Ловушка для героя

Такемичи тяжело дышал, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось в горле, заглушая все остальные звуки. Ему почти удалось. Почти. Еще пара метров, и заветная дверь была бы открыта. Свобода казалась такой осязаемой, пахнущей ночным дождем и бензином, а не этим душным ароматом дорогих одеколонов и запертого пространства. — В этот раз ты действительно постарался, — раздался над ухом тихий, пугающе спокойный голос. Такемичи вздрогнул. Тень накрыла его раньше, чем он успел обернуться. Сильные пальцы мягко, почти ласково, коснулись его подбородка, заставляя поднять голову. — Ты дошел до самой двери. Впечатляет, Такемиччи. Глаза Такемичи расширились от ужаса и бессилия. Его план, который он выстраивал по крупицам, рухнул в одно мгновение. Он чувствовал, как чужая рука перехватывает его запястье — слишком крепко для простого объятия, слишком нежно для открытого насилия. — Ну вот и всё, — прошептали ему прямо в губы, пока мир вокруг окончательно сжимался до размеров этой комнаты. — Хотя должен признаться... та дверь была просто муляжом. Я бы не оставил тебе настоящего шанса. Такемичи почувствовал, как его легко, словно куклу, подхватывают на руки. Сопротивляться не было сил. Его снова несли вглубь дома, прочь от выхода, который никогда не существовал. — Интересно, — задумчиво протянул его «спаситель», перекидывая парня через плечо и напевая какой-то незатейливый мотив, — сколько еще раз тебе нужно сбежать, чтобы ты, наконец, сдался и остался со мной добровольно? В тишине коридора этот вопрос повис тяжелым приговором. Такемичи зажмурился, чувствуя, как надежда окончательно покидает его. Такемичи не хотел бросать «Тосву». Каждая буква в заявлении об уходе далась ему с болью, но переезд семьи был решенным вопросом. Он мечтал о спокойном будущем, вдали от бесконечных драк и опасности. В ту последнюю ночь, когда он просто вышел за газировкой, всё, о чем он думал — это не забыть упаковать любимые кроссовки. Фигура в черном возникла из ниоткуда. Резкий запах хлороформа, пропитавший платок, мгновенно выжег легкие. Последним, что увидел Такемичи перед тем, как мир погас, был знакомый силуэт, который он привык считать символом надежности. Проснулся он от невыносимой, пульсирующей боли. Ноги. Мицуя не просто связал его — он лишил его самой возможности стоять. Кости были сломаны с хирургической точностью, чтобы заживление было долгим и мучительным. Теперь всё, что мог Такемичи — это жалко подтягивать себя на руках, чувствуя, как по бедрам скользит ткань чужой одежды. На нем была только белая рубашка Такаши. Она была ему велика, рукава свисали, а подол едва прикрывал бедра. Отсутствие нижнего белья заставляло чувствовать себя еще более беззащитным, выставленным напоказ. Мицуя лично одевал его, словно сломанную куклу, и этот процесс, должно быть, доставлял ему извращенное удовольствие. — Проснулся? — Мицуя вошел в комнату с тем самым спокойным лицом, которое раньше внушало доверие. — Я слышал, как ты скребся у двери. Зачем, Такемиччи? Тебе ведь больно. Мицуя подошел ближе и легко, почти невесомо, подхватил парня на руки. Такемичи вскрикнул — малейшее движение отзывалось вспышкой боли в ногах. — Ты ведь хотел уехать, — Мицуя уткнулся носом в его макушку, вдыхая запах своего порошка от рубашки, которая теперь принадлежала Такемичи. — Оставить меня? После всего, что мы прошли? Это было бы очень невежливо. Он посадил Такемичи к себе на колени, крепко фиксируя его талию. Тонкая ткань рубашки не давала никакой защиты от жара чужого тела. — Я сделал тебе подарок, — прошептал Мицуя, поглаживая его по волосам. — Та дверь, до которой ты дополз... Она ведет в тупик. Муляж, который я специально поставил для твоих маленьких «тренировок». Такемичи задрожал, чувствуя, как слезы бессилия катятся по щекам. — Ты никуда не уедешь, Такемиччи. Ни с семьей, ни из банды. Ты останешься здесь, в этой рубашке, в моих руках. Пока не поймешь, что бежать тебе просто не на чем.