Снова

      Первый поцелуй случился поздней ночью пятницы, всего пару месяцев назад.       Аркаша был слишком пьян, слишком притягателен в темноте кухни, лип к нему под предлогом шутки, но каждый его опускавшийся взгляд говорил об обратном. Марин всё понимал и поэтому разрешил себе поддаться на горячие поглаживания и сбивчивый шёпот.       Почему бы и не попробовать поцеловаться, тем более если это лучший друг?       После этого ничего не должно было поменяться, а ночь остаться забытой — так и случилось. Никакой неловкости наутро, никаких намекающих взглядов, странных мыслей или, не дай бог, неопределённых чувств. Просто попробовали, ничего больше. Это и не должно было зайти куда-то дальше.       И не заходило, пока через месяц они, нетрезвые, не оказались на той же кухне.       Марин даже не осознал происходящего, как чужие губы уже приникли к его, руки — прижали к столешнице. Аркаша целовал увереннее, с большим рвением и желанием, будто ждал момента, когда они смогут остаться наедине и будут достаточно пьяны, чтобы близость осталась незамеченной. А Марин разрешил себе быть ближе, расслабиться и забить на ответственность хотя бы на пару часов.       Долго целоваться с Аркашей оказалось странно приятно. Наедине, в интимности, во тьме кухни. Его губы мягкие, припухшие, влажные от слюны, движения замедленные от градуса в крови, а выдохи сорванные, ослабевшие. Марин едва нашёл в себе силы, чтобы положить ладонь ему на плечо и сжать. На то, чтобы отстраниться, сил категорически не было.       Только приближавшийся к кухне смех компании остановил их. Ну как «их»: Марина, который запереживал, что они могут быть замеченными такими. Аркаша же продолжал тянуться, даже когда компания ввалилась внутрь за новой порцией алкоголя. Только несколько шагов в сторону спасли их от шквала шуток и подколов.       Марин не собирался думать об этом и не думал, ведь это всё просто пьяные случайности, не больше. По крайней мере, не должны были быть чем-то большим.       Потом Аркаша поцеловал его снова. Те же условия, та же степень опьянения, только ощущения ярче, тяжесть внизу живота необычно приятная и голова кружится особенно сильно.       Марин обещал себе не думать об этом, но все предостережения тщетны, когда чужие большие холодные ладони заползают под футболку, беззастенчиво лапают торс, несмотря на отталкивающие предплечья руки.       На Аркашу поразительно легко повестись и тяжело отказаться.       Всё заходит слишком далеко, когда Марину приходится оторваться от влажных губ, чтобы вдохнуть. Аркаша остаётся рядом и ждёт выговора, искр, ссоры, на что Марин просто-напросто не способен. Ладони на оголённой взбудораженной коже тормозят, но не останавливаются, и от этого только хуже. Марин не может ничего сказать. Обессиленный, потерянный, он смотрит на контур лица Аркаши и, вдохнув поглубже, тянется сам.       Они прекращают только через час, когда на кухню заявляется Олег, потерявший их.       Губы красные, зацелованные, слишком чувствительные и припухшие. Марин допивает потеплевшее безвкусное пиво, в глаза Аркаше смотреть даже не собирается.       Почти год, встречаясь на разных тусовках в смешанных компаниях, они избегают оставаться наедине: кто-то из следует за другими, бросает сигарету на половине, доливает алкоголь находу.       Избегать проблемы иначе не получалось. Аркаша продолжал так же ярко и глупо шутить, смотреть в глаза, тянуться. Марин отвечал этим же, только не мог выдержать долгого взгляда, от которого внутри всё переворачивалось. Совершенно ничего не изменилось. Они как были друзьями, так и остались, только стало чуть сложнее из-за появившегося бесчестного секрета, думать о котором невозможно стыдно. — Ты специально? — тихо, остановившись в тусклом коридоре между комнатами. Марин склоняет голову, не до конца понимая вопрос. — Избегаешь, — добавляет Аркаша, уперевшись плечом в стену. Раздаётся смех, кто-то за стеной чокается, произносит тост. — А ты нет? — почти беззвучно спрашивает Марин. Аркаша поджимает губы, наблюдая, как друг допивает остатки, явно пытаясь забыться сегодняшним вечером. — Аркаша, забей. Это было по пьяни, всего пару раз… — Всего пару раз? — подмечает, скрещивая руки на груди. Марин опускает глаза, весь его облик меркнет, слабеет и теряется, растворяясь в полутьме. Два шага вдоль стены, чтобы сбежать на кухню, будто это могло помочь. Аркаша идёт за ним. — Не делай вид, что ничего не было, — закипает он. — А что мне остаётся? — осипше. — Говорить, не знаю, обсуждать проблемы, — и становится рядом, пока Марин вытаскивает пару бутылок из морозилки. — Ты же всегда сам говорил об этом, почему сейчас так себя ведёшь? — Потому что это не мелкая проблема или ссора, которую можно решить по щелчку пальцев, — включается Марин, с отчётливым звоном отставляя алкоголь на столешницу. — Я… — глубокий вдох. Аркаша смотрит глаза в глаза, отвратительно, молча принимает каждое слово, впитывает, молчит. — Я без понятия, что с этим делать.       Тишина.       Проблема ведь в том, что дальше им просто некуда идти. Любая попытка, любое возникшее желание забыть, оставить между пространство и тихую пустоту, любой шаг в сторону — всё превращалось в разрушенные отношения, но ближе, вернуться значило перейти черту.       Долго балансировать всё равно бы не вышло. — Чего ты хочешь? — обессиленно шепчет Марин, замерев в полуметре. Аркаша долго не думает. — Тебя.       Он всё ещё не двигается, смотрит прямо, немного взбешённо, молча наблюдает за тем, как Марин рассыпается на части, теряется, слыша реакцию тела, понимая, чего на самом деле хочет. — Аркаш… — сглатывает, уводит глаза.       А Аркаша бросает идею притворяться и меняет их местами. Марин не успевает и звука издать, не то что протестовать как-то, когда чужие губы прижимаются к его. Жёстче, глубже, с отчётливым желанием и понятным намерением. Марин дёргается, давит ладонями на грудь машинально, сопротивляется неосознанно, но проходит пару секунд — и руки обмякают, всё тело сдаётся. Аркаша не жалеет его, целуя до боли, сжимает горячую смуглую кожу, вдавливает в столешницу, соприкасается бёдрами. — Год, — выдыхает Аркаша прямо в губы, срываясь. Марин едва может дышать, ломается в чужих руках. — Ты год от меня шарахался.       Оборванное «прости» тонет во всхлипе от боли в губах. Аркаша губит его, разрывает на куски и совершенно не жалеет, закатывая футболку. Лапает, жадно целует, доводит до приглушённых, сдавленных стонов.       Они не тормозят ни секунды, не останавливаются, ведь уже пробовали — не получилось.       Марин выдыхает стон. Обессиленный, открытый, уязвимый. Аркаша опускает ладонь по животу, вниз. Пальцы на плече сжимаются особенно сильно, до боли, но Аркашу не останавливают. Взгляд мутнеет, вдох замирает в гортани, губы вздрагивают, когда пальцы легонько давят на пах, сжимают. Марина бросает в жар, стон пробирается по горлу, всё тело сводит, колени слабеют. Аркаша удерживает, вжимая в столешницу, целует. Марин постанывает в губы, двигает тазом, потирается о большую, крепкую ладонь, смущается, когда взгляды случайно пересекаются.       Когда знакомые пальцы расстёгивают пуговицу и тянут за молнию ширинки, Марин ладонью упирается в запястье, лицом прячется в изгибе плеча. — Стой.       Едва слышно, но Аркаша замирает. Дыхание обоюдно частое, голова кругом.       Как же сумасшедше ярко всё происходящее. Аркаша близко, не убирает руки внизу, ждёт, и его взгляд ощущается ожогом на коже. Марин вздыхает дрожью, держит за запястье. — Я не… — робко начинает, замолкает, сглатывает. Аркаша склоняет голову, кончиком носа касается скулы, сдвигается до виска. — Не так, — шёпотом. Аркаша сжимает челюсти, терпеливо выдыхает и убирает руку — Марин останавливает. — А… — тормозит Аркаша. Марин отрывается, цепляет взгляд, смотрит на губы и целует сам. Мелко, просто чтобы ощутить. — Тогда… как? — Не знаю, — сипло и проводит поверх тыльной стороны ладони пальцами, придавливает. Аркаша меняется в лице, тянется, смазывает ощущение чужих губ на своих и медленно проскальзывает под штаны. Марин запрокидывает голову, сжимает предплечья, плечи, тянет за футболку — и сдавленный стон слетает с губ. Мягкое бельё, плавные касания — и он рассыпается прямо на глазах.       Во взгляде Аркаши заметно меняется эмоция: неуверенность сменяется распущенностью, порочностью. Марин же не может сфокусировать взгляд и сдержать пристыженных стонов.       Длинные крепкие пальцы скользят вдоль длины. Их движения гораздо крепче и жёстче женских, опытнее, странно горячее. Марин впервые ощущает себя снизу, не имеющим контроля над ситуацией, и от этого почему-то сводит живот, да так, что громкость стонов заглушается поцелуями. То, как Аркаша зажимает его, знает, прекрасно знает, как нужно вести, чтобы было до дрожи приятно, откликается на реакцию, подмечая каждое даже самое маленькое изменение в поведении, — всё, смешавшись, даёт нужный эффект. — Часто парням дрочишь? — спрашивает Марин с отдышкой, жаром в паху и ватными ногами, когда движения становятся размеренными, одинаковыми.       Аркаша усмехается, зная, что Марин прекрасно понимает, что он делает это в первый раз, и, сволочь, замедляется, работает рукой нарочито неторопливо, расслабленно, не сжимает, как было до, размазывает удовольствие так, что Марин начинает дрожать он каждого касания. Его ведёт, сильно ведёт — и прятать лицо, эмоции становится невыносимо.       Он впервые настолько открыт и уязвим перед другим человеком, впервые жаром распластан между чужих рук, прижат к ледяной столешнице с горящими щеками, бордовыми губами и мутным, нетрезвым от желания взглядом.       Аркаша впитывает каждый кадр, не отрывается ни на секунду, будто всё это время, весь год только и представлял, как Марин будет ломаться, беспомощно цепляться пальцами за напряжённые плечи, выдыхать несдержанные стоны. — Ну, Аркаш, — шёпотом по чувствительным губам. — М? — съедающие, томные, сошедшие с ума карие. Марин тянет Аркашу ближе, хотя тело сводит от удовольствия, и, казалось бы, куда больше, но плотность кожи, движущиеся мышцы, бесконтрольно быстро стучащее сердце и стоны парадоксально просят ещё. — Трахнуть тебя? — Блядь, — Марина прошибает жаром так резко, что он задыхается, а внизу живота скручивает сладко и болезненно одновременно. Он резво глотает воздух и не может найти, что ответить. Аркаша лёгким движением оказывается под бельём, обхватывает его и подставляет ухо под сдавленные стоны. Марин царапает его плечи, глаза закатываются сами. — Аркаша-а…       Год избегания, неловкого молчания, недоговорённостей, отсутствия обсуждений произошедшего сейчас кажется чудовищно лишним, страшно глупым, потому что ощущения правильны до одури.       Пальцы нащупывают дрожь, мурашки: Аркаша сам теряется, дышит тяжело, сбивается с ритма, когда Марин слишком откровенно реагирует на касания.       Сомнения растворяются моментально: Аркашу тоже кроет, тоже ведёт, он тоже держится на грани, из последних сил.       В том, как Марин стонет, извивается от касаний, всхлипывает, прячет глаза в плече и нашёптывает просьбы, хуже всего ведь не алкоголь, пляшущий в крови, не заметное невооружённому глазу напряжение между ними, а то, как он не пытается прятаться или держать себя в руках, а просто сдаётся, когда тело плавится под чужим сильным желанием. Аркаша двигается старательно, настойчиво держит на грани и не даёт кончить. Марин дрожит, бессильно жмурится и прячется в изгибе шеи, впитывая сумасшедше притягательный запах. — Это пиздец… пиздец, Аркаша, какой же пиздец, — шёпотом, растянув футболку на спине.       Аркаша усмехается и целует под челюстью, прямо по отросшей щетине, языком проскальзывает по шее, целует дальше, ниже, приятнее. Так влажно, медленно и невыносимо, что Марина прошибает снова, дрожью, так сильно, что он весь непроизвольно сжимается в знакомых руках, пытаясь уйти от крышесносно приятных касаний.       Настолько хорошо, что становится страшно от собственной реакции.       Губы к губам, грудь к груди и быстрые уверенные движения, доводящие до неутолимой слабости в покрывшихся мурашками бёдрах.       Как же унизительно легко исчезает контроль, когда дело касается Аркаши. — Посмотри, — просит едва слышно. Марин не понимает, почему слушается беспрекословно, моментально. Глаза в глаза — и ладонь крепче сжимает, большой палец привычно размазывает выделившееся, а Аркаша выглядит таким же теряющим рассудок, серьёзным, одурманенным.       Хочет по-настоящему, открыто.       Ещё один поцелуй, окончательно громкий стон, безумие. — Ар… Аркаш, боже-м… пожалуйста… — сбитое дыхание, голова кругом. — Ты не представляешь, как давно я хотел это услышать, — почти зло, рьяно. Марин всхлипывает.       Бёдра содрогаются. Он и так был на грани, и так едва держался на своих двоих, а Аркаша безжалостно добил. Чужая ладонь сжимает, вытягивает всё, чтобы без остатка, другая рука крепко держит, не позволяя скатиться на пол. Марин непроизвольно ведёт носом по вспотевшей шее, дрожит. Сердце колотится настолько быстро, что начинает подташнивать.       Шумный смех.       Марина накрывает ледяным ужасом.       Он дёргается, случайно врезается бедром в столешницу и, словив такой же испуганный взгляд напротив, замирает в ступоре.       Аркаша опускает его футболку, достаёт ладонь из штанов, цепляет влажное полотенце, висящее на одном из стульев, и, пока вытирает пальцы, шепчет. — Расслабься, смотри на меня, ничего им не говори. — Но какой у тебя план?       Голоса приближаются. — Просто доверься.       Маринов бегающий в панике взгляд даже не намекает на спокойствие и уверенность в Аркаше. Щелчок — загорается свет. — О, а мы вас потеряли, — слышится голос Богдана. Аркаша плавно смещается вперёд, почти полностью загораживая Марина собой, и лениво тянется за бутылкой, будто совсем ничего не произошло. — Ага, — кивает он, глядя на друзей через плечо. Лёгким щелчком о столешницу открывается пиво. Марин сглатывает вставший посреди горла ком, робко кладёт ладони ему на грудь, понимая, что всё равно никто не увидит, туда же прижимается щекой, от усталости слабеет на глазах. — А чего вы тут? Олеж, достань там ещё две, — кивает Богдан — вся кухня заполняется суетой и бесконечными разговорами. — Да так, вышли подышать, — пожимает плечами Аркаша, отпивает. — Ну и потрахаться конечно, — играет на опережение он. Марин жмурится, старательно успокаивает взбудораженное тело.       Часть компании ржёт, часть фыркает, смотрит с улыбкой.       Аркаша продолжает стоять вплотную, закрывает Марина от чужих глаз, одним взглядом спрашивает всё ли в порядке, предлагает выпить. Марин соглашается, понимая, что другого варианта заглушить сушняк нет.       Глоток, второй. Карие продолжают сжирать, хотеть, просить. Марин слабо вздыхает, выглядит откровенно вытраханно: расфокусированный взгляд, влажные яркие губы, подуспокоившееся дыхание, дрожащие на бутылке пальцы и пара растрёпанных прядей. В общем, явно они здесь не дышали, а очень даже трахались. — Поедем? — едва слышно, только для него. Марин сглатывает, возвращает алкоголь и прикрывает глаза: Аркаша рядом ощущается катастрофой, ни больше ни меньше концом света. — Нет, — срывается быстрее, чем он успевает подумать. Напряжение моментально вырастает огромной стеной, дыхание тормозит, в голове паника.       Аркаша поджимает губы, принимает ответ, но глаза его заметно поникают. Движется кадык. — Хорошо.       Этим вечером они расходятся рано. Марину чуть ли не физически больно смотреть на потерянного, разбитого Аркашу, но решить проблему сейчас сил нет, поэтому он просто избегает. Аркаша это понимает и уезжает раньше всех, незаметно.       Ночь заканчивается лишними стопками и воротом отвратительно жалких мыслей.       Они продолжают быть рядом и после этого. Да, меньше шуток, времени, проведённого вместе, улыбок, меньше трепета перед ожиданием следующей встречи и надежды, что всё это забудется. Да, больше тишины в чате, недоговорённостей, больше сомнений, мыслей, боли, но Марин не жалуется, мысленно надеясь, что всё это как-нибудь разрешится само собой.       Нихуя.       Избежав нескольких дружеских посиделок, Марин уже не может не прийти на очередную. Мольбы о том, чтобы Аркаша решил её пропустить, остаются неуслышанными.       И, блядь, встреча ещё хуже, чем могла бы быть.       Аркаша молчит, не здоровается, только кивает. В его глазах читается та знакомая отстранённость и пустота, которая сопутствовала каждый раз, когда Марин проёбывался. И сейчас проебался.       Вокруг комнаты заполнены парами алкоголя, жирной еды, попсовой музыкой, бессмысленными разговорами, тучей потных тел — и Марин впервые чувствует себя лишним.       Аркаша стоит неподалёку, но на него не смотрит, молча реагирует на комментарии, едкие шутки, только пьёт и пьёт. Бесконечно, бессмысленно до жути. Не тянется больше к нему, не садится рядом, не подбадривает, не продолжает его истории, почти не смеётся. То, что Аркаша уходит в тень, закрывается и перестаёт пытаться, ранит больнее всего.       Марин держит внимание компании на себе, рассказывая недавно произошедшую историю, но к середине понимает, что все внимают, кроме Аркаши. Он сидит в телефоне, отвечает кому-то и ноль реакции на слова друга. Вообще. Губы на секунду поддаются эмоциям: вздрагивают, но Марин быстро берёт ситуацию под контроль, рассказывает до конца, шутки вставляет, но мурашки уже пробежали по коже, а в груди неприятно тянет.       Когда Аркаша, отвлечённый на «интересные» рилсы, уходит на кухню, Марин рвётся вслед, не сразу понимая, что делает. Только остановившись в проёме, до него доходит, что он совершенно без понятия, что сказать.       Всё это время казалось, что между ними осталось хоть что-то так или сяк похожее на дружбу, на привязанность, незаметную связь, поэтому видеть, насколько Аркаша отстранённый и молчаливый, откровенно больно, ведь осознание того, что же он потерял, накатывает только сейчас.       Аркаша, фальшиво расслабленный, опирается поясницей о столешницу, листает что-то в телефоне, не поднимая взгляда. По его плечам стекает приглушённый рыжий свет от вытяжки, по очередной бутылке стекают капли, мятая футболка подчёркивает худобу.       Марин сглатывает.       Ему бы сейчас сказать что-то важное, объясниться, извиниться, по-человечески поговорить, спросить о самочувствии, о том, почему он замолчал тогда, почему перестал быть рядом настолько внезапно, почему перекрыл дыхание одним вечером, выключил всё, что было между ними, но в мыслях глупо пусто. — Ты много пьёшь, — шёпотом, обессиленно.       Аркаша усмехается себе под нос, но улыбки нет. — Серьёзно? — и поднимает взгляд, наконец реагируя на него.       Марин тут же тушуется, не будучи готовым к такому.       В карих напротив нет ни рваной надежды, ни жаркого желания, ни вспышки гнева — только вымотанность, отсутствие мотивации биться в запертую дверь и искать большего. — В смысле… нет, ну, я не это имел в виду. — А что?       Эмоции накатывают огромной волной. Марин совсем не знает, что ответить. Он не знает, почему отказался тогда, почему ждал сообщений, почему не искал повода быть рядом, сделать если не первый, то второй или третий шаг навстречу, почему ожидал, что Аркаша останется константой в его жизни и будет так же тянуться к нему, искать встречи, возможности побыть рядом.       Аркаша, подождав, возвращается к мелькающим коротким видео, делает глоток. — Расслабься, Марин, всё окей.       Становится хуже. Шаг, за ним второй, третий, пока между ними не останется меньше полуметра и Аркаша не посмотрит снова. Ни одного касания, только спрятанные в карманы джинс дрожащие от волнения пальцы.       Он получил то пространство, которого так жаждал, но какой ценой. — Но… всё нихуя не окей. Ты меня игнорируешь. — А ты хочешь, чтобы я ещё за тобой побегал? Того года было недостаточно?       Больно, но он прав.       Было бы проще, будь Аркаша разозлённым, вскипевшим, на крайняк уставшим, но он разбит, будто что-то важное разорвалось, когда Марину так хотелось балансировать между «случайно» и «по пьяни». — Заебало меня, что ты любишь меня только после того, как набухаешься и станет достаточно поздно, чтобы утром можно было забить на всё, — глядя прямо в глаза. Ком в горле, дрожь в голосе. — Просто… я не готов.       Губы Аркаши дёргаются. Он проводит ладонью по лицу, смотрит в пол. — Заебись, Марин. Просто ахуенно.       Секунда, две — достаточно для действия, но Марин стоит молча, пока в груди безостановочно режет.       Аркаша поджимает губы, понимающе кивает и оставляет недопитое пиво на столешнице. — Я поеду, наверное.       Марин игнорирует, как мокнут глаза.       Хочется же остановить, сказать хоть что-то нормальное за всё это время, попросить остаться рядом, поехать вместе, прижаться, поцеловать и, как в дешёвых драмах схватить за запястье, перестать всё портить, в конце-то концов.       Слова застревают в горле, сотни мыслей летят, и ни одна не останавливается, грудь сжимает, дыхание обрывается.       Аркаша стоит, смотрит ещё пару секунд, долго, упрямо, ждёт хоть слова, которое позволит остаться, будто есть ещё капля надежды. Марин опускает глаза. — Не нужно было и начинать всего этого, — сипло, отрешённо. Шаг в сторону. Марин не провожает его даже взглядом до двери, просто ломается, держится за столешницу, осознавая, что не стоило играться с чужими чувствами, только подумать и принять взрослое решение. Карие тормозят на оставленной бутылке, в пальцах колет, но он так и не решается взять.