилия. Чтобы кровь грела пальцы, впитываясь в дурацко-аляпистую наволочку.       Хотела заглянуть в глаза, полные ужаса, в которых отражалась бы бескрайняя жестокая чаща в прекрасном буйстве дикой зелени, во всём своём первозданном великолепии. В трусливые и доверчивые глаза жертвы.       Хотела чувствовать, как жилисты мышцы худощавого тела, как звонко хрустят под зубами тонкие мальчишечьи ключицы, истекающие внутренним сладковатым соком.       Хотела, чтобы Антон навсегда остался на языке рыдающего, растерянного Ромы, мотающего ушасто-шерстистой головой, вкусом свежих мандаринов и молочного шоколада.       “Всё, что я когда-то создал и любил”