Теперь не самый ненавистный день.
30 апреля 2026 г., 00:50
29 апреля, 00:00
Телефон на тумбочке ожил короткой вибрацией, и Чуя, не открывая глаз, нащупал его вслепую. Экран полыхнул белым – календарное напоминание, которое он сам же и поставил три года назад, чтобы не забывать, когда нужно купить алкоголь и сделать вид, что ничего не происходит. «Мой день рождения». Он сбросил уведомление влево, отшвырнул телефон на соседнюю подушку и уставился в тёмный потолок. В квартире стояла та особенная тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда даже холодильник засыпает. Где-то за стеной едва слышно гуляли соседи – приглушённый смех, звон бокалов. Чуя скривился. У них, наверное, повод. А у него – просто дата в паспорте, к которой прилагается ещё один год прожитой жизни. Он ненавидел этот день задолго до того, как у него появился хоть какой-то повод для ненависти. Просто однажды в детстве – ему было, кажется, шесть или семь – он понял, что никто не запомнил эту дату. Чуя перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Сон не шёл. Он лежал, слушая, как стучит сердце, и считал удары – сто тридцать семь, сто тридцать восемь – пока где-то на втором десятке не сбился и не плюнул на это дело. В час ночи он всё-таки заснул. Но спал плохо – снились коридоры мафии, почему-то пустые, и лестница, которая вела вниз бесконечно долго, а на стенах были написаны даты. Все дни рождения, которые он помнил, и те, которые забыл.***
Чуя проснулся от собственной тяжести – будто гравитация, с которой он делил свою жизнь, решила сегодня напомнить о себе с утроенной силой, вдавливая его в матрас. Часы на тумбочке показывали половину седьмого. За окном только-только начинало сереть, и сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался мутный, нерешительный свет. Он заставил себя сесть, посидел пару минут, уставившись в свои руки, сложенные на коленях. В ванной он встал под ледяной душ. Горячий расслабляет, а расслабляться сегодня нельзя – в такие дни, как сегодня, расслабление пахнет кровью и ошибками. Вода хлестала по плечам, по спине, и Чуя стоял, уткнувшись лбом в прохладный кафель, и считал секунды до тех пор, пока тело не перестало дрожать. Потом выключил, насухо вытерся и встал перед зеркалом. На него смотрел человек, которому сегодня исполнялось – он на мгновение задумался – двадцать два. Или двадцать три? Чуя вдруг понял, что сбился со счёта года где-то между восемнадцатью и двадцатью, когда каждый день был похож на предыдущий, и возраст измерялся не цифрами, а количеством трупов за спиной. Он мазнул пальцем по запотевшему зеркалу, размазывая своё отражение в нечитаемую кляксу. Он оделся как никогда траурнее. Чёрные брюки, чёрная рубашка с длинным рукавом, бардовые туфли. Единственным пятном цвета была рыжая прядь, выбившаяся из-за уха, – Чуя хотел было убрать её, но махнул рукой. В прихожей он задержался на секунду, глядя на ключи, которые лежали на тумбочке. Рядом – пульт от домофона, зажигалка, которую он никогда не использовал, и маленький мятый чек из супермаркета. Всё. Его жизнь помещалась на одном квадратном метре, если не считать оружия, спрятанного в шкафу. Он вышел, щёлкнув замком.***
Очередная бесящая вибрация на телефоне. Чуя достал его, ожидая увидеть утреннюю сводку или вызов от Мори. Но это был Акутагава. Короткое сообщение, без приветствий, без смайликов: «С днём рождения.». Чуя скривил губы в подобие улыбки – Рюноскэ умел быть вежливым когда нужно. Он убрал телефон и зашагал быстрее. Ветер дул в лицо, холодный, апрельский, пахнущий бензином и мокрым асфальтом – ночью, видимо, был дождь. Потом написала Коё. Длинное сообщение, с цветочными эмодзи, с предложением выпить вечером в её любимом баре, где подают саке, которое стоит как крыло самолёта. Чуя коротко ответил: «Посмотрим». Коё знала, что это значит «нет», но не обижалась – у неё сегодня тоже был повод выпить, но совсем другой. В коридоре штаба его перехватил Хигучи. Девушка появился из ниоткуда, как всегда – Чуя даже не услышал шагов, только почувствовал, как на плечо легла лёгкая ладонь. – Накахара-сан, – Хигучи совсем слегка улыбнулась – С днём рождения. Вот, это вам. Он протянул небольшую коробку, перевязанную ленточкой. Чуя взял, взвесил на ладони – тяжёлая. Открыл. Внутри оказались конфеты. Дорогой горький шоколад в золотой фольге, по форме напоминающий морские раковины. – Терпеть не могу сладкое, но тебе вроде нравится. Я спросила у… ну, в общем, спросила. Чуя не стал уточнять, у кого именно она спросила. Он прекрасно знал, у кого. Кивнул, сунул коробку в карман пиджака. – Спасибо. А потом – Мори. Чуя открыл сообщение от босса, стоя в лифте, и прочитал сухую, выверенную фразу: «Поздравляю, Уважаемый Накахара. Жду отчёт по вчерашнему инциденту до обеда. И хорошего вам дня, разумеется». «Разумеется», – мысленно повторил Чуя. Сунул телефон в карман и вышел на своём этаже. Был ещё один человек. Тот, от кого Чуя ждал сообщения с самого утра, сам себе запретив это делать. Тот, кто обычно писал первым – всегда первым, даже когда они ссорились, даже когда Чуя говорил «отвали», даже когда Дазай сам был в таком состоянии, что едва держал телефон в руках. От Дазая не было ничего. Ни звонка, ни сообщения. Тишина. Такая полная, и такая неестественная, что Чуя трижды за утро проверил настройки – не заблокировал ли он Дазая случайно, когда тыкал в телефон спросонья. Но нет, всё работало. Просто от Дазая – ни звука.***
Даже сегодня Мори подкинул грязной работы. Два склада на окраине. Группа контрабандистов, которые забыли, чей порт они пытаются обойти. Чуя взял с собой четверых, молодых и относительно шустрых, которые смотрели на него с тем особенным трепетом, который быстро проходит после первой пули в плечо. Всё заняло сорок минут. Два трупа (виноваты сами, полезли с ножами в ближний бой), трое связанных, один свидетель, который плакал и обещал больше никогда. Чуя его не тронул – только приставил дуло к виску и тихо сказал: «Будешь умным – останешься жить». Свидетель закивал так быстро, что на секунду показалось что он тряпичная кукла. На обратном пути он тащил на себе предателя – которого приказали привести живым. Гадёныш умудрился получить пулю в бедро и теперь ныл, как ребёнок, каждые пять минут. Чуя закатил глаза, перехватил его поудобнее и зашагал быстрее. Левое плечо ныло от чужого веса, правая скула горела – когда он выбивал дверь склада, отлетевшая щепка зацепила лицо. Кровь он вытер рукавом, даже не посмотрев. В машине, по дороге в штаб, он достал телефон. Ничего. Чуя бросил его на соседнее сиденье и отвернулся к окну.***
Он вернулся домой затемно. Время перевалило за десять, когда он щёлкнул замком входной двери и шагнул в прихожую. Квартира встретила его тишиной – не той тяжёлой и давящей тишиной одиночества, к которой он привык, а какой-то странной, наполненной. Будто кто-то был здесь совсем недавно. Будто воздух ещё помнил чужое дыхание. Чуя поморщился. Он просто устал. Он скинул туфли у порога – они глухо стукнулись об стену, потому что он пнул их, не глядя. Пиджак полетел на спинку стула, кобура – на журнальный стол, и только пистолет он аккуратно достал, проверил магазин и убрал в сейф. Привычка. В ванной он встал под душ, даже не раздевшись до конца – просто стянул рубашку, насквозь промокшую от пота и чужой крови, и швырнул её в угол. Включил воду на полную, горячую, почти обжигающую, и долго стоял, уперевшись ладонями в кафель, пока горячая вода не стала тёплой, а потом и вовсе холодной. Кровь въелась под ногти так глубоко, что даже мыло не помогло. Чуя тёр щёткой пальцы, пока они не покраснели, потом плюнул и выключил воду. Двадцать минут. Или больше. Он не засекал. Вылез, насухо вытерся грубым полотенцем, надел мягкие домашние штаны с вытянутой резинкой и не менее старую толстовку, которая загадочным образом появилась у него в квартире, видимо это была очередная вещица забытая брюнетом. Потом вышел в гостиную. Волосы ещё мокрыми прядями падали на лицо, когда он потянулся к выключателю света – и замер. Журнальный стол был абсолютно чист. Не то чтобы это было странно – Чуя не из тех, кто заставляет мебель вещами. Его эстетика всегда была минималистичной до аскетизма. Но сегодня утром здесь точно лежали бумаги: вчерашний отчёт, который он так и не дочитал, пара гильз, которые забыл убрать после чистки оружия, пустая кружка из-под кофе. Сейчас – ничего. Абсолютно. Только три предмета, разложенных с пугающей аккуратностью. Будто их положили сюда, зная, что он сядет на корточки и будет рассматривать каждую деталь по десять минут. Колье на бархатной подложке цвета тёмного бордо. Чуя узнал бархат – такой был на внутренней стороне футляра от старых часов, которые Дазай подарил ему на какую-то годовщину, не дожидаясь повода. Крупный янтарь, медово-золотой, с тёмной прожилкой внутри – застывшая молния, тонкая, извилистая, похожая на трещину во времени. Цепь тонкая, серебряная, каждый виток будто сплетён вручную – не машинная работа, точно. Чуя знал, сколько стоят такие вещи. Ох он знал, знал сколько Дазай за них отдал, даже не глядя на ценник. Два кольца. Одинаковые, но при этом разные. Чуя наклонился ближе, щурясь в тусклом свете ночника – он так и не включил люстру. Матовое платиновое серебро, без камней, без вычурности. Гладкие, чуть тёплые на вид. И внутри – едва различимые буквы, гравировка первых букв имени и фамилии. Рядом лежал конверт. Плотная пергаментная бумага, дорогая, с шероховатой фактурой, которая приятно шуршит под пальцами. Запечатан тёмно-синим сургучом. На сургуче – знак в форме перевёрнутой восмёрки. Бесконечность, стоящая на голове. Сердце сделало кульбит. Чуя медленно опустился на корточки, не сводя глаз с конверта. Пальцы дрожали, когда он брал его в руки – это бесило, но он ничего не мог с собой поделать. На лицевой стороне – некрупным, неровным почерком, с кляксами на заглавных, с вырывающимися вверх хвостиками букв: «Чуя. Открой, когда выпьешь первый глоток. Ты всё равно это сделаешь, так что не тяни. И не наливай в кружку, ради всего святого». Чуя фыркнул – непроизвольно, вырвалось вместе с выдохом. Встал, прошлёпал босиком на кухню, нашёл бутылку. Третий ряд, вторая полка. Как он мог не заметить её раньше? Бутылка стояла, чуть отодвинутая в сторону, с уже открученной пробкой – будто кто-то ждал, что он не станет возиться с открывалкой. Он плеснул два пальца в стакан. Чуя постоял секунду, закрыв глаза, потом взял стакан, вернулся в гостиную, сел прямо на пол перед столом, поджав ноги. Поставил стакан рядом с собой. И вскрыл конверт ногтем. Внутри – лист, вырванный из блокнота с неровным краем. Чуя узнал этот блокнот – кожаная обложка, которую Дазай таскал с собой повсюду, исписанная мелким почерком, с рисунками на полях. Он развернул лист, поднёс к свету. И начал читать. // Мой дорогой Чуя, Я постараюсь не слишком многословить, как привык это делать, но не обещаю, что ты не будешь читать это письмо до следующего заката. Я помню тот день нашего знакомства, когда ты хотел меня убить, но снизошёл до того, что просто избил. Я так же чудесно помню каждое наше совместное задание, каждую угрозу и каждую ссадину, которую ты оставлял на моём теле. А в последнее время зачастил на предплечьях – прими это как комплимент. До сих пор в голове не укладывается, что моя душа лежит именно к тебе. К человеку, с которым мы дрались до смерти, пытаясь натурально убить друг друга, но в один день всё поменялось до следов от поцелуев. Наше «нечто» нельзя назвать любовью. Или даже чем-то приближённым туда. Это что-то иное – не то, что происходит обычно. И именно поэтому я хочу связать нас чем-то большим, чем простые слова и действия, скрытые от чужих глаз. Знаю-знаю. Мы оба не верим в браки и всю эту чушь. Но можно ли назвать это любовной сделкой? Я думаю, ты не будешь против галочки в своём ужасном и злом сознании о том, что мы теперь связаны не простыми обещаниями, а кольцами. Так вот, Чуя. Как ты смотришь на то, чтобы стать моим мужем? Краткое приписание: Подвеска чертовски подходит к твоим глазам. Я слишком уверен в этом. С днём рождения, Чуя.Люблю тебя,
Д.О.
\\ Чуя дочитал. Нет, он перечитал сначала – с первой строчки, медленно, проговаривая каждое слово про себя, будто пробуя на вкус. Потом перечитал последнюю строчку – «Люблю тебя, Д.О » – и просто уставился в одну точку на противоположной стене, где висело зеркало, и в нём отражался он сам: сидящий на полу в носках и чужой толстовке, с мокрыми волосами и раскрасневшимся лицом. Тишина в квартире стала вдруг оглушающе громкой. Внутри, под рёбрами что-то клокотало. Оно поднималось к горлу, застревало в груди, мешало дышать. Чуя не умел краснеть. Он вообще не умел чувствовать себя смущённым – он был исполнитель, чьё имя заставляло людей бледнеть. Но сейчас, сидя на холодном полу, он почувствовал, как к щекам прилила кровь, и это бесило его почти так же сильно, как молчание Дазая за весь сегодняшний день. Он отложил письмо в сторону – бережно, как будто оно могло рассыпаться от неосторожного движения. И потянулся к кольцам. Он взял то, что лежало ближе, поднёс к глазам. Серебро было матовым, почти бархатистым на ощупь. Чуя повертел кольцо в пальцах, поймал свет – на внутренней стороне, оказалась гравировка. Он прищурился: «Разбитое сердце – это просто сердце, которое научилось биться по-другому». Он сжал кольцо в кулаке так сильно, что металл впился в кожу. Потом медленно, почти торжественно, надел его на безымянный палец левой руки. Кольцо село идеально – не болталось, но и не давило. Такое ощущение, будто его носили здесь всегда, просто он не замечал.
