Вкус твоей вечности

      Ночь за окнами особняка Куранов перевалила за середину. В спальне стояла глубокая, непроницаемая тишина — лишь тихо потрескивали свечи, заставляя тени скользить по шёлку простыней и теряться в складках балдахина. Здесь, в этом полумраке, не действовали привычные законы — ни морали, ни времени.       Канаме стоял перед Юки. Обычно холодные и отстранённые глаза сейчас горели тёмным, багровым огнём. Она знала этот взгляд. Редкий. Тот, которого где-то глубоко внутри она всегда боялась. Слова, сказанные им минуту назад, всё ещё висели в воздухе, лишая возможности дышать ровно. «Если ты не знаешь, к какому месту ты принадлежишь, я всё покажу тебе. Если ты хочешь быть со мной...» В его голосе не было вопроса. Только мягкое, не терпящее возражений обещание. И от этого обещания всё внутри Юки сжималось в болезненном предвкушении.       Мраморный пол студил босые ступни, почти до онемения. Но там, где пальцы Канаме только что легли на шею, кожа горела. Юки замерла, зажатая между двумя этими ощущениями — холодом снизу и жаром, расходящимся от его прикосновения волнами по всему телу.       Он не торопился. Его движения были полны хищной грации — той самой, что выдавала в нём чистокровного вампира даже вернее, чем алые глаза. Кончики пальцев очертили линию её скулы, и Юки перестала дышать. Подушечки — ледяные, аристократичные — оказались твёрдыми, как сталь. В его взгляде плескалась бездна одиночества, тысячелетняя тоска пополам с обожанием. У Юки защипало в глазах. От одной мысли, что она снова может оставить его, сделалось душно и горько. Невыносимо.       Он притянул её к себе. Медленно. Давая время отстраниться — позволяя сделать последний шаг в эту пропасть самой или отступить. И Юки пошла. Просто не смогла не пойти.       Ладони упёрлись в его грудь. Под тонкой тканью рубашки билось сердце — ровно, почти бесшумно. Сердце, которое билось ради неё одной сквозь века мрака. Канаме подхватил её без малейшего усилия, как пушинку. В этом движении не было грубости — только сокрушительная, абсолютная уверенность в своём праве нести её на руках. Внутри у Юки всё сладко сжалось.       Оказавшись на кровати, она на мгновение почувствовала себя распятой под его тяжёлым, изучающим взглядом. Древний, животный страх перед хищником пронзил её — и она вцепилась дрожащими пальцами в шёлк его рубашки.       Канаме склонился. Губы коснулись впадинки у основания шеи — прохладные, как и пальцы. Но дыхание обожгло. Волна мурашек прокатилась по всему телу. Он целовал плечи, ключицы, невесомо касался губами бьющейся жилки на горле. Каждое прикосновение — как разряд тока. Она выгибалась навстречу. Спешки не было — только благоговейное, мучительное изучение заново. Словно он боялся поверить, что в его руках не призрак, а живая, тёплая Юки.       Реальность плыла. Границы тел стирались. Его прохлада странным образом и умеряла пожар под её кожей, и подбрасывала в него новые дрова. Желание становилось нестерпимым.       Пальцы Канаме медленно прошлись по линии плеча, спуская бретельку сорочки. Юки вздрогнула — не от холода, а от обжигающей, почти невыносимой интимности этого простого движения. Ткань скользнула вниз, открывая грудь. Канаме замер. Он смотрел на неё с тёмным, голодным восхищением — и соски Юки сжались в болезненно чувствительные бусины ещё до того, как он успел к ним прикоснуться.       Когда его прохладные губы сомкнулись вокруг напряжённой вершинки, а язык очертил влажный круг, из горла Юки вырвался сдавленный, почти испуганный стон. Она подалась бёдрами вперёд — бессознательно, просто ища хоть какого-то облегчения. Тянущая, ноющая пустота внизу живота становилась невозможной. Пожалуйста. Ближе.       Его руки не оставляли её. Скользили по рёбрам, талии, обводили изгибы с собственнической нежностью, от которой перехватывало дыхание. Сорочка канула в темноту. Между их телами не осталось преград. Ощущение его прохладной, гладкой кожи на своей разгорячённой и влажной было почти религиозным переживанием. Целостность. Правильность. Юки запустила пальцы в его волосы и притянула ближе. Он повиновался безмолвному приказу — накрыл её губы поцелуем: глубоким, требовательным, голодным. В нём смешивались дыхание и тихие, рваные стоны.       Пальцы скользнули между бёдер. Первое прикосновение к самой сокровенной, влажной и горячей плоти заставило Юки замереть. Ногти впились в его плечи, выдох застрял в горле. Он исследовал её неторопливо, внимательно. Круговые, почти невесомые движения по набухшему клитору. Иногда пальцы погружались вглубь — туда, где тесная, жаждущая влажность сводила её с ума. Каждое движение отзывалось волной дрожи. Бёдра сами приподнимались навстречу его руке. Внутри закручивалась тугая спираль — грандиозная, пугающая своей неизбежностью.       Он вошёл в неё медленно. Бесконечно медленно. Давая привыкнуть. Юки почувствовала, как тело, наполняясь им, обретает недостающую часть себя — ту часть, что она, сама не зная, искала всю жизнь. Сладкое, чуть болезненное растяжение. Боль только усиливала остроту ощущений. Канаме замер. Лоб прижался к её лбу, дыхание смешалось.       — Моя Юки, — выдохнул он.       В двух словах было всё. Признание. Мольба. Обладание. И такое бескрайнее одиночество, что она всхлипнула. Ноги сами обхватили его за талию, вжимая в себя так глубоко, как только возможно.       Он начал двигаться. Мир сузился до этого ритма — медленного, тягучего вначале, чувственного трения, от которого по венам разливался жар. Каждое скольжение задевало потаённые точки, посылая разряды удовольствия от макушки до кончиков пальцев. Юки чувствовала, как влага течёт по внутренней стороне бёдер, как мышцы сжимаются вокруг него в жадном, непроизвольном спазме. Его рука легла под поясницу, меняя угол, делая проникновение глубже. С губ сорвался уже не стон — вскрик. Канаме тут же поймал его поцелуем, поглотив все звуки.       На пике, когда спираль удовольствия скрутилась до предела и разорвалась ослепительной вспышкой, её тело выгнулось дугой. Мышцы сократились в спазмах. В этот самый момент Канаме припал губами к её шее. Укол клыков — деликатный, почти нежный, как жест абсолютной близости. Тёплая струйка крови потекла по ключице. Он застонал — глубоко, гортанно — и излился в неё. Его освобождение сливалось с её пульсацией, и в этой точке кровь, тело и душа стали неразличимы.       Тишина наступила умиротворённая, вязкая. Они лежали, всё ещё соединённые. Насыщенные. Опустошённые. Юки уткнулась носом в изгиб его шеи. Его семя смешивалось с её соками на бёдрах, склеивая их, метя её, делая неоспоримо его. Этот телесный акт — печать обладания — наполнял её глубочайшим, утробным удовлетворением. Сквозь дрёму она почувствовала, как Канаме поднёс её ладонь к губам и почти беззвучно поцеловал тонкие пальцы. В этом простом, почти рыцарском жесте было больше интимности и любви, чем во всём, что случилось ранее.       Юки не открывала глаз. Она и так знала, какое выражение застыло на его лице. Горькая нежность пополам с предрассветной безысходностью. То же самое отражалось и в её собственных чертах. За окнами неумолимо занимался рассвет. Времени больше не осталось.